Сказочки о необъятном и бездонном

На территории нескольких царств, в пределах нескольких государств бесчинствовал некогда Змей-Горыныч. И бесчинства его выражались не только в периодических поджогах деревень, разорении городов и испепелении мирных граждан. Любил этот несознательный сказочный персонаж полакомиться человечинкой, причем не простой, а благородной и желательно девственной. И крал для этого Змей окаянный царевен молодых. Относил к себе в пещеру-логово, где и употреблял в спокойной, домашней обстановке. И был народ, естественно, против такого поведения Горыныча, и в особенности властьдержащие родители бедных девиц. Да вот только изловить и покарать Змея никому не удавалось, ибо проворно тот уходил от любой погони и прятался настолько хорошо, что даже примерно никто узнать не мог, где же на самом деле расположено его жилище. Еще бы! Не мудрено дурить всех так ловко, коли ты о трех головах по рождению своему. Ведь, как говорится в народе: одна голова хорошо, две лучше, а три вообще зашибись! Вот только три головы и потребляют больше, чем одна. А значит, еды Горынычу требовалось очень много. И не то что бы, злодей испытывал хоть какой-то дефицит в полезных для него человеческих ресурсах, просто высокородная диета сделала из него законченного гурмана. Не мог Змеюка подколодная и недели прожить, чтоб не стащить очередную царевну. Но ведь царевны не кролики. Они так быстро не множатся. А лакомиться Горынычу уж очень полюбилось. Прям трясти его начинало, если не съест какую-нибудь благородную красну девицу. А каких-нибудь становилось все меньше. Оставались лишь вполне конкретные. Не самые, так скажем аппетитные. И одной из таких неаппетитных царевен была Василиса Худосочная. Девка вполне красивая, незлая и неизбалованная. Вот только тощая, как скелет. Одни кожа, да кости. Да еще и утверждала постоянно, что, дескать, толстая она на самом деле, что, то тут, то там у нее новые лишние отложения образовались и потому необходимо ей сесть на особую жиросжигающую диету. Придворные, конечно, такому поведению юной девицы дивились да посмеивались тайком, каждый раз, когда она начинала у зеркала вертеться, да по костомахам ладошками стучать, мол, недостаточно она постройнела пока. Родители Василисы напротив, поначалу всячески дочку отговаривали от похуданий всяческих, пытались образумить, доказать, что ее такую твердотельную никакой королевич в жены не возьмет. А позже, когда Горыныч в округе лютовать начал, одумались. Ведь если царевна такой худющей останется, то Змей наверняка на нее внимания не обратит. Вот только вариантов в итоге у огнедышащего смерда, с его запросами особыми, почти и не осталось. И наступил, в конце концов, тот день, когда унес Змей и Василису. Летит себе Горыныч под облаками, держит добычу, а сам лапищами своими прекрасно ощущает, насколько скудна нынче порция счастья его, змеиного. Можно даже сказать, что нет того счастья и вовсе, ибо веса девичьего совсем не ощущается. Грешным делом, в трех головах Горыныча даже мысль мелькнула, бросить царевну на дно ущелья, да и забыть, что была на свете. И уж сама Василиса-страдалица рада была бы исходу такому. Лишь бы не мучиться напоследок. Да вот только остановило что-то Змея, не разжал он когтей своих, да так и унес жертву свою к себе логово. Принес Горыныч царевну в пещеру, в уголке связанной положил, а сам ходит из угла в угол, поглядывает на пленницу, да размышляет, что делать с ней. Соображает на троих, так сказать. Думает, мол, выбрасывать смысла нет. Когда следующая девица подвернется теперь? Уже немного их в отчизне осталось. А на чужбине? На чужбине принцесс и баронесс хватает, конечно. Да вот только летать за моря долго, хлопотно и утомительно. Еще сильнее жрать захочется. Да и хватает за границею своих супостатов. Им ведь тоже наверняка есть хочется, и от того делиться с чужеземцем они вряд ли станут. Оглядел Горыныч Василису еще раз. Поднял на руки. Повертел. Общупал да обнюхал. Поморщился брезгливо. И вправду, кожа да кости. И что взять то с нее теперь? Суп сделать? Холодец? Так этим злодей завсегда по жизни наесться не мог. Да и для бульону нужно, по меньшей мере, три такие Василисы. А с одной навара точно не будет. Посмотрел Змей еще раз на свою пленницу. Худющая, бледная, от страха трясется. Прям котенок бездомный. Хочется обогреть и накормить от жалости… И тут осенило все три головы змеевы в один момент! Если нет дородной девицы под рукой, то значит надо ее сделать! Значит, надобно Горынычу Василису откормить, как следует. Как поросенка домашнего. Ух, она тогда вкусная, наверно станет! Ведь свое родное, собственноручно сделанное, так сказать, завсегда лучше. Положил Василису Горыныч в уголок обратно, а сам пулей из пещеры вылетел. Долго, или коротко его не было, а вернулся он через некоторое время с крупной коровкой подмышкой, злодейски присвоенной у какого-нибудь крестьянина. Далее Змей самолично животинку от страданий избавил, самолично разделал, разделил полученное мясо на порционные куски и приступил к готовке. Благо у такого персонажа все необходимое всегда под рукой: острые когти-ножи, шесть пар зорких глаз и огонек в душе, а точнее в пасти. Будучи не только знатным едоком, но прекрасным стряпчим, сказочный ящер стал ловко орудовать импровизированной посудой, сделанной из доспехов погубленных им богатырей, демонстрируя завидное мастерство и сноровку в области приготовления пищи. Меньше чем через полчаса по пещере змеевой разнесся чарующий аромат, хорошо приправленного, тщательно прожаренного мяса. Втянув воздух ноздрями, Василиса даже невзначай пустила слюнки, на миг, позабыв о своем незавидном статусе пленницы. Горыныч же, заприметив реакцию царевны, заметно приободрился, став периодически подмигивать девице и удовлетворенно кивать в сторону сковороды. Правда, зачем он делал это, не совсем понятно было. То ли хотел показать, что мол, вот почти все готово. То ли намекал, что в скором времени, возможно, подобная участь ждет и саму Василису. Во всяком случае, сама царевна, вволю насытившись ароматом готовящегося блюда, и немного опомнившись, напряглась, став испугано поглядывать в сторону хозяина логова. А когда, чуть позднее, Змей поставил перед ней угощение, разложенное на подносах, изготовленных из щитов неудачливых воинов, то и вовсе вжалась в стенку, всячески давая понять, что не собирается приступать к трапезе. Завидев такое неуважительное отношение к стараниям своим, супостат сильно рассердился и, пару раз полыхнув пламенем для страху, приказал своей гостье незамедлительно приступать к трапезе. А иначе говорит, мол, буду испепелять тебя, до тех пор, пока не обратишься маленьким угольком. Так что кушай, мол, царевна, поправляйся. А я буду кормить тебя до тех пор, пока в тебя лезть будет. Видя, что особых вариантов у нее нет, Василиса, нехотя, приступила к еде. Что ж, если уж и погибать, то погибать сытой. Бог с ними, с этими диетами! Какой от них теперь прок?! Взяла девица красная мясо с первого подноса, откусила небольшой кусочек, так, чтоб пробу снять, да обомлела. Никогда она прежде ничего вкуснее не пробовала. Горыныч то оказался не просто способным стряпчим, а настоящим кулинаром. Все было так хорошо приправлено, да так посолено умерено. А прожарено так, что мясцо во рту таяло. Жирненькое такое, откусишь, и сок аж брызжет в стороны. Не смогла сдержаться Василиса и торопливо съела первый кусок, едва не по уши измазавшись. А потом взяла еще, и еще, и еще, и еще… Пока целиком первый поддон не опустошила. Сидит довольная, сытая, даже улыбаться начала невольно. Животик поглаживает, который теперь слегка выпячиваться начал. Но только слегка. Так, что под подолом сарафана и не видать совсем. А Горыныч, меж тем, тоже довольный происходящим, подле пленницы своей расположился и смотрит за тем, что дальше будет. А дальше было вот что. Посидела немного царевна. Передохнула. Пару раз рыгнула, еще пару раз икнула и подтягивает к себе второй поднос. Смотрит на него оценивающе, думает, как много еще съесть сможет. Взяла очередную порцию мяса, не спеша съела. Затем следующую. И еще одну, и еще. И так, постепенно освободила Василиса и второе блюдо. Потом покосилась на ящера огнедышащего, мол, какая у него реакция будет. А супостат ухмыляется, да на еду кивает, дескать, что остановилась, красна девица, продолжай в том же духе. Вздохнула обреченно царевна, да делать ей нечего. И так и так, эта история для нее плохо кончится в итоге. Подползла пленница змеева к следующему блюду, уселась поудобнее и давай дальше объедаться говядинкой. Берет кусок, осматривает его перед поеданием тщательно, хмурится, кривит губки капризно, да потом зубками своими в мясо впивается. Откусывает и жует так, нехотя, сопит при этом громко, периодически охая, да ладошкой взмокшей торчащее под подолом пузико натирает. Так вот, кое-как, хныча, да кряхтя, доела с третьего подноса все мясо Василиса. Сидит теперь, вздыхает, глаза закатила. Лоб испариной покрылся. А животик округлился, так, что под одеждой виден стал. Осторожно наглаживает его девица, чувствуя, при этом, насколько ее желудок полон стал. Никогда прежде она так не сильно не объедалась. Никогда прежде, не набивала утробу свою. Думает царевна, ощущая тяжесть в животе неприятную, что как бы ей теперь от обжорства не скончаться в пещере этой. Вот анекдот тогда выйдет! Все царство смеяться будет! Украл Горыныч девушку, чтобы полакомиться ею, а она возьми да и помри от переедания! Смотрит Василиса, то в сторону своего мучителя, то на оставшиеся три щита с мясом. И смотрит так, умоляюще, вроде как, не может больше кушать. А змей только взгляд построже сделал, да угрожающе из ноздрей пламенем пыхнул. Лишний раз напомнил о том, что пленницу ожидает в случае, если она есть откажется. Скуксила плаксивое личико царевна, простонав мученически, да только что сделать она, может в ситуации этой. Лишь одно: полностью и беспрекословно подчиниться злодею, ее укравшему. Потянулась девица к четвертому блюду, взяла порцию мяса и принялась его поедать. Медленно так, лениво, глотает с трудом, тяжело вздыхая каждый раз. Ощущает она, как с каждым употребленным ею кусочком, утроба ее все сильнее наполняется. Растет давление неудержимо. Распирает изнутри, аж сил нет. Кажется, лопнет сейчас живот у Василисы, треснет по швам, как спелый арбуз. Тем более что к окончанию четвертой говяжьей горы, пузо девицы и вправду сделалось, как у брюхатой на сносях. Тугое, тяжелое, лежит оно большим шариком на ляжках царевны, да урчит утробно от перенасыщения. Положил ладонь на него, да страшновато становится. Поверхность с трудом проминается, а каждое маломальское нажатие отзывается тупой болью в набитом чреве пленницы Горыныча. Затолкала кое-как в себя остатки Василиса, упала на спину, лежит да извивается, громко постанывая, да отирая брюхо свое перекормленное. А оно куполом округлым торчит бойко кверху, заметно подол сарафана приподнимая, и покачивается пружинисто из стороны в сторону. Не может царевна есть уж больше. Наполнен ее миниатюрный желудок до краев. Да только еще два подноса с мясом остались. И змей огнедышащий рядом сидит, наблюдает, чтоб его гостья ничего съедобного не оставила. Заметил он, что Василисе тяжко стало, и мелькнула у него мысль в головах, а не закончить ли на сегодня откорм будущей жертвы. А то, чего доброго, и вправду либо помрет от обжорства, так и не набрав необходимого весу, либо лопнет, что тоже нехорошо. Да вот только, «растить» такими темпами пленницу Горыныч может очень долго. Сколько недель пройдет, сколько животины изловить придется, сколько готовить нужно будет! Нет! Надо все сделать, как можно скорее. Кормить Василису и ЧЕМ БОЛЬШЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ! Подошел Горыныч к невольнице своей, приподнял ее томно вздыхающую с пола, усадил поудобнее, так, чтоб живот девицы промеж ее широко разведенных ляжек улегся, и взял пятый поднос с говядиной. А Василиса посмотрела на супостата умоляюще и, едва не плача, причитает, мол, не губи, змей, ты меня, не потчевай меня боле. Уж нет места свободного в нутре моем. Скрипит оно от натуги. Вот-вот лопнет от перенасыщения. А супостат уже не в первый раз с высокородными девицами общается, знает, как они кокетничать, да капризничать умеют. То тут им холодно, то там мокро, то солнца нету, темно совсем. Не стал обращать внимания ящер трехголовый на жалобы пленницы и лишь угрожающе рыкнул, выпустив клубы дыма из ноздрей, да глазищами сверкнув злобно. Моментально замолкла Василиса. Лишь дышит судорожно, да смотрит испуганно на истязателя своего. Понимает, что грозит ей гибель неминуемая за неподчинение, а посему зажмурилась боязливо, да рот пошире открыла. Горыныч в ответ удовлетворенно улыбнулся и давай девушке в рот мясо пихать. Причем пихать быстро, не дожидаясь, пока она прожует, да проглотит. Попросту фарширует злодей бедняжку обкормленную, как курицу праздничную. А царевна лишь стонет надрывно, глаза выпучила, едва вздыхать успевает. Чувствует она, как лезет жареная говядина ей в глотку непрерывным потоком, а оттуда, подпираемая новыми порциями протискивается в распираемый чрезмерным давлением внутренним желудок. Все больнее и больнее становится Василисе. Уж с трудом терпит она боль, что одолевает ее набиваемую до отказа утробу. Не мычит уже девка, не стонет, а ревет. А пузень ее дуется от кормежки неумеренной, округляется все сильнее, тяжелеет постепенно. Уж стала она походить на бочонок, заполненный не просто до краев, а налитый, так сказать с горкой. А кожа на животе василисином натянулась, как на барабане. Тугая стала, чуть дотронешься, и скрипит потихоньку. И походит уже сама Василиса на беременную не одним чадом, а целым выводком. Подол сарафана с каждой минутой все сильнее приподнимается, постепенно оголяя бледно-розовый низ неумолимо растущего брюха девичьего. И уж гудит от неимоверного насыщения чрево царевны, уж грозит разорваться на мелкие кусочки, уж сигнализирует всеми возможными способами, что неспособно оно и грамма вместить лишнего, да только в этот, самый критический момент подошел конец трапезе. Все мясцо, до единого кусочка благополучно перекочевало в Василису. А точнее в ее непомерно раздувшееся, ставшее практически необъятным пузище. Аккуратно подняв на руки драгоценную пленницу, довольный результатом Горыныч перенес ее в угол, где уложил на шкуры животных, служившие ему подстилкой. Там, закормленная до умора царевна еще долго мычала от тяжести и причитала от ощущения чрезмерной полноты, грузно ворочаясь с одного боку на другой, и отирая свое необъятное, твердое, словно камень пузище. Позже, однако, она успокоилась и даже заснула. А хозяин пещеры постоянно подходил и проверял, дышит ли гостья его, не померла ли от обжорства случаем. На следующий день, едва солнце ясно выползло из-за горизонта, змей взял свою палицу боевую да вновь покинул логово, как и днем ранее, отправившись за провиантом для Василисы. Вернулся он уже после полудня. В аккурат, в тот момент, когда царевна очнулась от долгого сна и начала неуклюже дергаться, пытаясь подняться с драконьего ложа. Завидев вернувшегося Горыныча, девица невольно завыла, мученически закатив глаза, ибо мучитель ее вернулся с добычей, коей являлись пара молодых барашков и две упитанные крупные свинки. Понимая отчетливо, дело идет к повторению вчерашнего ужина, невольницей змеевой овладел страх неподдельный. Ведь затея эта не сулила ничего хорошего. И не то чтобы Василиса питала надежду тщетную. Понимала она прекрасно, что исход у нее один будет. Но до всего этого завершиться пленение девицы должно было либо съедением, либо испепелением полным. А тут на горизонте еще две альтернативы отчетливо замаячили: либо помереть от пережора грандиозного, либо взорваться от наполнения безмерного. И ни один из вариантов, бедняжку естественно не устраивал. Вот только воли выбирать у нее особой не было. Ведь Горыныч, ободренный успехом вчерашним, был явно настроен на продолжение банкета. И вот пока царевна размышляла об участи своей, змей трехглавый по-быстрому добычу свою разделал, замариновал, на шампуры насадил, да шашлычков наделал. И вновь по пещере распространился аромат неземной, от которого слюнки не просто ручьем, а рекой бурной течь начинали. И учуяв аромат этот, Василиса почти позабыла о состоянии своем, чрезмерно раздутом. Захотелось ей испробовать того, что ее мучитель приготовил. Присела она на лежанке, пузень свою между ног положила, обняла, насколько могла руками и стала ждать окончания кулинарного процесса. А ждать долго и не пришлось. Горынычу то три головы не запросто так даны были. Он сразу по три порции за раз делал, успевая где надо вовремя повернуть, где надо вовремя снять. В общем, в скорости, вновь предстали перед царевной несколько блюд. И на каждом гора аппетитного, благоухающего жирненького мяса, свиного да бараньего. И принялась тут девица красная кушать так, будто не было у нее днем ранее обжираловки колоссальной. Ринулась, так сказать, с места в карьер. Мыча от наслаждения и постанывая от тяжести увеличивающейся, ела Василиса без остановки, загребая жадно шашлык с подносов и отправляя себе в рот. А тем временем пузо ее, урча недовольно и подрагивая от полноты чрезмерной, расти продолжило, достигая постепенно совершенно противоестественных для нормального человека размеров. И уж умудрилась совершенно неимоверным усилием царевна одолеть три подноса с шашлыком, и уж не может она глотать боле, уже стоит еда у нее поперек горла. Раскраснелась вся. Дышит с трудом, Хрипит от сильной боли и громадного давления, разрывающего на куски бедняжку. А все хочется ей еще. Совершенно непонятно почему. Ведь еще чуток и лопнет наверно живот василисин. Не выдержит насилия над собой такого. А мясо лежит на оставшихся блюдах, пахнет соблазнительно так, прям призывает съесть его все без остатка. И взмолилась тут Василиса, совершенно неожиданно, повергнув ступор Горыныча. Говорит она, мол, змейчик ты мой, смилуйся, не лезет в меня уже. Не могу я глотать самостоятельно. А потому пихай мне в глотку все, что осталось. Да посильнее пихай, что не застревало где-нибудь по пути, а прямиком мне в живот отправлялось. А Горынычу только этого и надо. Оправившись от удивления, бросился он к своей пленнице и давай ее насильно начинять шашлыком. И начинил в итоге по самое не могу. Все втолкал, до последнего кусочка. Даже сок и жир и тот влил в глотку царевне. Нечего добру пропадать! А царевна раздулась, как дирижабль. Пузище непомерное стало. Даже сарафан высоко задрался. Настолько высоко, что пупок виден стал, что торчать словно шишка начал. А сам живот смотрится как покрасневшая от напряжения, невозможно тугая, метровая сфера. И сфера эта не скрипит, а гремит от переполнения. Вибрирует своей до невозможности напряженной поверхностью. Даже прикасаться страшно. Того и гляди лопнет. Василиса же лишь тихонько стонала, ибо была практически без сознания. Боли не ощущала, да и тяжести неподъемной тоже. Шок у нее случился пищевой. Ведь за эти два дня девица скушала столько, сколько не ела, наверно, за всю свою жизнь. Немудрено тут без чувств остаться. Уложил свою пленницу ящер огнедышащий на ложе обратно. Брюхо необъятное накрыл аккуратно и сам на боковую отправился. А поутру вновь на охоту ушел. А точнее улетел. Вот только по пути задержаться ему пришлось. Причем не пару-тройку часов, а на пару дней. Подстерегли Горыныча войска князя местного, и давай гонять супостата по окрестностям. Немало сил пришлось приложить змею трехголовому, немало палицей помахать своей, чтоб от погони избавиться, а когда избавился, наконец, то понял, что неприлично припозднился он. А ведь там, в пещере добыча его драгоценная одна одинешенька, Василиса. Да и к тому же некормленая совсем. Как она там? Не дай бог, растеряла все, что могла приобрести. Обернулся Горыныч ветром быстрым к себе в пещеру и видит, что не похудела его гостья вовсе, а наоборот, усвоив все съеденное, заметно раздобрела во всех возможных местах. Распухла попа Василисы, раздались вширь бока и бедра, налились, словно две спелые дыни груди, округлились икры и плечи, порозовели, став похожими на два спелых яблока щечки. Да и сарафан больше не висел бесформенным балахоном, а так, достаточно плотно обтягивал раздобревшие прелести царевны. В общем, была это уже не доходяг совсем, а настоящая, кровь с молоком, молодая бабенка, которая у любого нормального мужика одеревенение ствола вызвала бы. Ну а в случае с Горынычем сильное желание полакомиться лично взращенной им добычей. Вот только, посмотрев на преобразившуюся царевну, змей вдруг подумал, что раз добился он успехов таких, то может попробовать преумножить счастье свое, покормить пленницу еще, сделав ее куда круглее и аппетитнее прежнего. Порешив это между своими тремя головами, покинул Горыныч пещеру свою снова, отправившись за пропитанием для Василисы. А сама Василиса, будучи запертой в пещере, надо сказать, не особо страдала эти пару дней от голода. У организма ее работы было предостаточно. Еще бы! Столько калорий получить! Однако, усвоив все съеденное, тело девицы не только в габаритах своих преумножилось, но и в потребностях. Как говориться, чем больше ешь, тем больше хочется. Вот и царевной, в итоге, овладела жажда неуемная. Жажда к поглощению несусветного количества пищи. И от того, когда вернулся змей трехглавый с добычей в свое логово, Василиса даже обрадовалась невольно. Смотрит жадно на мясцо, которое Горыныч для нее старательно готовит, облизывается, да хищно так глазами поблескивает, а у самой в животе урчит так, будто она медведя целиком проглотила, причем, только, что проснувшегося от спячки зимней. И лишь едва успел хозяин пещеры разложить подносы, с дымящимися, свежеприготовленными яствами, как набросилась на них царевна, словно не ела до этого, по меньшей мере, неделю. Мычит от удовольствия девица красная, за обе щеки жратву запихивает, даже пережевывать не успевает. Глотает куски почти целиком, давится, кряхтит, да постанывает от ощущения стремительного насыщения. А пухлый, размягчившийся, словно подошедшее дрожжевое тесто, живот невольницы, тем временем, также стремительно расти начал. Пучиться во всех направления, округляется, твердеет постепенно. Уж, вновь громадный стал, как пару дней тому назад. Лежит между пополневших ляжек Василисы громадой необъятной и угрюмо бурчит так, будто недостаточно ему, будто еще добавки требует. Прикоснешься к нему и понимаешь, что не такой и тугой он вовсе. Не как камень. Легко так ладошкой продавливается, а значит, есть еще в утробе девичьей место свободное. Да и сама хозяйка пузища это понимает, а потому есть продолжала без остановки, покуда все подносы не опустошила. Причем в этот раз самостоятельно. Без какой-либо посторонней помощи. Подивился прыти такой Горыныч. Даже крякнул хором, завидев, каким громадным живот его пленницы сделался. Лежит шар эдакий, слегка сплющился под своим весом, бледно-розовый такой, почти сажень в ширину. А сарафан василисин обтянул это брюхо, как на барабане и потрескивает каждый раз, когда царевна глубоко вздыхает. Того и гляди, по швам разойдется. И вообще в одежде телу девичьему место явно недостаточно стало. Титьки опухшие выпирают из выреза двумя полушариями, прям так вывалиться и норовят. А попа вслед за ними, полушариями куда большего размера, снизу, из-под одежды выглядывает. А сама Василиса томно постанывает, ладошками взмокшими, не то от переедания, не от наслаждения, свое неимоверно раздутое достояние наглаживает и носом клюет понемногу. Ведь как в народе говорится, животик наполняется, а глазки закрываются. Вот гостья змея трехголового заснула в итоге. Развалилась на лежанке, дрыхнет, то ли на спине, то ли на боку лежит, непонятно. Пузень то вон, какая откормленная! Не только вперед раздалась, но и вверх, и вниз, и вширь. Даже сзади ее прекрасно видать. Спит, короче, сном ангельским царевна. И уж не Василиса она Худосочная, скорее Василиса Необъятная. Смотрит на нее Горыныч и слюнями захлебывается. Эвон, как девка подросла то! Такая аппетитная стала. Не то, что несколько дней тому назад была. Кожа, да кости. Но взял себя в руки ящер огнедышащий. Рано еще, говорит он себе, пусть добыча еще немного подрастет. Пусть еще пухлее станет. Вот тогда-то Горыныч и попирует. Вот тогда-то он и полакомится. Прилег змей рядышком с пленницей и так нежно ее пузо огромное хвостом обвил, будто ребенок в постели игрушку обнимает. Да и сам заснул быстро. Проснулся Горыныч на следующий день, как обычно и, покуда гостья его не пробудилась и заодно голод ее, из логова наружу выскользнул, на очередную охоту. А к вечеру, вновь наготовив мясных блюд всяких, стал Василису потчевать. И Василиса покорная такая стала. Не отказывается. Напротив, даже рада такому откорму ежедневному. Жрет девица, как не в себя, раздувается от огромного количества еды, да толстеет постепенно. Уж сарафан тесен стал. По швам расходится, трещит беспрестанно, все больше девичьей плоти распухшей оголяя. И так прошел еще один день. А за ни еще один. Прошла неделя. Вторая к исходу близится. А Горыныч все неустанно пленницу кормит. Уж до того раскормил, что совсем округлилась девица красная. Раздобрела так, что одежда разорвалась окончательно на лоскуты. Осталась Василиса голой совсем, но при этом невероятно довольной. Кушает царевна, объедается неумеренно. Раздувается ее пузо просто неописуемо. И с каждым разом все вместительней становится. И вместе с тем повышается аппетит девичий. Недостаточно уже одно захода Горынычу, чтоб невольницу насытить. По два раза летать стал. И уж не отдыхает совсем. То снаружи добычу какую разыскивает для царевны, то кашеварит неустанно и постепенно злится внутренне на Василису. Уж слишком много сил у него эта особа отнимает. Уж выдыхаться гад начал. А Василиса раздулась от обжорства своего, как гигантский дирижабль. Сидит в углу, почти всю лежанку занимает, пыхтит, пузень свою непомерную оглаживает, да требовательным тоном покормить ее просит. А змей что, в слуги ей нанимался что ли? Обнаглела пузатая девка совсем! Плюнул в итоге супостат, даже кормить пленницу очередной раз отказался. Съем ее, думает. Теперь уж точно съем. Пусть пару деньков посидит, переварит все, усвоит, как следует, еще чуток прибавит и можно готовить ее к употреблению. Лег с этой мыслью Горыныч спать, прям посередь бела дня, да отключился сразу, бедняга. Притомился совсем. Лежит спит сном беспробудным, похрапывает, смотрит сны всякие, про то, как он Василису готовит к поеданию, какие разнообразные блюда из нее делает. И спал он так долго ли, коротко ли, да только приоткрыв глаза свои, понял, что не то что-то с ним. Повертел головой и ужаснулся Горыныч. Лишь одна функционирующая голова у него осталась. Две другие валяются рядышком с проломленными черепушками, а подле них царевна. Стоит с палицей змеевой в руках, покачивается, пузень свою необъятную, тугую на пол перед собой уложила. И уж неизвестно, как девка эта свое тело раздутое от полу оторвать смогла, да как с горынычевым орудием управилась так ловко. Видимо кормление обильное придало Василисе силушки немереной. И вот теперь стоит она у изголовья супостата огнедышащего и над головой палицу занесла. Раз ты, Горыныч, меня кормить не хочешь, говорит девица красная, на охоту лететь не желаешь, то я сама себе пропитание добуду. Уж очень, мол, кушать хочется. Прям желудок крутит, невозможно. И хотел, было ящер трехглавый вскочить, отпрянуть в сторону, да среагировать не успел. Опустила Василиса дубину своему мучителю, да прямиком на темечко, став последним живым существом, что в своей жизни змей огненный увидел. И тут стоит сделать отступление небольшое, дабы сказку нашу к финалу подвести логичному. Дело в том, что помимо ненасытной Василисы и гурмана Горыныча, жил-был на свете еще и королевич Елисей. И была когда-то у него невеста, тоже царевна. Да только пала она, к сожалению, жертвой изощренных кулинарных пристрастий огнедышащего злодея. И с тех пор бедного юноши замкнуло будто. Взял он фамильный меч-кладенец, да нерушимый щит и покинул дворец батюшки родного, став бродячим драконоборцем. И за все время пока Елисей странствовал немало он ползучих, летучих и прочих гадов побил. Одного лишь злодея он никак сыскать не мог, Горыныча, убийцу возлюбленной его. Никак королевич не мог логово ящера обнаружить, дабы прикончить злодея прямиком у него на дому. И вот однажды прослышал юноша о том, что враг его заклятый в который раз активизировался, украв очередную царевну, некую Василису, в народе прозванную Худосочной. Сорвался с места добрый молодец, поскакал прямиком к убитым горем родителям. От отца Василисы узнал о том, где и когда была украдена супостатом девица, а также прознал он об облаве на змея лютого, устроенной одним из местных князей. Сопоставил все данные драконоборец у себя в головушке ясной и смог таки понять, где горынычево жилище найти можно, так сказать, обитель зла. Не медля ни секунды, отправился Елисей в путь, в глубине души надеясь спасти хотя бы одну из пленниц ящера огнедышащего. Долго ли, коротко ли, следовал обозначенной дорогой королевич, да привела она его в итоге к пещере, запрятанной высоко в горах, вершины которых постоянно тучами закрывает. Спешился юный богатырь, обнажил оружие свое и смело ступил в пасть пещерную, навстречу судьбе своей и погибели змеевой. Не прошел Елисей и десятка шагов, как слышит из недр горных раздается рев страшный, надрывный такой, эхом рокочущим по каменным пустотам прокатывающийся. Вот он, супостат, добрый молодец думает, сидит у себя в логове, рычит. Наверно, почуял меня, к бою готовится. Да ничего тебе, гад ползучий, встреча со мной не сулит хорошего. Прикончил я немало твоих родственников. И тебя на тот свет отправлю. Сжал крепче рукоять меча королевич, щитом получше прикрылся, и смело дальше пошел. И чем ближе он к цели своей становился, тем отчетливее голос врага его слышался. Да только вот какая штука любопытная происходить в итоге стала. Постепенно рев Горыныча как-то истончался, становился менее грубым, менее гулким и утробным, похожим то ли на плач, тот ли на стенания женские, то ли на причитания. Показалось Елисею подозрительным это, и решил он быть осторожнее, начав двигаться как можно тише. Подкрадусь, думает, к злодею незаметно, погляжу для начала, что делает он, чем занимается. Вдруг прям сейчас свою очередную жертву мучает. Василису, например. Взял себя в руки юноша, разум свой и сердце охладить попытался и стал продвигаться дальше, понемногу приближаясь к логову зверя. И вот, достигнув, наконец, залы просторной, то есть места где грот каменный значительно расширялся в размерах, притаился Елисей за валуном, что проход наполовину закрывал, да выглядывать стал осторожно. Выглянул очередной раз, да едва не матюкнулся от увиденного. Никаким Горынычем здесь и не пахло! Точнее пахло, конечно, но самого змея не было. Были лишь тщательно обглоданные косточки его, аккуратно в кучку сложенные. А подле этой самой кучки, в углу, нечто гигантское, округлое. Эдакая сфера, розового цвета, не меньше двух саженей во всех направлениях. Лежит она на каменном полу, поблескивает в свете костра и медленно так пульсирует. То вздыбиться, заметно вспухнув, то обмякнет слегка. И каждый раз громко скрипеть начинает, будто вот-вот взорвется. Покинул Елисей укрытие свое, тихонько приблизился к неведомому шару и попробовал до него дотронуться. Едва положил он ладонь на гладкую, слегка влажную поверхность этого неизвестного объекта, как тут же в испуге отскочил в сторону. То ли почудилось юноше, то ли правдой оказалось! Сфера эта живая была. Из плоти и крови состоящая. Теплая на ощупь, едва заметно шевелящаяся, и неимоверно твердая. А в нутре ее будто процесс какой-то идет, будто неустанно бурлит что-то. Да и к тому же, откуда-то с другой стороны этой сферы доносился стон женский, да тихий голос охрипший, будто жалуется кто сам себе. Решил королевич обойти громадный шар по периметру, дабы разузнать, наконец, что к чему, и на полпути увидал такое, отчего и вовсе дар речи потерял. Оказалось, что обнаруженный юношей предмет непросто живой был, не просто из плоти состоял. Был он частью неотъемлемой девицы, милой лицом, но необычной полной телом и отчего-то неописуемо раздутой. Увидала добро молодца незнакомка, встрепенулась, заулыбалась даже. Говорит с отдышкой, едва слышно, мол, Василисой ее зовут (то есть той самой Худосочной), что держал ее в плену Горыныч, что перекармливал ее этот зверюга, готовил, так сказать к будущему поеданию. Да только партия эта внезапный эндшпиль в конце получила. Невероятно оголодавшая, привыкшая за пару недель к чрезмерной объедаловке царевна слопала своего мучитель самолично, отчего, собственно и вспухла до таких невероятных размеров. Едва даже не лопнула от столь чрезмерной загрузки собственного брюха. Выслушал Елисей рассказ девицы красной, отошел понемногу от удивления своего, да стал кумекать, как ему Василису из логова змеева обратно ко двору царскому транспортировать. И уж не был бы юноша в охоте на драконов столь удачен, кабы не выдумал в итоге плана гениального. Правда в чем он заключался и как собственно в пространстве перемещение пузатой царевны происходило достойно отдельно рассказа. А мы скажем в общих чертах так, доставил девушку богатырь к родителям обратно, вызвав у них причудливую смесь безумной радости и удивленного испуга. Покидала то дом дочка худющей, а вернулась, многократно преумножившись в толщину, да обзаведясь при этом аппетитом немереным. И как не предлагали спасителю Василисы стать ее мужем, а совместительству наследником престола, не согласился королевич. Ну, во-первых, царство у Елисея и свое было, от папки доставшееся. Во-вторых, род змеевый еще на свете белом оставался, а значит, была у драконоборца работа ратная и по сему ждала его дорога дальняя. Ну, и, в-третьих, наконец, было то, в чем Елисей признаваться никому не хотел. Выслушав рассказ Василисы о ее пленении и тщательно все обдумав, добрый молодец невольно испугался. Ведь если даже и допустить его женитьбу на раздутой, ненасытной царевне, то означало это жизнь в вечном страхе. Ведь сегодня вечером ты мог лечь спать снаружи, а завтра проснуться уже внутри необъятного пузища своей вечноголодной супруги.