Монохромный лес

                    Антон сидел за столом, придвинувшись ближе к настольной лампе, словно искал защиты в её хрупком, янтарном свете, который боролся за выживание, пытаясь пробиться сквозь ярость метели, терзавшей мир за окном. Снег, словно обезумев, ожесточённо хлестал по стеклу, порождая гнетущее предчувствие осады. Казалось, что дом был окружён не просто стихией, а живой, невидимой сущностью, исполненной враждебности и стремящейся просочиться внутрь.       В альбоме, что лежал на деревянном столе, девственно белел очередной нетронутый лист бумаги - безмолвное, невинное пространство, что издевательски подчёркивало творческий упадок юноши. Несколько смятых, лежащих на самом углу листов лишь сильнее мозолили глаза. Антон отчаянно пытался запечатлеть на очередном рисунке Стасю. Её образ, обычно такой чёткий, такой осязаемый, в этот вечер неуловимо ускользал, расплывался в призрачном тумане сомнений, отравленных словами Тихонова. Было сложно сосредоточиться на грации линий, когда в голове роились мысли осиным выводком.       Неуверенно, словно боясь спугнуть ускользающую музу, школьник касался бумаги грифелем карандаша, тщетно пытаясь уловить трепет знакомого взгляда, нежный изгиб губ, едва различимую россыпь веснушек на щеках. Но вместо этого на листе рождалась лишь жалкая карикатура, искажённая тревогой и внутренним разладом. Линии выходили нервными, дрожащими, словно отражали сумбур и смятение в израненной душе Петрова. Он стирал, перерисовывал, вырывал и сминал лист, начинал заново, но каждое новое усилие лишь усугубляло очередную неудачу.       В изнеможении он отбросил карандаш, чувствуя, как в затылке нарастает тянущая головная боль. Мысли, словно назойливые мошки, снова и снова возвращались к Хозяину Леса и тем словам, что парень услышал в участке. Антон отчаянно пытался отмахнуться от зловещих слов участкового, убедить себя, что это всего лишь бред, очередная злая сказка, придуманная для маленьких детей, лишь бы те не уходили в лес. Но в глубине души, словно ядовитый сорняк, укоренилась тревога, крошечное зерно сомнения, посеянное уверенным тоном Тихонова.       Антон судорожно закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ лесного стража. И вот, сквозь пелену воспоминаний, перед ним начинал вырисовываться образ: высокий, гордый стан, взгляд не злой, не жестокий, как с такой уверенностью твердил участковый, а скорее пронзительно печальный и уставший. В глубине этих древних, янтарных глаз читалась вековая и какая-то глубокая, невыразимая тоска, словно он оплакивал нечто давно утраченное. Школьник не видел в Козле кровожадного монстра, не замечал за ним хоть что-то, что могло бы хоть как-то очернить лик. Конечно, поначалу и он сам испугался неизвестности, что таило это существо и чащоба, но ведь теперь всё было ясно и понятно. Теперь было не так страшно шагать вдоль леса или по натоптанной тропе до проселочной дороги; теперь кошмары, терзавшие больное сознание, терялись возле жара лесного костровища, глохли за звонким хохотом рыжей подруги и под мерным взором её покровителя.              В комнате, наполненной запахом старой древесины и пыли, теперь витало что-то ещё, неуловимое, ускользающее от сознания, едва различимое. Запах лесного холода, влажной земли и прелых листьев. Словно Хозяин Леса, призрачный, всемогущий и огромный, присутствовал сейчас здесь, рядом, стоял за спиной парня, в этой маленькой комнатке. И Антон ощущал его незримое присутствие, как холодное дыхание на коже, как тихий шёпот снегопада на улице.       Бессильно опустив руки, юноша поднялся со стула медленно подходя к окну. Прижался лбом к холодному стеклу, стараясь успокоиться, очистить разум от навязчивых образов. Но чем больше он старался, тем сильнее они овладевали им. Петрову казалось, что в яростном танце снежинок он видит чьи-то искажённые лица - то ли строгие и печальные родительские, то ли нежное и лукавое Стаси, то ли незнакомое бледное растерзанной девушки, которую видел в лесу совсем недавно. Лица сменяли друг друга, перетекали одно в другое, словно в кошмарном калейдоскопе, окончательно доводя до сумбура. И каждое из них, казалось, шептало имя парня, звало его вглубь леса, в ледяную тьму.       Отвернулся, вновь рассматривая знакомую комнату. Всё было на своих местах: книги на полке, горшок с кактусом, рисунки, приколотые к стене. Но что-то, казалось, нарушало привычный порядок, словно в знакомом пейзаже появилась едва заметная трещина. Лишь немного погодя стало ясно, что же тревожило взгляд художника, чего он не замечал ни днём, ни в течении всего дня. На полу, у самой двери, лежал небольшой клочок рыжей шерсти. Маленький пушистый комочек, словно выпавший из чьего-то тёплого воротника. Мягкая на ощупь, с лёгким рыжеватым отливом, как отблески заката на осенних листьях. В голове тут же промелькнул образ знакомой лисьей маски. Той самой, которую он с улыбкой на лице встречал в лесу или в посёлке, под пеленой утреннего сумрака.       А после перед глазами зарябило, замельтешили чёрные мушки, заставляя юношу несколько раз проморгаться, прежде чем картинка вновь не приобрела привычную ясность. И вместе с лёгким наваждением, казалось, пропало всё то, что так упорно навязывал разум: и странный лесной запах, и лица в белоснежной пелене снегопада, и даже клочок янтарной шерсти, что только что покоился в ладони. "Спокойно. Просто разыгралось воображение. Нужно поспать..." – прошептал внутренний голос Антона. Всё же уставшим, с чехардой вместо мыслей искать рациональное решение происходящего было глупо. Да и усталость последних дней давала о себе знать.       Выключив лампу, Петров подошёл к кровати и залез под одеяло. Однако, перед тем как заснуть, он всё же не удержался и украдкой посмотрел в сторону двери. В темноте ничего не было видно, но ему казалось, что что-то маленькое и неосязаемое светится слабым призрачным светом у самого порога.

***

      И вновь вереница серых будней тянулась предательски медленно и скучно. Каждое новое утро школьник буквально заставлял себя подняться с мягкой кровати, которая манила остаться в укрытии до скончания времён, собраться в школу, натянуть на лицо подобие беззаботной улыбки, чтобы не вызывать ненужных вопросов у родителей, чьи взгляды, казалось, стали более пристальными и тревожными. В школе он, словно опытный актёр, старательно делал вид, что внимательно слушает монотонный голос учителей, автоматически отвечал на вопросы, даже несколько раз неуклюже шутил с одноклассниками, хотя в голове, словно заезженная пластинка, крутились сказанные участковым слова. Впрочем, лишь утром, спросонья, разум юноши был чист от всяких сомнений и раздумий, но лишь до тех пор, пока покрытые лёгким слоем снега ботинки не касались школьного порога.       И с каждым днём становилось всё более неразборчивым, от чего же Антон нервничает, почему закрывается в раздумья, не обращая внимания ни на что другое. Всё же слова участкового по-немногу становились всё менее убедительными. Однако избавиться от ощущения какой-то неясной тревоги не удавалось. Она пиявкой вцепилась в своего носителя, отчаянно не желая отпускать. И вместе с тем появилось и иное, не менее странное чувство.       В этом фарсе, среди гула голосов и привычной школьной суеты, возникало ощущение, что за парнем кто-то неотступно наблюдает, словно невидимый хищник. Петрову казалось, что он физически ощущает на себе чей-то пристальный, изучающий взгляд, сверлящий его спину и прожигающий насквозь. По телу начинали проскальзывать мурашки, пальцы и ладони становились холодными, а сердце судорожно сжималось от волнения. Школьник украдкой, словно вор, оглядывался по сторонам, пытаясь выявить таинственного наблюдателя, определить источник своего необъяснимого беспокойства, но вместо далёкой, едва уловимой тени или сумбурного, незнакомого образа видел лишь обычные лица одноклассников, погружённых в свои мелкие заботы и увлечения, которые сейчас казались такими далёкими и неважными.       Их беспечность казалась ему почти кощунственной, словно они не понимали, не видели и не чувствовали того, что видел и чувствовал их одноклассник. Словно не замечали странные и необъяснимые вещи, ускользающие от внимания: то едва уловимое движение за замерзшим окном, точно кто-то крадется за пределами школы, наблюдая за каждым шагом его обитателя; то тихий шепот, доносящийся из темного угла коридора, словно этот кто-то уже проник за кирпичные стены и пытается что-то сказать, но боится быть услышанным.       Стараясь отогнать наваждения, школьник раз за разом повторял себе, что это просто его разыгравшееся воображение, уставшее от недосыпа и тревожных мыслей. Пытался отшутиться, представляя, как на это среагировала бы знакомая плутовка. "Ну ты даёшь, Петров! – наверняка проговорила бы она, лукаво прищурив свои серые глаза. – От бабайки в коридоре шарахаться - это уже паранойя". А после прозвучал бы знакомый, и такой родной смешок, от которого бы не удержался уже и сам юноша, тоже улыбаясь. И ведь действительно, пожалуй этого смешка ему и не хватало за последние несколько дней. Казалось, они со Стасей даже никак не пересекались, ни в школьных коридорах, ни ранним утром на лесной тропинке или на просёлочной дороге. Оставалось уповать на то, что плутовка не забыла про приглашение, и в выходной день явится в одинокое домишко на самой окраине посёлка.       А потому, после школьных будней, юноша с удвоенной энергией помогал по хозяйству, стараясь занять себя чем-нибудь полезным, отвлечься от навязчивых мыслей, попутно готовя скромное жилище к приходу гостьи. Мыл посуду, с остервенением натирая тарелки до скрипа; протирал пыль, от чего вечерами в комнатах витал лёгкий аромат влажной древесины, старался разгрести завалы ненужных бумажек в ящиках стола. А вместе с тем просто ждал, сгорая от нетерпения. Ждал субботы, как глотка свежего воздуха, ждал долгожданной встречи со Стасей, видя в ней единственную надежду на спасение. Антон отчаянно надеялся, что она, как никто другой, поймёт его страхи, поможет разобраться в сумбурных сомнениях. Банально обнимет и скажет, что он просто дурачок, который накрутил себя. А после звонко засмеётся, унося с звонким смехом всякую тревогу. Но с каждой минутой, с каждым часом ожидание становилось всё более невыносимым, превращаясь в мучительную пытку, от которой хотелось выть.

***

      Субботнее утро явилось Антону во всей своей солнечной красе, словно щедрый подарок судьбы, преподнесённый после долгой череды пасмурных и тревожных дней. Лучи ласкового, но по-прежнему не обжигающего, как летом, солнца, пробившись сквозь едва заметную, словно кисея, дымку лёгкого морозца, играли на заиндевевших стёклах, словно бриллианты, щедро заливая комнату мягким светом. Небо высокое, бескрайнее, без единого облачка, что могло бы хоть немного омрачить покойную синеву.       Казалось, что если хоть ненамного приоткрыть окно, то вместо февральского мороза по лицу пройдёт лёгкая, весенняя теплота, а в воздухе, чистом и свежем почувствуется едва уловимый аромат, сочетающий в себе и морозную свежесть, и запах хвои, и почти призрачные дуновения талого снега и льда.       Проснувшись, Антон потянулся, испытывая блаженную истому во всем теле. Он чувствовал себя отдохнувшим и полным сил после долгого и крепкого сна, который принес ему, казалось, долгожданный покой. Не было никаких кошмаров, никаких навязчивых, тревожных мыслей, никаких преследовавших его в последнее время образов. Лишь мерная пустота в голове и хорошее настроение. А вместе с тем и предвкушение дня, наполненного долгожданной встречей.       Спустившись на кухню, он обнаружил, что родители уже проснулись и вовсю хлопочут. На кухне витал дурманящий запах свежесваренного кофе, который уже успел распространиться по всему дому, и слегка чувствовался даже на втором этаже. А вместе с ним ощущался и аромат поджаренных тостов. Все выглядело так, словно всё семейство вовсе и не переезжало из города, словно всё пережитое - всего лишь странный до одури сон. Так тепло и по-домашнему забыто ощущалось это утро когда все были в сборе, что-то активно обсуждали и планировали.       Родители обсуждали предстоящие покупки: Карина перечисляла продукты, которые нужно купить на следующие пару недель, а Борис читал очередную газету, иногда записывая "самое нужное" в небольшой список. Оля же сидела напротив отца, читая вслух книжку, содержание которой за несколько минут Антон так и не понял. Что-то про приключение двух друзей, которые чинили монумент танка.       Заметив приближающегося, заспанного сына, глава семейства поднялся со своего места, сворачивая газету. А после, мельком окинув взглядом список покупок, чуть призадумался, и вновь что-то записал. "Скоро весна, а у Оли куртки не было... Да и Антону что-нибудь глянем. Тебе надо чего-нибудь?" – проговорил мужчина, освобождая место. Петров младший лишь покачал головой, даже как-то силясь придумать, что бы могло ему понадобиться из городка. Одежда была в наличии, тетрадок и черновиков все ящики, да и красок, вроде как, хватало. Что ещё нужно простому школьнику...       После недолгих посиделок, была отдана команда на сборы. Оля, услышав это, радостно захлопала в ладоши, предвкушая долгожданное приключение и возможность развеяться. Антону же досталась привычная мантра, которую родители повторяли каждый раз перед отъездом за покупками: подмести, протереть, помыть… Впрочем, после целой недели генеральной уборки реальных дел почти не оставалось, а потому можно было провести пару часиков посвятив какому-нибудь интересному занятию. Почитать книжку, порисовать, или просто мерно потягивать чай, наблюдая за игристым переливом света на белоснежном полотне. Спешить было некуда, и можно было по-простому, по-детски, насладиться мгновением.       Сначала, когда Антон, проводив родителей, вышел на задний двор вытряхнуть зольник, тело обдало легким бодрящим морозцем, и кожа покрылась мурашками. Всё-таки выходить на улицу в одних шортах и тонкой майке в разгар зимы - не самая мудрая идея. Но, как говорится, хочешь быть здоров - закаляйся. Ох, если бы Карина узнала, как именно закаляется её сынок, она бы наверняка отвесила ему знатную оплеуху, и папа наверняка вставил бы свою отеческую мудрость, долго и нудно поучая его беречь здоровье и не пренебрегать элементарными правилами.       За дверцей камина вновь зияла унылая пустота, лишь тонкий слой белёсого пепла напоминал о былом тепле и уюте. Жар и треск горящих поленьев, убаюкивавшие жилище ещё ночью, давно стихли, оставив после себя лишь редкие, почти прогоревшие угли. Впрочем, стоило лишь слегка подуть на них, как под пепельным саваном начинала проглядывать алая вереница, готовая вспыхнуть с новой силой.       Несколько смятых листов старой газеты, исписанных непонятными заголовками и датами, отправились в незамысловатую печурку, за ними последовала горсть мелких сухих щепок, которые Борис наколол из обрезков старых досок несколькими днями раньше, а после и пара добротных поленьев от которых приятно пахло смолой. Вспыхнула спичка, на мгновение озарив тёмное пространство камина тёплым светом. Маленький огонёк коснулся бумаги, и она, словно ожившая, жадно затрепетала, пожираемая пламенем. Огонь, весело перепрыгивая с листа на лист, перекинулся на сухую древесину, заставляя её звонко потрескивать. Через некоторое время пламя уже не на шутку разыгралось, а юношеского лица касался горячий воздух, пропитанный приятным, пьянящим запахом горящего дерева и елового сруба.       Разжечь камин оказалось делом недолгим, и вскоре, откинувшись на мягкие подушки дивана, Антон погрузился в чтение. В руках упокоилась потрёпанная временем книга, в которой повествовалось о том, как отважные герои сражались со злом, а короли и аристократы плели интриги и политические эпюры. Строки сменялись новыми строками, страницы сменялись страницами. Время текло незаметно. Лишь изредка Антон отрывал взгляд от книги, чтобы посмотреть на огонь в камине, наблюдая за причудливой игрой бликов и наслаждаясь теплом, разливающимся по комнате.       Но, увы, долгожданный покой оказался мимолётным. Едва юноша успел погрузиться в шелест страниц, как тишину комнаты разорвал глухой стук в дверь. Он прозвучал неожиданно, словно раскат грома, ворвавшийся в безмятежное голубое небо летнего дня. Антон вздрогнул, резко выпрямившись на диване. Уголки его губ непроизвольно приподнялись в улыбке, а сердце, до этого бившееся ровно и спокойно, вдруг заколотилось в груди встревоженной птицей, отчаянно бьющейся крыльями о прутья тесной клетки в слепой надежде обрести свободу.       Книга, только начавшая раскрывать свои тайны, так и осталась лежать на мягких подушках дивана, пока по дому медленно разносился скрип шагов, тихий и осторожный. Словно Петров боялся одним неверным, резким движением спугнуть нечто важное и долгожданное. Прозвучал скрип петель, и в проёме, словно видение из приятного сна, возникло до боли знакомое лицо, озаренное широкой лучезарной улыбкой. – Привет, Тоша, – прозвучал нежный, как колокольчик, голос Стаси, сопровождаемый легким взмахом руки. Ее слова, такие простые и в то же время наполненные теплом, отозвались в душе Антона долгожданной мелодией, глотком свежего воздуха после долгого, тягостного заточения в четырех стенах. – Привет, – отозвался юноша, стараясь придать своему голосу непринуждённость, хотя внутри у него всё трепетало, как осиновый лист, сорванный бурей. – Заходи, чего стоишь на пороге, как неродная? – отступил вглубь коридора, приглашая девушку в дом.       После короткой, едва уловимой паузы, словно мир на мгновение замер, все снова вернулось в привычное русло. Воздух наполнился первыми робкими шутками и смешками, которые торопливо растворялись в пространстве, не успев толком повиснуть средь деревянных стен. За ними последовали игривые, до приторной фамильярности, едва ощутимые прикосновения ладоней. Особого плана что делать дальше у Антона не было, впрочем, он и не нужен был. Петров полностью полагался на святая святых: банальную волю случая.       Но всё же одно нужно было сделать в любом случае. Коротко бросив "сейчас приду", он направился на кухню, где поставил чайник на плиту, предвкушая тепло скорого чаепития. Вернувшись к Стасе, Антон пригласил ее прогуляться по дому, желая познакомить бестию с его тихим, но уютным миром.       С улыбчивого позволения, Стася сперва вошла в гостиную, с удивлением осматривая простую, но в то же время притягательную обстановку: почти в самом углу, между окнами, располагался небольшой камин, в котором весело потрескивали поленья, отбрасывая блики на пол. На стенах тянулись книжные полки, заставленные слегка потрёпанными томами, чьи страницы давно приобрели благородный желтоватый оттенок времени. Девушка ступила на мягкий, плотный ворс ковра, ощущая приятное тепло под ногами, и осторожно, с лисьим любопытством, коснулась рукой небольшого дивана. А после, толи ненароком, толи наоборот, преследуя лишь ей ведомые цели, Стася с лукавой улыбкой на лице слегка тыкнула руку Антона, пока тот отвлёкся на вид из окна. Реакция не заставила себя долго ждать. Школьник, словно подхваченный волной юношеского задора, ответил тем же, слегка коснувшись девушки в ответ. Она хихикнула, снова дотронулась до парня, и так, словно по негласному сигналу, завязалась эта очередная незамысловатая игра.       Петров, по подобию своей пассии, легко и бесшумно скользил по полу, огибая диванчик, и слегка неуклюже уворачиваясь от выпадов фурии. Иначе назвать девушку, чьи глаза горели, а улыбка по-лисьи изгибалась, словно на рыжей маске, язык просто не поворачивался. И сумев пересалить подругу, рванул обратно в коридор, слыша за собой приглушенный смешок той, кто так не хотел уступать в шутливом противостоянии. – Ах, так! Ну погоди! – выпалила Стася и, удвоив усилия, почти настигла беглеца у самого подножия старой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж. Игривый азарт охватил их обоих, заставляя забыть обо всем до этого мига, и просто наслаждаться каждой минутой спонтанной игры. И прежде чем юноша успел подняться по ступенькам, в воздухе послушался звонкий хлопок, а по ладони прошёлся лёгкий ток. – Попался! – победоносно проговорила Тихонова-младшая, торжествующе глядя на Антона. Тот лишь вскинул вверх руки, соглашаясь с собственным поражением.       Стараясь не затягивать осмотр, парень мимоходом провел Стасю мимо Олиной комнаты. Дверь была приоткрыта, и плутовка успела лишь мельком увидеть разбросанные повсюду игрушки, сидящего у самого края простенькой кроватки плюшевого медведя, и покоящийся на тумбе телевизор с видиком. – Там комната Оли. – Пояснил Антон, прикрывая дверь и шагая дальше. – А здесь моя. – И слегка толкнув очередную дверь, вошёл внутрь. Девушка проследовала следом.       В принципе, обойдя большую часть дома, Стася уже составила для себя общее впечатление. В каждой комнате, в каждой мелочи чувствовался особый дух этого места. Убранство нельзя было назвать роскошным или изысканным, скорее, простым и даже скромным, но в этой простоте и заключалась его прелесть. Здесь не было места показной роскоши, зато было тепло, уютно и по-домашнему душевно. Деревянный пол, слегка поскрипывающий под ногами, и такие же стены, не покрытые вычурными обоями или безликой штукатуркой. Ощущался легкий, едва уловимый запах дыма, доносившийся из топящегося камина, который смешивался с ароматом травяного чая. А за окнами, украшенными причудливыми морозными узорами, искрился под лучами закатного солнца свежий пушистый снег.       И с тем же детским любопытством, с неподдельным восторгом, отражавшимся в её серебристых глазах, бестия осматривала последнюю в списке комнату. Она нерешительно переступила порог, замедлив шаг и словно боясь нарушить царившую здесь тишину. Её взгляд скользил по интерьеру, задерживаясь на каждой детали, словно она пыталась не просто оценить комнату, а прочитать по ним душу её хозяина. На стенах красовались рисунки - от простых карандашных набросков до пейзажей, на которые не пожалели красок. На рабочем столе царил творческий беспорядок: кисти, карандаши, листы бумаги, тетради и пара учебников, покоящихся в стоке на самом краю. – Здесь очень уютно, – проговорила Стася, с улыбкой оглядываясь по сторонам и делая лёгкий, грациозный полуоборот, буквально на мгновение представляя себя хозяйкой этого уютного гнёздышка. Её лицо снова озарилось искренней улыбкой, а глаза, похожие на два мерцающих огонька, скользнули от лица Петрова к окну в котором виднелись белоснежные шапки спящего леса. – Рад, что тебе нравится, – ответил Антон, чувствуя себя слегка смущённым её восторгом.       Они спустились на первый этаж, и пока Стася снова обходила гостиничный диванчик, прикидывая, как бы устроиться поудобнее, юноша вернулся на кухню. В воздухе заструился пар, а вместе с ним растекся душистый аромат травяного чая. Через несколько минут Антон вернулся в гостиную с двумя чашками в руках, чьё тепло приятно обжигало пальцы. И замер, очарованный открывшейся картиной: Стася, не придумав ничего более изощрённого, устроилась прямо на полу, вытянув ноги к потрескивающему камину. Её тонкие пальцы, словно играя, то скользили по мягкому ворсу ковра, то погружались в него, а голова, склоненная на край дивана, покоилась в блаженной тишине с закрытыми глазами. Школьник осторожно подошел, ставя чашки на низкий столик. – Ну-с, блудная лисичка, рассказывай, где тебя носило всю неделю. – Проговорил Антон, пристраиваясь на ковёр рядом с гостьей. – В смысле? – Стася лишь слегка приоткрыла глаза, бросив на юношу лукавый взгляд сквозь полуприкрытые ресницы. Она взяла протянутую чашку ароматного чая и, вновь блаженно прикрыв глаза, сделала глоток, смакуя каждую нотку терпкого напитка. На ее губах расцвела довольная улыбка. – Ну… Всю неделю от тебя ни слуху ни духу, – уточнил школьник. – Обычно ты даёшь о себе знать. В школе там, или по утрам, бывает, я встречаю рыжую плутовку, а тут как сквозь землю провалилась. Я уже начал волноваться, не случилось ли чего. – А, ты про это... – Протянула Стася, откинувшись на мягкую спинку дивана. – Да у нас завал по учёбе был. Видите ли, надо доставить уроки, которые пропали из-за того, что Вера Николаевна заболела на прошлой неделе. Так ещё весна на носу и очередные контрольные перед летом. И ладно это было бы проблемой, так у нашей классной руководительницы опять маразм разыгрался, и она давай нам устраивать настоящую эпопею с упорной подготовкой к этим проверочным. – Девушка снова поднесла чашку к губам, с удовольствием делая очередной глоток горячей жидкости. – Я за эту неделю вымоталась как собака, честное слово! Даже ночью не было сил гулять. Да чего греха таить, я вчера боялась, что после недели, сегодня вообще встать не смогу... Ей-богу, Тоша, как только наступит лето, первый месяц буду только спать... – Да-а-а, дела… – протянул Антон, сочувственно качая головой. Он слегка приобнял Стасю за плечи, пытаясь разделить с ней груз усталости. А между тем старался запечатлеть в памяти приятный образ: еле дрожащие и поблёскивающие белёсым контуром реснички, слегка прищуренные глаза; уставшая, но такая живая улыбка, что на мгновение казалось, что в сравнении с ней самая жизнь не была такой уж и живой. – Тебе хоть медаль за такие старания вручили? – Да какая там медаль… – иронично усмехнулась Тихонова. – Спасибо хоть работы не добавили. Ты лучше расскажи, как у тебя прошла неделя, что нового случилось? А то я совсем выпала из жизни.       Юноша, словно подражая своей гостье, прикрыл глаза, преподнося горячую керамическую чашку к губам и позволяя ароматному пару трав окутать его лицо. Он сделал медленный глоток, наслаждаясь приятным вкусом и согревающим теплом. С тихим выдохом, он позволил себе упоиться этим простым, но таким ценным моментом покоя. На его лице, слегка измученном заботами и тяготами прошедшей недели, наконец-то расцвела легкая, искренняя улыбка, которую даже не нужно было натягивать или притворяться. Она появилась сама собой, словно у ребенка, который наконец-то дождался внимания и ласки от до этого занятого, вечно спешащего родителя. Вот только вместо родителей этот контраст приятных ощущений, эту тихую радость привносила в его жизнь такая же школьница, слегка уставшая от навалившихся на нее обязанностей и бесконечной учебы. – Если отбросить всю ненужную воду и говорить по существу, то ничего особо интересного и не произошло, – спокойно произнес Антон, задумчиво глядя в чашку. – Школа, дом, – он небрежно окинул взглядом комнату, слегка усмехаясь, – генеральная уборка, как ни странно, тоже имела место быть. Ну и рисование вечерами – в общем, все как обычно, ничего нового.       И между тем, юноша отчаянно пытался найти нужные слова, подобрать правильный момент, чтобы начать тот важный диалог, над которым он украдкой размышлял всю неделю, а за последние двое суток и вовсе терзался сомнениями – стоит ли вообще его начинать? Люди ведь в лесах теряются, а звери, к сожалению, иногда на них нападают, такова жестокая и неприглядная сторона природы, забывать о которой никак нельзя. И все эти мысли, все эти тягостные раздумья после того разговора со старлеем казались ему лишь необъяснимой паранойей, вызванной какой-то детской страшилкой, слова которой, он, словно безумец, возводил в абсолют, действуя наперекор собственным глазам и разуму… И всё было бы именно так, и школьник бы с облегчением отбросил все свои сомнения, если бы не тот злополучный образ старика, который непонятной, зловещей кляксой затесался на девственно чистом полотне, нарушив всю гармонию. И от того было совершенно непонятно, чего ожидать в дальнейшем, как действовать и что говорить. Совершенно не хотелось верить увиденному, так злополучно подмеченное словами участкового, а вместе с тем и заставлять делать выбор Стасю. Юноша и не понимал, как всё это преподнести девушке, как красиво упаковать, заставив её выбирать между двумя стезями простой жизни и желанной свободы. Да и чего греха таить, он и сам не хотел отбрасывать ту сказку, в которую поверил, и которая дала ему вдохнуть полной грудью, ощущая всю красоту и свежесть жизни после вереницы серых, скучных будней. А значит оставалось лишь ждать, набравшись терпения и внимательно наблюдать за происходящим, попутно улыбаясь и делая вид, что ничего не случилось, что все в порядке. И вместе с тем надеяться на святое авось.       Однако девушка, ожидавшая услышать что-то более интересное, лишь недоверчиво склонила голову вбок, приподнимая брови кверху и внимательно вглядываясь в лицо юноши, словно пытаясь уличить его во лжи. А после непродолжительной паузы она наконец заговорила: – И это всё? – В ответ Антон лишь послал ей утвердительный кивок головы, стараясь сохранить на лице невозмутимое выражение, на что плутовка лишь негодующе хмыкнула, демонстрируя свое крайнее недовольство. – И кого ты пытаешься обмануть, Тоша? Меня или себя? Неужели ты действительно думаешь, что обмануть лисичку так легко? – Ты это о чём, Стась? – обжигающе невинная улыбка сквозанула на лице парня, придавая его мимике легкую таинственность. И казалось, что будь на месте Стаси любая другая девушка - этот фарс прошёл бы без всяких проблем. Всё же за пару недель общения с главной плутовкой леса даже Антон сумел кое-чему поднабраться. Жаль, что до её уровня ему было как до луны пешком. – Так-так-так, – после очередного глотка проговорила школьница, нарочито приблизившись к лицу собеседника, лишь бы посильнее обжечь завравшуюся моську горячим дыханием. – Ты не забывай, что у меня папа, на минуточку, участковый. А я с ним, тоже к сведению, общаюсь. Поэтому рассказывай, что у тебя за сыр-бор произошёл? А будешь молчать... – И вот уже нарочито невинная улыбка скользнула на губах девушки, предвещая что-то совсем уж недоброе. –... Я тебя... – Залитые белёсой дымкой глаза начинали гипнотизировать, заманивать в опасную ловушку под названием "объятия" из которых будет уже не сбежать и не вырваться. Девичьи колени неторопливо нашли свою цель в виде юношеских бёдер, ощутимо сжимая их; а руки опасными лианами обвились вокруг торса, водя по спине пальцами, как по пианино. –... Съем. – И как заключительный аккорд в этом простом, но убедительном предупреждении, возле правого уха Петрова щёлкнули зубы. Несильно, но весьма убедительно. И что бы не оставить никаких сомнений в своих словах, лисица провела языком по краю ушка парня, осторожно прикусывая тонкую плоть. – Так если ты всё знаешь, зачем тогда спрашиваешь? – так же тихо, но сбивчиво проговорил Антон, аккуратно приобнимая девушку за талию, прижимая к себе ещё сильнее. И не смотря на ответную ласку, от которой по всему нутро проходил электрический разряд, сдаваться без боя совершенно не хотелось. По крайней мере, не первое время, пока внутри горел запал оставшегося азарта и желания простого покоя, ключ к которому зиждился в возможности либо поменять тему, либо просто уйти от ответа, заплутав в диалоге, как в дремучем лесу. Вот только лес этот был давно выжженным, а охотник, что шёл по пятам, мог дать добрую фору, после догнав беглеца чуть ли не в мгновении ока. – А потому что мне кое-кто кое-чего не договаривает, так же, как и сидящей передо мной глупыш. А по твоему лицу сразу понятно, что ты увидел... – Стася чуть замешкалась, ощутив, как слегка дёрнулись пальцы на её талии, а тело юноши слегка дёрнулось. Всё же покрасневшие уши юнца оказались предательски чувствительными для хозяина, предоставляя бестии новое плато для сладкой пытки. И упускать такую возможность было бы попросту глупо. Впрочем, было ещё тем вопросом, что двигало девушкой в этот момент: желание выудить правду или до банального, даже до обидного простое желание завладеть зайчиком, что понабрался храбрости юлить перед лисицей. – Тоша, что произошло в лесу. Что ты увидел такого, что пытаешься скрыть? – нехотя отстраняясь вымолвила Станислава, а девичья рука, всё ещё разгорячённая от нагретой керамики, коснулась юношеской щеки. Кожу приятно обдало теплом и той нежностью, с которой тонкие пальцы прошлись по скуле, а после, чуть задев ноготками основание шеи, зарылись в белокурые волосы. Неожиданно приятное чувство заставило Антона сперва прикрыть глаза, а после чуть выдохнуть, отдаваясь приятным ощущениям. – Скажи мне... – прошептала Стася, подаваясь вперёд, словно хищница, готовящаяся к прыжку. Она осторожно, едва заметно коснулась кончика носа Антона своим, отчего у парня по спине побежали мурашки. – А что ты знаешь о...? – Выдохнул школьник, словно запнувшись на самом важном, переводя свои слегка ослабевшие от волнения руки с женской талии на плечи, не в силах отвести от нее взгляд и не до конца понимая, стоит ли ему остановить этот поток легкой, едва уловимой и до абсурда целомудренной ласки, или же позволить событиям развиваться своим чередом. – Папа рассказал мне про волков и больше ни о чём… – тихо ответила Стася, внимательно изучая выражение его лица. — Мы можем поговорить об этом, Тоша. Не нужно держать всё в себе. – Там был Хозяин… – тихий, едва слышный шёпот повис в воздухе, растворяясь в наступившей звенящей тишине. Руки, которые до этого слабой хваткой держались за тонкие плечи, вдруг налились свинцом, словно притягиваемые невидимой силой, слегка отстраняя девушку от опасной близости к лицу, словно пытаясь защититься от чего-то непостижимого. А его взгляд, полный смятения и непонятного страха, упал куда-то в пол, избегая зрительного контакта. Хотелось наоборот взглянуть на Стасю, утонуть в её светлых, словно два лунных блика, глазах и найти в них спасение, но Антон боялся, что, взглянув в эти прекрасные очи, он просто сгорит, расплавится.       Однако от лукавого и проницательного взгляда плутовки не ускользнуло ни малейшего изменения в выражении юношеского лица, ни мельчайшей детали. От неё не укрылось, как тоскливо блеснули уголки его собственных глаз, как дрогнули губы, как напряглись мышцы шеи. Молчание длилось недолго. – Ты уверен? – тихо спросила Станислава, ожидая ответа чуть ли не затаив дыхание. – Наверное. Я видел человека который наблюдал за волками. И бог бы с этим, но он прошёл мимо них так, словно его и вовсе не было. – Антон глупо усмехнулся, словно рассказывая какой-то до плесневелой древности анекдот. Вот только в сравнении с каким-нибудь подобным чёрным анекдотом, совпадение было только в цвете, совсем уж мрачном. – И ты о нём рассказал моему папе? – сразу сведя один плюс один, сделала вывод девушка. Впрочем, догадаться о подобном было не сложно, когда ответ привносили чуть ли не на блюдечке. Вот только от понимания радости никоем не прибавилось, лишь неприятно саднящее чувство возникло где-то под рёбрами. Ответа на удивление не последовало. Лишь поджав губы юноша устремил взор с пола вбок, в окно, на стекле которого приятно игрался свет солнца, сверкая на морозных узорах. – Ну какой же ты, Тоша, дурачок, – с лёгкой усмешкой чуть ли не пропела девушка на его ухо, пододвигаясь ближе и восседая на его ногах, словно царица, восседающая на троне. – Мог бы сразу обо всём рассказать, зачем утаивать? – и точно желая спасти утопающего в сомнениях глупца, она прильнула к тому почти всем своим телом впритык, стараясь донести палитру чувств через простые прикосновения.       Руки с тонкими пальчиками прошлись по юношеской груди, совсем слегка сминая белую маку, и вместе с тем ощущая, как бьётся молодое сердце - волнуется. Конечно, можно было пойти и иным путём, желая разобраться в истинности его мотивов, но выпытывать ответы девушка не будет, пока не будет. – Глупый-глупый мой Тоша, тебе не о чем беспокоиться, – прошептала Стася, нежно проводя кончиками пальцев по его скулам, ощущая обжигающий жар кожи и в то же время приятно играя, водя ими туда-сюда, словно успокаивая встревоженного ребёнка. Она слегка надавила, заставляя парня повернуть голову и посмотреть ей прямо в глаза. – Сколько лет я знаю Хозяина, сколько лет знаю его нрав, и ни разу не видела, чтобы он был способен на такую жестокость, особенно бессмысленную и неоправданную. Да и зачем ему это... – Не знаю, – честно ответил юноша. – И я не знаю, – повторила незамысловатые слова Стася, слегка подавшись вперёд и снова, словно испытывая его, прикоснувшись кончиком носа к носу Антона. Не прошло и минуты, как слегка напряжённое тело юноши постепенно расслабилось, а на лице появилась совсем лёгкая, едва заметная улыбка, словно сквозь тучи пробился солнечный луч. – Мой папа всю жизнь был тем ещё параноиком, который пытается связать воедино совершенно несвязанные вещи, найти закономерность там, где её просто не может быть. Впрочем, его тоже можно понять: ему нужно как-то закрыть дело, объяснить необъяснимое, а как доказать то, что не поддаётся никакому логическому объяснению? Вот он и ищет утешения в разных сказках, верит в мифы и легенды, лишь бы найти хоть какое-то объяснение происходящему. Хотя многие здешние поверья, как показывает опыт, совсем уж далеки от истины.       И вот после лёгкого выдоха уже сам юноша чуть подался лицом вперёд, кратко поцеловав вздёрнутый носик. – Ещё скажи, что старик и вовсе залётный, и ты о нём ни слухом ни духом... – Старик залётный, и я про него ни слухом ни духом, – и снова, как ни в чем не бывало, почти по-театральному вторила девушка, одаривая своего собеседника ангельским, невинным взглядом, от которого становилось немного не по себе. И если все эти присказки про тихий омут и прочих чертей действительно имели место быть, то страшно было подумать, что же на самом деле творилось в голове этой плутовки за непроницаемой ширмой кажущегося спокойствия. – Какой чертовщины только нет в нашем посёлке. – Выходит, что помимо всяких видений я ещё и потусторонних маньяков вижу... Супер, Петров, поздравляю, ты окончательно съехал с катушек, пора звонить в психушку, – откидывая голову на диван, горько усмехнулся Антон, чувствуя, как на душе становится немного легче. – Ты только посмотри, как ты карабкаешься по карьерной лестнице! – с притворным восхищением воскликнула Стася, прыснув от смеха и слегка толкнув Антона в плечо. – Не прошло и года, а ты уже успел побыть уголовником и получить почётное звание шизика... Скоро дорастёшь до почётного уровня императора Наполеона, не иначе! – Ага, ага, – с усмешкой ответил Антон, – только если ты будешь Джозефиной, и непременно в соседней палате, чтобы не было скучно. – А почему бы и нет? – игриво возразила Стася, кокетливо вскинув брови. – Умна, красива, очаровательна, находчива, да к тому же верна – чем не идеальная жена для императора? Тебе ещё повезло, что я согласилась! – Она лукаво улыбнулась, придвигаясь ближе к Антону и крепко обнимая того за шею. – Как бы не хотелось портить момент, ваше высочество, – неторопливо проговорил Петров, не прекращая поглаживать девушку по спине, – предлагаю встать с насиженного места и пройти на кухню - трапезничать будем.

***

      Неторопливо, планомерно, слово за слово, и тема, которая так тревожила, оставалась позади, утопая в реке общения тяжёлым грузом и оставаясь заваленная под илом. Всё прошло, как нельзя гладко. И до этого в сумбурной картине, чьи неровные мазки больше напоминали артхаусную мазню, начинали очерчиваться вполне себе ясные образы. Напряжение отступало, как и сомнения, позволяя Антону вновь вздохнуть полной грудью, наслаждаясь горячим и весьма ароматным чаем. А между тем наслаждался и звонким голоском бестии, что песней зависал в ушах, захватывая всё его внимание.       После недолгих, но душевных посиделок на кухне, наполненных последними размышлениями обоих о случившемся и горячими бутербродами, все вернулось на круги своя - уютная гостиничная комната, согретая потрескивающим камином, и мягкий ворсистый ковер, на котором возникало ощущение, словно лежишь на облаке. Устроившись на нём, школьники больше походили на пару сытых, довольных котов, которые в блаженной истоме развалились на нагретой солнцем черепичной крыше старого деревенского дома, наслаждаясь теплом полуденного солнца и лёгким ветерком.       Пристроившись на плече юноши и положив на него голову, словно на мягкую подушку, Станислава и вовсе стала похожа на ласковую домашнюю кошечку, которая после долгого дня одиночества и тоски наконец-то забралась на руки к любимому хозяину, чувствуя себя в полной безопасности и комфорте. Прикрыв глаза, она с тихой улыбкой на лице ощущала, как рука парня то аккуратно, почти невесомо, проводит по ее волосам, точно перебирая шелковые нити, то нагло, но при этом нежно зарывается в прическу, слегка щекоча кожу головы и вызывая приятную дрожь.       И всё было бы размеренно и спокойно, почти идиллически безмятежно, если бы не одно совсем уж маленькое, но такое серьёзное "НО", которое вносило свою лепту в их беззаботное времяпрепровождение. – Нет, ну это уже настоящая наглость! – воскликнул Антон, сбрасывая оставшиеся карты в общую кучу и с досадой осознавая тщетность попыток одержать хотя бы ещё одну победу. Да и что можно сделать, когда на руке оставался целый веер против набора козырей. – Ты точно мухлюешь! – И как тебе не стыдно, – самодовольно пропела девушка, с видом победительницы ухмыляясь и собирая лежащие рубашкой вверх карты. – Сам тасовал, сам раздавал, а мухлюю, видите ли, я… И тебе совсем не стыдно ни за что ни про что обижать бедную, беззащитную лисичку? – Да ты сама кого угодно обидишь… – Уныло промолвил Петров, беря в руки злополучную колоду и как-то совсем уж неохотно начиная её тасовать. – Эй, ты чего? Обиделся, что ли? – спросила Стася, заглядывая ему в глаза. Антон лишь театрально, по-детски надул губы и отвернулся, продолжая бессмысленно перебирать карты. – Ну, не расстраивайся. Давай сделаем так, если победишь, то я исполню твоё желание. Договорились? – Мы и так вроде как играем на желания, – буркнул Антон, пытаясь скрыть улыбку. – Ну вот и отлично, значит, ничего не меняется, – весело ответила Стася, лукаво улыбаясь. – Выиграешь – и лисичка сделает для тебя всё, что угодно, прямо как в старой доброй сказке. – Ага, или я буду твоё шестое исполнять... – Усмехнулся школьник, всё же не удержавшись от улыбки.

***

– Ты что, шутишь? – с негодованием проговорил Антон, приоткрывая дверь в родительскую комнату и проходя чуть дальше. Комната казалась какой-то чужой, непривычной и даже немного пугающей. Из-за плотно задернутых штор здесь царил легкий, тягучий полумрак, несмотря на то, что солнце еще стояло в зените, хотя и лениво стремилось опуститься пониже к горизонту, уступая место надвигающейся ночи. – Ни капельки, дорогой, – проговорила Стася, с довольной лукавой улыбкой наблюдая за робкими шагами школьника и предвкушая, что будет дальше. – Считай, что это моё первое желание!       На большой двуспальной кровати, накрытой толстым покрывалом, в беспорядке валялись подушки, словно здесь только что крепко спали, а на прикроватной тумбочке стояла фотография родителей в светлой рамке. Обстановка, как и во всех остальных комнатах этого дома, не отличалась вычурным богатством, скорее скромностью и простотой. На письменном столе лежали всевозможные бумажки, квитанции и счета, а вдоль стены напротив кровати возвышался старый шкаф.       Юноша неторопливо, с замиранием сердца подошёл к нему, уже прекрасно зная, что цель его пребывания в этой комнате находится на маленьком гвоздике, вбитом в заднюю стенку и скрытом от посторонних глаз.       Антон на мгновение замер, словно его пронзил острый ледяной шип, сковавший всё тело. Он вдруг отчётливо вспомнил строгий взгляд отца, его суровый, непреклонный голос и категорический запрет трогать полароид, а тем более брать его в руки. "Папа меня убьёт, если узнает" - пронеслось в голове у школьника, но в то же время было какое-то странное, смутное и неотступное ощущение, что Борис ни о чём не догадается, а всё произошедшее останется в тайне. Какой-то жгучий, необъяснимый азарт, словно наркотик, подогревал эту безумную идею, заставляя двигаться дальше, несмотря на сомнения.       Не прошло и пяти минут, как фотоаппарат был изъят и подготовлен к работе. Пусть до этого момента Антон ни разу в жизни им не пользовался, и почти не держал его в руках, но разобраться в нехитром устройстве оказалось куда проще, чем предполагалось. Уж что-что, а кнопку включения, ярко выделяющуюся на общем фоне, пропустить было просто невозможно, а самая большая на боковой панели явно отвечала за непосредственный функционал. – Ну что, готов? – с улыбкой спросила Стася, становясь рядом с Антоном и приобнимая его за плечи. Раздался щелчок, буквально на мгновение их лица осветило вспышкой, заставляя зажмуриться, а после внутри фотоаппарата что-то зажжужало и щелкнуло, выталкивая наружу маленький белый прямоугольник.       Появившаяся из прорези фотокарточка была тёплой и мягкой. Медленно, словно распускающийся цветок, на ней начали проступать очертания. Сначала размытые и неясные, они постепенно обретали чёткость и детали, пока чез минуту на белом фоне не появился их совместный портрет.

***

             Безмятежная, словно сотканная из тончайших нитей, атмосфера, созданная мелкими безобидными шутками, теплом, исходящим от камина, и едва ощутимыми, почти невесомыми прикосновениями и поцелуями, мгновенно рассеялась, словно утренний туман, гонимый легким освежающим бризом, когда Антон неожиданно услышал нарастающий гул приближающегося автомобиля - родители вернулись из города. Машина с тихим шорохом остановилась на подъездной дорожке, послышались глухие хлопки дверьми и скрип снега под ногами.       Дверь в прихожую с лёгким скрипом распахнулась, и на пороге появились Карина и Борис, которых упорно пыталась обогнать Оля, стремясь первой войти в домишко. Родители выглядели немного уставшими после долгой поездки в город, чего нельзя было сказать о сестрёнке, чьи глаза сверкали детской радостью. – Всем привет! Мы вернулись! – немного устало, но достаточно громко выкрикнул Борис, последним вошедший в прихожую с несколькими набитыми доверху пакетами. – Так, а кто это у нас там прячется за диваном?       Тем временем маленькая Оля, воспользовавшись замешательством старших, проворно проскользнула в гостиную, сначала обняв вышедшего ей навстречу брата, а затем с нескрываемым детским любопытством уставилась на незнакомую гостью, которая, сохраняя приветливую и учтивую улыбку, сделала шаг вперёд.       Антон взял несколько пакетов, сразу отнёс их на кухню, а затем, вернувшись к плутовке, проговорил: – Мам, пап, Оля, познакомьтесь, это Стася… – Привет, привет, – с тёплой улыбкой, словно старой знакомой, сказала Карина, приветливо кивнув девушке. – Мы очень рады снова тебя видеть. – В смысле "снова"? А вы разве… знакомы? – с искренним удивлением в голосе спросил Антон, не понимая столь тёплой, дружелюбной реакции своих родителей. – Конечно, Антон. Это же благодаря ей мы тебя тогда, в тот злополучный день, на лесной тропе нашли, – с благодарностью в голосе проговорил Борис, тепло улыбаясь школьнице и незаметно кивая ей, безмолвно говоря "спасибо" за помощь в тот трудный момент.       Юноша лишь недоуменно и с нарастающим беспокойством посмотрел сначала на улыбающихся родителей, затем на лукаво улыбающуюся Стасю. Конечно, последние пару дней выдались не самыми простыми и напряжёнными, порой проскальзывали странные видения, которые, скорее всего, можно было списать на усталость и побочные действия от таблеток. Однако школьник отчётливо и ясно помнил тот самый день, а вместе с ним и имя своей спасительницы - "Алиса"... И сейчас, глядя на стоящую рядом девушку и родителей, он чувствовал, как его память, словно пазл, рассыпается на мелкие кусочки, не желая складываться в единую картину.