совершенство

Ньют был совершенством. Начиная от кончиков золотистых волос, длинных изогнутых ресниц и поразительно глубоких темных глаз и других внешних факторов и заканчивая его добротой, храбростью и силой духа. Ньют — самое идеальное, самое прекрасное создание из всех, что видел Томас в своей жизни, больше походящее на неземного ангела, чем на обычного человека из плоти и крови. Ньют — произведение искусства, которое нужно было поставить за стекло и любоваться, затаив дыхание. И он никак не заслуживал оказаться в чертовом Лабиринте, полностью теряя веру в себя и остальных и тихо плача каждой ночью, умоляя кого-то помочь им выбраться из этого надоевшего до тошноты места. Томас слышал его сдавленные всхлипы и каждый раз с трудом давил порыв подняться и обнять Ньюта, покачивая как ребенка и утешая. Именно тогда Томас и пообещал себе, что найдет выход из Лабиринта. Ради Ньюта, ради этого прихрамывающего чуда, что звало его «Томми» и усмехалось так мягко, что колени дрожали и бросало в жар. К нему хотелось прикоснуться, его хотелось поцеловать, и эти мысли пугали Томаса. Ньютом хотелось обладать, обладать как самым ценным сокровищем. Но пока что Томасу хватало лишь этих нежных улыбок и неуловимых, но обжигающих похлеще кипятка взглядов было более, чем достаточно. Вбегая в закрывающийся Лабиринт, чтобы спасти Минхо и Алби, он невольно обернулся и заметил, с каким отчаянием глядит на него Ньют, беспомощно протягивая руку вперед, словно он пытался удержать его, и сердце Томаса запело, и разом стало так легко, словно он попал не к чудовищам, вот-вот готовым проснуться и растерзать его на куски, а к милым пушистым котятам, трущимся о ноги с мурлыканьем и попискиваниями. И как он был счастлив, до безумия счастлив, когда вернулся обратно живым со столь же живыми Минхо и Алби, а Ньют кинулся ему на шею, сыпя проклятиями и шипя сквозь зубы что-то про его глупость и безрассудную отвагу. Для Томаса любое слово, произносимое этим хрипловатым голосом, было самым лучшим комплиментом на свете. Неожиданно приехавший ящик с темноволосой девушкой с изумительными синими глазами, назвавшей одно-единственное имя, и записка, приложенная создателями, в которой говорилось, что она — последняя, а также непонятная жидкость в шприцах с выгравинной надписью ПОРОК поразили до глубины души весь Глэйд и Томаса в том числе. И он с тщательно скрытым удовольствием наблюдал, какие злобные и ревнивые взгляды Ньют метал на эту Терезу, пока она болтала с Томасом, рассказывая, что почему-то помнит его. Когда, вколов себе яд гривера, он корчился на земле от боли, чувствуя, как туманится разум, затягиваясь плотной серой пеленой, он упорно смотрел на Ньюта, лицо которого было перекошено от ужаса, и думал лишь о том, насколько он красив. Очнувшись, Томас искал глазами только его, желая поделиться увиденным, и был так рад, когда Ньют, прихрамывая, примчался к нему и обеспокоенно стиснул руку, внимательно слушая его рассказ и растерянно хмуря брови, все еще настолько красивый, что сердце щемило. Томас упорно искал и искал выход из Лабиринта, уходя все дальше и дальше, пропадая там целыми днями и уставая до смерти, и тот день, когда он разгадал его загадку, стал лучшим днем в его жизни, потому что Ньют обнял его так ласково и нежно, как никогда ранее, и показалось, что на секунду в его взгляде промелькнуло какое-то затаенное желание. А возможно, это являлось плодом бурной фантазии Томаса. Он не знал наверняка. Сражаясь с гриверами за выход из лабиринта, Томас чувствовал, как рвано бьется его сердце каждый раз, как их жала скользят в опасной близости от Ньюта, и думал лишь о том, что должен вытащить его отсюда живым и невредимым. Оплакивая Чака, он впервые прогнал все мысли о Ньюте и глухо стонал от невыносимой боли, пронзающей его изнутри похуже сотни ножей. А потом Ньют взял его за руку, привлек к себе и обнял, так мягко и аккуратно, что Томас позволил себе прильнуть к его груди и расплакаться, утыкаясь носом в его хрупкое плечо. Убегая от зараженных в заброшенном здании, где они спрятались от ПОРОКа, Ньют случайно запнулся и упал, растягиваясь на полу, и Томас испугался настолько, что без раздумий развернулся и торопливо помог ему подняться, после чего они, держась за руки, кинулись прочь, и ощущение чужих теплых пальцев в ладони сводило с ума. Когда их новая знакомая, Бренда, попыталась поцеловать его, одурманенного какой-то настойкой, в непонятном притоне сумасшедших, он отшатнулся и рассеянно прошептал: — Ты не он. И даже расширившиеся от изумления глаза Бренды не остановили его от позорного побега. Та в итоге оказалась неплохой девчонкой, однако и она не могла дать ему то, что давал Ньют. Она не была тем самым совершенством, которое он так жаждал. Предательство Терезы, выступившей вместе с Авой и Дженсоном, сильно ударило по Томасу: он не мог поверить, что эта девушка выступила на стороне врагов. А ведь она вела себя так мило. Однако рядом с ним все еще сражался Ньют, и осознание этого поддерживало Томаса, давая силы бороться за жизнь. Его произведение искусства с растрепанными волосами в ужасе наблюдало за тем, как уводят Минхо, а его пальцы крепко, до боли сжимали запястье Томаса, и жался он к нему так сильно, будто бы боялся оказаться на месте захваченного врагом друга. А Томас прижимался в ответ, смаргивая слезы бессилия с ресниц. С помощью Винса они атаковали поезд, везущий похищенных имунных в последний город, в здание ПОРОКа, и как же горько было разочарование Томаса, когда он обнаружил, что Минхо нет среди них. Но Ньют выглядел настолько убитым, что он загнал собственную печаль поглубже и обнял его, зарываясь носом в светлые спутанные волосы. А тот покорно прижался к нему, прикрывая глаза. Плечи его дрожали. Выжившему Галли Томас сперва хотел набить морду, но Ньют одним твердым взглядом остановил его, и он повиновался. Нельзя было противиться этим карим глазам. А когда Тереза согласилась им помочь, он долгое время не верил в ее благие намерения, однако Ньют глядел на нее с такой надеждой, что он затолкал все сомнения и медленно кивнул, доверяясь девушке. Спасение Минхо позволило почувствовать сладкий вкус победы. Черные вены на белоснежной коже Ньюта оставили горький привкус на языке. Томас не мог поверить, что в один момент губы Ньюта, отравленного ядом гривера, впечатались в его, и он поцеловал его так жадно и голодно, словно в последний раз, обхватывая лицо руками и прижимаясь вплотную, так тесно, так близко... А потом он попросил убить его, и все рухнуло, рассыпавшись на сотни обломков. Это и правда был первый и последний раз. И Ньют никак не должен был умереть в луже крови, содрогаясь на руках Томаса и беззвучно плача от боли. Томасу тогда показалось, что мир покинул не просто Ньют: мир покинуло все светлое, что в нем было. И осталась лишь темнота. Липкая, густая, убивающая. И даже горящее ярким пламенем здание ПОРОКа не разгоняло ее. Томас до сих пор бродил в этой непроглядной тьме с пустым, безжизненным взглядом, а ночами шел к морю и, слушая его умиротворяющий шелест, перечитывал трогательное, пропитанное невысказанными чувствами письмо, спрятанное в подвеске, сжимал ее в ладони и с тоской вспоминал свое любимое совершенство, что каждый раз улыбалось ему с неба, усыпанного мерцающими звездами, и безжалостно рвало измученное сердце на куски.