Монохромный лес

                    За окном бушевала февральская метель, настойчиво барабаня в заледеневшие стёкла. И казалось бы, там, за стеклянной преградой хоть и царил мороз, внутри школьного кабинета, добро отапливаемого радиаторами, должно было быть в сто крат теплее. Однако в кабинете химии было не тепло не холодно, словно в разгар октябрьского дня, когда солнце ещё мало-мальски припекало, но дующий в лицо ветер нёс с собой прохладу.       Горящие лампы освещали заспанные, но уже проявляющие первые признаки сосредоточенности лица учеников. Антон неотрывно смотрел на одноклассника, молча корпевшего у доски над цепочкой химических превращений, но его мысли, как и мысли вызванного к доске парня, были где-то далеко, зиждились на периферии сознания. Было так же сложно разобраться в собственных мыслях, разобраться в этом порочном кругу из сказки и бреда, отделить Стасю от Алисы, как однокласснику с наскока решить казалось бы незамысловатую задачку, которая сейчас казалась Петрову никчёмной и незначительной.       Учительница химии лишь с отчаянием вздохнула, наблюдая, как вызванный ученик, побледнев от напряжения, медленно и неуверенно вычёркивает один за другим варианты решения. Ещё один крестик, ещё одна ошибка. – Неверно, Назаров. Садись, два... Что же с вами делать, дети? – её голос звучал гулко и разочарованно. А неудачливый ученик лишь понурившись, поплелся на свое место под сочувственными взглядами одноклассников и негодующим укором педагога.       И ведь Вере Петровне было от чего негодовать. Из всего класса, состоявшего из более чем двадцати человек, лишь пара могла сносно решать подобные примеры, остальные же, как правило, списывали друг у друга, делали вид, что что-то понимают, или же полностью полагались на удачу, выписывая один элемент за другим, толком и не разбирая, что вообще пишут. Химия казалась большинству чем-то запредельным, а её законы - бессмысленным набором символов, никак не связанных с реальной жизнью.       Прозвенел звонок, возвестивший об окончании мучений, словно долгожданный сигнал к освобождению. Однако у некоторых большой радости в глазах не читалось, всё же следующий урок проходил в этом же классе, по абсолютно идентичной теме. Многие так и остались сидеть, перебирая учебники и тетради, что-то бубня под нос или подсаживаясь к друзьям в небольшие компании. Вера Петровна, собрав несколько папок, с видимым облегчением вышла из класса, оставив учеников в тягостном молчании, которое, впрочем, длилось недолго.       Пока большая часть класса переговаривалась и готовилась к следующему уроку, в кабинет, на удивление белобрысого мальчишки, проскользнул Пятифан. Причём сделал это столь тихо и аккуратно, что возникла невольная мысль: будь Антон котом - непременно отскочил бы в сторону, распушив всю шерсть от страха и неожиданности. Не было в походке гопника вычурной гордости и пафоса, которые непременными атрибутами сопровождали своего хозяина повсюду. Ромка же огляделся, оценивая обстановку, и тихо подсел к Бяше, неизменно покоящемуся за последней партой.       Беззубый парнишка, который до этого уныло сидел на уроке, подперев голову рукой, мгновенно изменился в лице. Его усталый и безразличный взгляд мгновенно сменился каким-то лихим задором, словно в предвкушении очередной авантюры. Но, заметив хмурое выражение лица товарища, он снова погрустнел. – Ромка, ну ты где был?Я тут чуть не сдох от скуки… Ещё и в этом кабинете сидеть… Жесть вообще… – проворчал Бяша, слегка выпрямляясь на парте.       В ответ парень лишь отмахнулся, пробормотав типичное "ну, не сдох же", попутно доставая из рюкзака потрёпанную тетрадку и пару ручек. Оглядевшись по сторонам, словно в американском шпионском фильме, он ловким движением протянул что-то под партой, позволяя Бяше в полной мере рассмотреть предмет их конспирации. – Слыхал, менты Светку Поблядушкину ищут? – проговорил Пятифан, понизив голос до полушёпота. Но даже так его слова эхом разнеслись по слегка опустевшему классу. И слышал ли этот вопрос кто-то ещё, затерявшись в гомоне одноклассников, но среди расходящихся голосов Антон разобрал этот вопрос с удивительной чёткостью. – Ну и что? Небось опять у кого-то отходит после бухича, – отреагировал Игорь без особого интереса, демонстративно зевая. Вдаваться в подобные тягомотные истории с утра пораньше, забивая голову бессмысленными переживаниями, совершенно не хотелось. Да и не хотелось становиться под стать пресловутым сплетникам и сплетницам, которых в школе и без него хватало. Пальцы слегка постукивали по столу, а взгляд исподлобья по-прежнему был устремлён на Пятифана, словно среди их поредевшей компашки главарём был вовсе и не его товарищ, а беззубый шкет. – Да нет, дело серьёзное. Я вчера, пока в магаз гонял, с Катюхой встретился. Так она шепнула, что Светку с прошлой недели никто не видел. Зато на той неделе мусора трупешник нашли...       Антону не составило труда сложить два и два и понять, о чём конкретно говорил Ромка, а точнее - о ком. О той самой несчастной, что истошно кричала в лесной чаще, захлёбываясь собственной кровью и агонией. И в то же время топила незадачливого школьника в липком, как смола, страхе. И вся эта эпопея с милиционерами - ведь всё это с подачи самого Антона. Кто знает, если бы Петров не стал свидетелем произошедшего, через сколько блюстители закона нашли бы остывший труп школьницы. Точнее, то, что от него осталось. "Света" – пронеслось имя жертвы лесной своры в голове Антона, буквально на мгновение вытеснив совершенно другое, что роилось в недрах разума похлеще потревоженного улья. Всего на миг оно заменило собой то, что теперь казалось какой-то насмешкой судьбы, которая так любила издеваться над юношей, запутывая и без того тугой узел всевозможных сомнений.       Алиса или Стася; лисица из ночных грёз или обычная школьница; загадочная гостья из бескрайней тайги или всего лишь дочка простого участкового из не совсем простого посёлка…       Антон был готов сослаться на что угодно, даже признать тот факт, что у него начались серьёзные проблемы с головой под гордым диагнозом "шизофрения". Пусть так, лишь бы объяснить эту сумятицу. Но в то же время школьник готов был поспорить, что отчётливо и прекрасно всё помнил. Несмотря на затуманенное сном и слегка помутнённое сознание, услышанные слова и имена чётко отпечатались в разуме, словно выжженные калёным железом.       Он помнил. Как назло, помнил слишком отчётливо. Помнил, как родители называли её Алисой, и предполагал, как она скромно называла своё имя. Алиса… имя, до этого момента звучавшее для него как звонкая музыка, как негласное предвестие чего-то светлого и прекрасного. А сейчас… сейчас всех словно накрыло белёсой пеленой забвения, заставляя искажать воспоминания, переписывая реальность на ходу. Больше не было рыжей лисички и одноклассницы по имени "Алиса", о ней просто забыли. И родители и она сама. Не помнили своего настоящего знакомства. Мило улыбались друг-другу, улыбались и Антону, но не оставляли места ни для кого, кроме как для Стаси. Будто какая-то сила извне меняла саму суть реальности, дёргая за её ниточки, как кукловод дёргает за ниточки своих марионеток. Словно все вокруг сговорились, пытаясь убедить его в том, что он сошёл с ума.       А тем временем разговор двух приятелей с задней парты продолжался. Мимолётно повернувшись вполоборота, Антон вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд гопников, словно те не прото смотрели на одноклассника, а всматривались ему в саму душу, стараясь уличить в том, чего парень не совершал. И всё же в их заинтересованных взглядах не было прежней неприязни, лишь какое-то странное сомнение, словно они что-то подозревали, но не могли до конца понять правдивость своих сомнений.       Ощущение изучающего взгляда на затылке становилось невыносимым, и Петров, стараясь не привлекать лишнего внимания, отвернулся, сделав вид, что сосредоточен на учебнике и тех бессмысленных задачах, что были представлены на его страницах. Разговор Игоря и Ромы, словно по команде, стих, перейдя в едва слышный шёпот. Разобрать отдельные слова стало практически невозможно, доносились лишь приглушённые обрывки фраз, какие-то ругательства и неразборчивое бормотание. Точно они спорили меж собой о том, способен ли был на это их очкастый одноклассник; взвешивали все за и против. Особо не общительный, без друзей и со своими странностями в глазах "общественности" - таких обычно в первую очередь записывают в подозреваемые. А после инцидента с Бабуриным, наверняка, никто уже не осмелится назвать его безобидным.       Вскоре между неразборчивыми строками послышались тихие смешки. Антон невольно напрягся. Ему показалось, что одноклассники смеются над ним, выставляя его посмешищем в своём узком, пропитанном уличной романтикой мирке. К горлу стал подступать ком, подпитываемый раздражением и беспомощной злобой. А разум лишь вторил, разжигая нарастающий пожар: "Да не, какой он маньячелло, на? Он же хлюпик... Во-во, лохня, что с него взять... Пустое место... Да просто неудачник." - А после, обязательно, очередной смешок и наверняка косой взгляд в его сторону.       Прозвенел звонок, оповещая о начале очередного скучного урока. Впрочем, многие одноклассники, что решили "проветриться" в коридоре, не спешили возвращаться обратно в класс. Впрочем, как и учительница, которая начинала опаздывать. – Слушай, Ромчик, – раздался голос бурята, нарушая эту тихую идиллию, – а ты чего в последнее время так с Катькой снюхался? – в ответ последовала незамысловатая реакция в виде вопросительного взгляда и приподнятых бровей, полных нескрываемого недоумения. – Я понимаю, дела и всё такое, но вы же откровенно без всяких "деловых" вопросов вроде как видитесь… И уже не "гадюкой" её называешь, а по имени… Влюбился, что ли? – закончил Игорь, с лукавой усмешкой наблюдая за реакцией друга. – Обоснуй, – твёрдо прозвучало из уст Пятифана. И чёрт бы побрал то, что могло произойти из-за этих слов, если бы не многолетняя дружба, скреплённая кровью и общими передрягами. В глазах Ромы вспыхнул лёгкий огонёк гнева, который он, казалось, сдерживал изо всех сил. – Так ты сам и прикинь, – не отступал Игорь, чувствуя. – Вот ни за что не поверю, что Катька тебе в магазине за просто так всё расскажет. Ладно, про Петрова или остальных лошков… Но для других ты ей не подружка-сплетница. Да и ты вряд ли бы у неё спрашивал аля "Привет, Катенька, соловушка моя, а что в посёлке нового?". Ты же вроде как её на дух не переносил. Или я не прав? – Бяша продолжал сверлить товарища взглядом, пытаясь понять, что скрывается за спокойной, как монолит, физиономией. Между приятелями повисла напряжённая тишина, словно перед грозой, и каждый звук извне их дуэта казался оглушительно громким.       Рома отвернулся к окну, словно ища там ответ на этот вопрос, внезапно ставший неоднозначным. За окном лениво кружились снежинки, окутывая мир белой пеленой, словно стирая границы между реальностью и вымыслом, но в душе Ромы, в противовес спокойствию природы, начинал бушевать настоящий ураган. Он молчал, словно прокручивая в голове события минувшего дня, когда, совершенно случайно встретив Смирнову в хозмаге, как ни в чём не бывало ответил на её приветствие, и дальнейший диалог завязался сам собой, словно по злой иронии судьбы. Пресловутое "как дела" переросло в нечто большее, в какую-то бессмысленную болтовню обо всём и ни о чём одновременно. А мимолётом брошенная сплетня про Светку оказалась лёгким дополнением к этой картине случайности.       Пятифан молчал с минуту, пока вновь не прервал тишину. – Ты же знаешь, я ни на кого, кроме Поли, не смотрю…       Бяша ничего на это не ответил. Лишь как-то по-своему хмыкнул, скрестив руки на груди. А Ромка совсем тихо, почти про себя, словно делясь самым сокровенным, продолжил: – Да и если так судить… Ну вот взять Катьку. Вроде отличница и красавица, и мать училка, хоть сразу в ЗАГС беги. А если заглянуть поглубже в душу, то и сам видишь – ну ничего ж там нет. Одни сплетни и яд. Ну вот на кой оно мне. Сегодня ты с ней погуляешь, а завтра весь посёлок узнает, что ты недоделанный маньяк, как Петров. То ли дело Полинка... Так что никаких "влюбился". Уяснил? – Да ладно тебе, я же так, шутя, – отмахнулся от слепой нападки приятеля беззубый. Впрочем, он и сам понимал, что эта мнимая угроза была такой же шуточной, как и его собственный вопрос.

***

      Оставшиеся уроки тянулись однообразной чередой, но даже в этой рутине проскальзывали искры маленьких радостей и отдушин. Сначала урок физкультуры ворвался свежим глотком суматохи в застоявшийся серый уклад школьной жизни. После заурядных формул, непонятных символов с их валентностями и разрядностью, от которых предательски начинала болеть голова, было несказанно приятно вырваться из плена парт и учебников, ощутить свободу движения, побегать, размяться и азартно перекидывать командой мяч через сетку.       Затем настала очередь литературы – урока, который для большинства учеников был синонимом скуки и тоски, добровольным заточением в мире пыльных томов и унылых стихотворений. Учительница принималась читать очередное произведение, уносясь в дивный мир строк и образов, словно отчаянно пытаясь сбежать от реальности. Кто-то, заворожённый её медитативным голосом, безропотно отправлялся вслед за педагогом в далёкие литературные дали. Остальные же просто занимался своими делами, стараясь не привлекать внимания и не нарушать царящую в классе атмосферу полудрёмы.       И было не совсем понятно, почему в отличие от остальных уроков, да той же физкультуры, на этом никто особо и не шумел, предпочитая тишину всевозможным шуткам и разговорам с соседями по парте. Всё же литература заметно отличалась от физкультуры, на которой Николай Владимирович, заметив халтурщиков и тунеядцев, тут же находил для них «оздоровительные работы» в виде изнурительных приседаний или отжиманий. Здесь не было никаких наказаний...       Впрочем, выяснять причину такого поведения Антон и не собирался. Вместо этого он, следуя стадному примеру, слегка отвлекался, слушая учителя вполуха, позволяя своему сознанию скользить по поверхности монотонного повествования. По уже привычному сценарию юноша пытался отвлечься от терзающих его мыслей за незамысловатым рисованием. Белёсые образы заснеженных сосен и бесконечных сугробов, навеянные зимним пейзажем за окном, вдруг сменились причудливыми контурами пологих холмов и переливающейся на солнце травы. Карандаш неспешно скользил по бумаге, скрупулёзно вырисовывая, казалось, каждую травинку, а ластик почти невесомо следовал за ним, создавая эффект колышущихся полей, словно летний ветер играл с сочной травой на залитом солнцем лугу.       Вслед за литературой пролетела и математика, оставив после себя привкус сухих формул и уравнений. Прозвенел долгожданный звонок, словно сигнал к освобождению, и вся школьная свора, томившаяся в тягостном ожидании, взметнулась в едином порыве, спешно собирая рюкзаки и стремясь во что бы то ни стало быстрее остальных добраться до гардероба, а затем и вовсе покинуть душные стены учебного заведения, вырваться на свободу из надоевшей клетки. В классе воцарился хаос, смешались голоса, смех и торопливые шаги, каждый спешил по своим делам, унося с собой частичку школьной жизни. – Полин, можно тебя на минутку? – раздался рядом с Морозовой приглушённый голос Пятифана, вырывая её из потока мыслей. Парень слегка наклонился к однокласснице, неловко придерживая единственную лямку рюкзака, не давая тому предательски свалиться с плеча. – Что тебе нужно? – с меньшим энтузиазмом отозвалась девушка, окинув непутёвого одноклассника вопросительным взглядом, в котором читались одновременно любопытство и лёгкое раздражение. – Да тут такое дело… житейское, можно сказать, – Роман отошёл в сторону, к свободному месту у опустевшей парты, давая возможность некоторым одноклассникам протиснуться мимо, а затем, проведя ладонью по горлу, словно стряхивая с него невидимую пыль, продолжил. – Я по математике некоторые примеры не понимаю. Не, первые я, конечно, решил, хрен с ними, но остальные… Ля, ну не догоняю я их. – Погоди, – резко перебила его девушка, не дав до конца сформулировать мысль. – Ты сейчас на уроке задачи решал? Я сплю или ты начал учиться? – Она удивлённо приподняла брови, словно не веря своим ушам. – Ну, есть немного… – Юноша отвел взгляд, не зная, как реагировать на её удивление.       А лицо Морозовой значительно изменилось. Теперь на нём отчётливо читались непонимание и удивление, словно она услышала что-то совершенно невероятное, противоречащие здравому смыслу. Поверить в то, что Ромка начал уделять время не только времяпрепровождению со своим дружком, но и пыльным учебникам с задачами, было действительно сложно. – А с чего бы вдруг такие резкие перемены? То столько лет на двойки свои не обращал внимания, а тут вдруг взялся за ум, – с подозрением спросила Полина, стараясь разглядеть в его глазах хоть намёк на правду. – Да в том-то и дело, что взялся, – ответил юноша, нервно улыбаясь. – Я просто на днях серьёзно подумал, что с таким успехом мне место будет либо на зоне, либо в канаве с бомжами, а перспективы так себе. А вдруг семья появится, да и работу нормальную получить стоит, а для этого хотя бы отучиться нормально надо... – Поздно ты взялся за учёбу… – Как-то уныло вторила девушка, глядя Роме прямо в глаза, словно пытаясь проникнуть в его душу и разглядеть там истинные мотивы.       Тот лишь слегка улыбнулся, стараясь сохранить бодрость духа. – Лучше поздно, чем никогда. – Ну, допустим, я тебе поверила, – ответила Полина, всё ещё сомневаясь в искренности его слов, – но почему я? Вон, у нас полно тех, кто разбирается в математике не хуже меня. Та же Катька, можешь её попросить, она тебе всё объяснит лучше меня, у неё больше терпения. – Так-то оно так, можно было бы… Но ты ведь сама знаешь, что из этого выйдет. С ней после каждой ошибки будет клоунада. – Рома демонстративно закатил глаза и, сделав глубокий вдох, недовольно уставился на парту рядом с ним, словно боясь сказать что-то лишнее. – Пятифанов, ну сколько можно повторять одно и то же, ну как можно быть таким безмозглым. Я сейчас маме пожалуюсь, и бла-бла-бла… – передразнил он Катьку, стараясь рассмешить Полину, но та лишь слегка улыбнулась в ответ. – Ром, – Полина чуть замялась, краем глаза заметив белую макушку, проскальзующую мимо и исчезающую за дверью. В груди неприятно кольнуло, а вместе с тем повис странный вопрос: а чего она упирается, ради какой цели? Или, вернее сказать, ради кого. Ради простого мальчишки, который проронил в её сторону лишь пару фраз, а теперь она цепляется за мнимую возможность, за некий шанс, словно с ним всё будет иначе. Словно она способна повернуть смысл его жизни и переиначить всё на свою сторону. Тут же вспомнились слова Кати, и Полина молчаливо с ними соглашалась - зачем тратить время на бесплодные мечты, когда вокруг столько возможностей. Да и зачем отказывать в просьбе Пятифану, раз уж тот решил взяться за ум. Любовь - не любовь, но хоть поможет горе-однокласснику. – Не нужно так говорить о Смирновой. Всё же иногда и она способна быть хорошей... А по поводу математики я тебе завтра скажу, когда будет удобно. Договорились? – Договорились.

***

      Ботинки неспешно ступали по снегу, даже не стремясь как можно скорее доставить своего хозяина в тёплое укрытие. Наоборот, шаг замедлялся, словно бьющий в спину ветер вьюги не подгонял, а, наоборот, замедлял юношу. На мгновение создавалось впечатление, что за спиной Антона кто-то стоит; кто-то невидимый и неосязаемый, кто-то держит его за плечи, не давая идти быстрее. Да и парень не особо спешил, снова погрузившись в свои размышления. Густая, вязкая снежная масса затягивала ботинки, словно трясина. На отдельных участках снег, наоборот, надсадно хрустел, словно школьник ступал не по промёрзшей дороге, а по битому стеклу, которое звонко хрустело под неспешными шагами.       Петров ненадолго остановился, вытянул руку куда-то вперёд, ловя ладонью падающие снежинки. Стоило им коснуться кожи, как они тут же таяли, оставляя после себя странное чувство — колючий холодок пробирал до самого нутра. И всё же он продолжал стоять на месте, протянув руку в пустоту. Словно путь домой, мороз и снегопад не были чем-то важным, лишь пустым предлогом.       Улица была пуста. Не было привычного смеха и шума детворы, которые обычно сопровождали юношу на знакомой дороге. Не лаяли собаки, не шумел вдалеке трактор, расчищавший улицы от снежных завалов. Пройдёт несколько часов, закончится снегопад и наступит утро, и тогда снова услышится рёв мотора. Но не сейчас. Сейчас в округе царила лишь кромешная тишина, прерываемая завываниями ветра и скрипом спящих деревьев... Домой совершенно не хотелось.       Не хотелось даже думать. Но непонимание и постоянные вопросы тяжёлым грузом давили на разум, требуя ответов. Кто там говорил, что проблема боится здравого смысла? Антон готов был рассмеяться от невесёлого осознания того, что с теми проблемами, которые возникали день ото дня, никакого здравого смысла и в помине не хватит. Даже наоборот, стоило ему решить хоть одну из проблем, найти хоть какие-то ответы на терзающие душу вопросы, как тут же возникали новые, и всё начиналось сначала, превращая жизнь в бесконечный круговорот.       Мимолётом могло показаться, что всё вокруг отражало внутреннее состояние мальчишки. Такая же вьюга и серость. "Ну вот какой хер заставил меня идти в лес?" – сам себе проговаривал Антон, осознавая, что сам же загнал себя в эту яму. Не зря родители говорили, что любопытство до добра не доводит. А ведь всё только-только начало налаживаться, становиться простым и гладким. Как хорошо и непринуждённо было парить в невесомости, ни о чём не переживать и просто наслаждаться мелодичным голосом спутницы. – "Нет же, нужно было прыгнуть в этот омут с головой".       Он остановился около очередного перекрёстка, одна из дорожек которого уходила за кусты заиндевевшего шиповника. Обойти его, пройти совсем немного, и покажется уже знакомый домик. Вот только Петров не решался сойти с дороги, не мог сделать даже шага в ту сторону, толком и не понимая почему. Причина попросту улетучивалась, оставаясь недосягаемой и непонятной, но вот повод нашёлся почти сразу - на улице снегопад, чего за зря вытаскивать девушку на улицу. Да и что они будут делать в такую непогоду...       Антон глубоко вдохнул морозного воздуха, ощущая, как тот колет сперва нос, а после и грудь. Взгляд устремился кверху, откуда с серого полотна падали белоснежные хлопья. Домой по прежнему не хотелось, наоборот. Чем ближе к нему подходил юноша, тем сильнее возникало гнетущее, тяжёлое ощущение. Даже пропитанная капризом Тайги улица казалась более уютной и приветливой, нежели стены родного жилища.       Недолго думая, школьник решительно изменил маршрут, словно бросая вызов надвигающейся тоске. Пусть дом подождёт.       Мимо проплывали дома и забор-штакетник; фонарные столбы и сугробы; разные кустарники, облачённые в снежные одеяния, и скрипящие под натиском ветра деревья. А впереди, между несколькими обветшалыми домами, в чьих окнах горел теплый свет. показалось здание, немного отличающееся от остальных – кирпичное, добротное, с железными решётками на окнах. На входе, над дверью, висела поблекшая от времени голубая вывеска «Сельмаг»       Скрипнула тяжёлая деревянная дверь, а в лицо ударило волной спертого, но тёплого воздуха. В отличие от улицы здесь царила духота вперемешку со странным контрастом ароматов: пахло хозяйственным мылом и хлебом, чем-то кисло-сладким и. Вдоль всей стены тянулись полки с консервами, крупами и прочей бакалеей. На некоторых стеллажах стояли разные коробочки и банки - какие-то были набиты разными сладостями, другие же пустовали. А в углу горделиво восседала скучающая продавщица в толстом вязаном свитере. Сидела, не обращая внимания на вошедшего посетителя. – Здравствуйте, а у вас конфеты есть? – как-то по простому произнёс Антон, оглядывая пустые полки, ценники на которых говорили, что ещё совсем недавно здесь были банки сгущёнки. Не было и консервированного горошка, словно паренёк зашёл сюда в канун Нового Года. – Остались только кислинки, – равнодушно проговорила продавщица, доставая из-за прилавка небольшую картонную картонку. А в ней, словно разноцветным калейдоскопом переливались те самые сладости, от которых челюсть сводило, а в душе всплывало обещание больше такие не пробовать. – Рубль пятьдесят за каждую.       Неторопливо пошебуршав по карману рюкзака, Петров протянул мелочь продавщице, произнеся: "дайте четыре".       Расплатившись и выйдя обратно на улицу, школьник ощутил, как язык и щёки свело от резкого, но в принципе, неплохого насыщенного вкуса в сочетании с дикой кислотой. Ветер не унимался, бил в грудь ещё сильнее замедляя шаг школьника, а снег бил в лицо, так и норовя попасть в глаза. Хотелось уже плюнуть на всё и просто сбежать подальше от этой серости. Негодование и тревога начинала понемногу перерастать в злость. Не на мир, не на серую школу и дом, и даже не на то, что реальность путалась перед глазами. Антон начинал всё больше злиться на себя, осознавая в какую трясину вступил по велению собственных эмоций. Зарывался подальше от страха, не осознавая, что своими же мыслями накрывается этим же страхом с лихвой.       В голове вертелся вопрос: "Что будет, если слова Тихонова окажутся правдой?". Жестокой, болезненной правдой от которой будет уже не уйти и не спрятаться. Что будет, если тот старик, которого двое школьников нарекли неизвестным маньяком действительно окажется Хозяином? А ведь обратное доказать казалось невозможным, увиденное попросту не поддавалось объяснению. Дни прошли, и с каждым новым рассветом становилось всё тревожнее. Слова бестии начинали растворяться под напором здравой логики и паники. Перед глазами всплывали с сотню вариантов того, что будет дальше и, как нестранно, ни у одного не было хорошего финала.       Вот старика арестовывают, железные наручники туго стягиваются на запястьях, и некогда, в глазах соседей, простой житель отправляется прямиком в самую глубь серых, каменных джунглей города. В такую же серую колонию, где больше не будет ни вольного небосвода со сверкающими звёздами и бледной луной, ни бесконечных лесов, укрытых зимним одеялом. А вместе со стариком из посёлка и леса пропадёт та загадочная нить, то хрупкое равновесие между сказкой и былью, которыми так дорожит Стася. Как тогда Антон будет смотреть ей в лицо, как подберёт слова в попытке сознаться, что этот дивный, хрупкий мирок рухнул по его вине.       Или иной вариант... Вдруг старик не захочет прощаться со своим домом так легко, обрекая себя на вечную жизнь вдали от Тайги. Вдруг не захочет покидать леса, которые долгие годы были ему верным пристанищем? Тогда что сможет сделать Тихонов, один, против могущественного существа... Да ничего. Его просто сметут, раздавят, избавятся, как от надоедливой мошки - выманят из поселка и подадут тёпленьким на съедение волкам. Что тогда скажет Антон перед Стасей. Как вообще будет спокойно спать, зная, что именно из-за него девушка лишится отца.       И всё же что-то подсказывало Петрову, что Хозяин попросту не мог так поступить. Он ведь всегда был тихим и спокойным. Всего лишь лесной страж и наблюдатель, хранитель, а никак не палач. Сколько раз он помогал Антону, сколько раз наблюдал за ним и Алисой, уберегая двоих от невзгод внешнего мира; устраивал вечер небывалых полётов до самых облаков под чарующую мелодию флейты...       Объяснить увиденное в лесу действительно было невозможным. Но что, если то был не Хозяин. Всего лишь человек, гонимый чей-то злой волей. Не волей козла, но чьей-то иной, какой-то третьей силой, бушующей наравне в этом посёлке. И тут парня осенило, мозаика начала понемногу складываться. В голове вновь промелькнули образы из его кошмаров, прозвучали обрывки фраз, которые он запомнил из рассказов Кати. Вспомнил и фигуру, увиденную на пепелище...       Иная сила, способная влиять на окружение, менять его по мимолётной прихоти. Невидимая, бесплотная, неосязаемая, но которую Антон, по воле злого рока или по иронии судьбы, видел с ужасной чёткостью. Видел и помнил образ искореженного и изуродованного пламенем тела, чей неупокоенный дух, по всей видимости, пронёсся сквозь года.       А ведь именно её Антон видел в одном из кошмаров, когда та остановила бегущего школьника, перегородив дорогу. Прокажённая временем, кашляющая старуха в лохмотьях; бабушка, чей образ улетучился, оставив за собой лишь нечто отвратительное и извращённое, и десятки теней, беснующихся вокруг. И Хозяин леса, что встал между ними и юношей подобно великому бастиону. А если бы не он, если бы старухи добрались до Антона раньше, то что тогда?       Быть может, кошмар так и остался бы кошмаром, лишь дурным сном, вспоминать который Антон особо и не стал. А если нет? А если бы всё было бы взаправду и сон стал бы явью? Может, тогда сейчас Петров так же шагал, но уже в глуши, подгоняемый чужой волей. Повиновался бы ей безвольной куклой в костлявых руках давно погибшего кукловода.       Во всяком случае, звучало это логично и в это верилось гораздо больше, чем в то, что Тихонов окажется прав. Во всяком случае, в это хотелось верить Антону.              Между тем улица начинала заворачивать в неизвестном направлении. Поменялся забор с привычного штакетника на цельный шифер, обрамлённый снизу снежным настом. Сузилась и дорога, больше походя на заметённую тропу. Да и дома были совершенно незнакомыми. Вновь в потуге раздумий он забрёл непонятно куда. В какое-то странное, на уровне предчувствия, неприятное место. Здравый смысл подсказывал уходить, вернуться на главную дорогу и закончить свои скитания. Вернуться домой и больше не загружать разум. Но что-то толкало вперёд.       Чем дальше Антон проходил, чем сильнее сапоги проваливались в снежную кашу на дороге, тем всё больше приходило осознание того, что место ему совершенно не незнакомое. Он уже был здесь. Всего пару дней назад, когда спасался от дружков Игоря. И вот теперь он возвращался сюда по своей воле, ведомый тем же глупым любопытством, что и на пепелище, бросая вызов здравому смыслу, советам других и собственному нутру. Противно было одно - летящий в лицо снег. Очки хоть как-то спасали, но протирать их приходилось чуть ли не каждую минуту, и даже тогда летящие в глаза снежинки не добавляли радости. Это было не похоже на те лёгкие, нежные снегопады, кои парень наблюдал, гуляя со Стасей. Сейчас природа словно истерила, рыдая протяжно и неумолимо.       Отвернувшись от яростного снежного потока, чтобы в очередной раз протереть запотевшие линзы, юноша вдруг заметил что-то странное на одной из досок забора, почти скрытой под сугробом. Подойдя ближе, юноша неторопливо наклонился и протянул руку. Пальцы окоченели, едва коснувшись ледяной крошки. Снег нехотя поддавался, разлетаясь колючими брызгами, обнажая шершавую поверхность дерева. И вот сквозь налипший лёд проступили очертания: странный символ, словно вырезанный чьей-то дрожащей рукой, застыл на доске. Лезвие ножа оставило причудливый узор, смутно напоминающий какой-то орнамент.       А между тем, разглядывая символ, желая зарисовать его дома, Петров даже не заметил как кто-то неспешно приближался с другого края улицы. – А ну отошёл, шкет, – прозвучал хриплый, старческий голос. Юноша вздрогнул от неожиданности, словно подброшенный пружиной. Сердце гулко ударилось в груди, а очки едва не слетели с переносицы. Оправившись, он обернулся и заприметил старушку в тёмном тулупе. – Что, забор ковыряешь, поганец? Я тебе сейчас… – Нет-нет, что вы, – пролепетал Антон, торопливо отряхивая замёрзшие ладони от снега. – Ничего такого. Просто… увидел… решил посмотреть… – Он сделал несколько робких шагов назад, словно уступая натиску. – Чего посмотреть? В такую метель вышел, что бы штакетник разглядывать? А ну изыди, тварюга... – Слушайте, – проговорил школьник. – Я просто гуляю. А забор, вон, – он указал на вырезанный знак, – я про это говорил. – Старушка лишь бросила на него испытующий, пронзительный взгляд, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Затем достала из кармана странную вещицу, привязанную к потертому шнурку, и сделала несколько шагов вперед. – Вы чего? – искренне, не понимая происходящего, удивился парень. Что уж что, но подобную картину он если и ожидал увидеть, то только если в фильме про паранормальщину. Какая-то старуха взявшаяся из неоткуда, так и тычущая в него чем-то непонятным. – Значица ты не из этих... - Старуха закашлялась, сплюнула на снег и вновь окатила школьника странным взглядом. Глаза её чуть сузились, морщины стали чуть более выраженными. – Из каких? – Психованных… Они иногда здесь шастают. Редко. Чё-то ползают, рычат... Только он и помогает, – бабушка кивнула на небольшую вещицу в своей руке и поспешно спрятала ее обратно в карман, словно испугавшись собственной откровенности. – Иди, малец, домой. А то, не дай бог, на них нарвёшься... Хотя день ещё, не должен...       Юноша лишь молча стоял, неуверенно поглядывая то на старуху, то куда-то в сторону, стараясь изобразить одновременно удивлённое и вопросительное лицо. Что уж что, но продолжать этот странный диалог с, по всей видимости, душевнобольной женщиной совершенно не хотелось. Наоборот, глядя на неё внутри всё не по доброму переворачивалось, нарастало желание поскорее уйти домой. Однако развернуться духу не хватало. Кто знает, что может произойти в следующий миг - вдруг она воткнёт в его спину ножик, загонит лезвие промеж лопаток и уйдёт, как ни в чём не бывало. Уж лучше было просто подыграть... – А что за "психованные"? – Да люди здешние... Жильцы прошлые. – Старуха вновь закашлялась. – Тыж глянь, дома пустые почти. Тут я, считай, бабок пару, да Андреич... Одни мы остались. – Да, – коротко согласился Петров. – Так а что за "психованные" такие? – Так жильцы бывшие, что в домах теперь пустых. Они ж кто потерялся, кто на упокой ушёл. А всё бестолку. Помню когда в первый раз увидела Петьку покойного. Не поверила сперва на потёмках. Я во двор шасть, а он за забором стоит, скулит чего-то. Меня увидел, и как давай: "Людка, впусти, замёрз совсем, холодно". Пройти не может, тварь эдакая. Андреич шёл, так он на него. Вот ток приблизился – как заскулит, как заломает мертвечину, словно выворачивает кто-то... На корточки встал, зарычит как и давай дёру в лес...       Антон коротко сглотнул, лёгкий холодок прошёл по плечам, опадая на спину кубарем мурашек. И поди пойми от чего - от странного рассказа или от холода, который уже начинал брать своё. – Ходят они здесь, принюхиваются, жертву себе ищут... А меня они с Андреичем не трогают - боятся. – А почему? – Так оберег помогает. - С лёгкой хрипотцой промолвила старуха. - Илюха Андреич охотник наш местный - ты у его забора ошивался. Старичок нелюдим немного, с приветом, но добрый. Рассказывал что в детстве как-то с ведьмой здешний знаком был, про обереги немного говорил. Один мне как раз подарил. Я-то с тех пор без него на улицу и не выхожу. – Старуха хмыкнула, окинула округу усталым взглядом и, не проронив больше ни слова, продолжила свой неспешный путь по улице, словно не было разговора и стоящего на дороге юноши. А Антон так и остался стоять на месте, переводя взгляд полный непонимания то на окружающие дома, то на удаляющуюся фигуру, которая уверенно покидала поле зрения. На душе стало как-то неспокойно.       Взгляд вернулся к забору со странным символом. А после и вовсе переместился на захудалый домишко, ограждённый от улицы снежным завалом. Оглядевшись вокруг и убедившись, что рядом нет ни единой души, Петров осторожно подошёл к калитке. Скрипнул небольшой засов и преграда отварилась. Какого-то чёткого плана не было, ровно как и уверенности в том, стоило ли вообще идти на чужой участок.       А ведь участок почти ничем не отличался от любого другого. Куча снега, покрывшая собой абсолютно всё; торчащие из под ледяной темницы ветки кустарников и пара деревьев; вычищенная тропинка ведущая от калитки до самой парадной. Однако всё же нечто было отличным - само жилище, его вид. Перед школьником стоял не типичный для посёлка деревянный дом, а самая настоящая изба, поставленная из тесенных брёвен. На улицу смотрели два небольших окна, обрамлённые резными наличниками, и с таким же узором держала напор непогоды дверь. Свет в окнах, на удивление, не горел.       Несколько раз постучавшись, Антон прождал несколько минут, понимая одну простую истину - дом пустовал. Хозяин жилища, которого Петров так боялся и одновременно желал увидеть, был где-то. Охотник ведь, как сказала старуха, а значит мог быть в лесу или у какого-нибудь товарища.       Развернувшись, юноша пошёл прочь от греха подальше. Значит не судьба, значит в другой раз. Да и оно к лучшему - всё же того потока бреда, того клубка запутанной информации с лихвой хватало, что бы не спать несколько ночей, или даже написать книгу-ужастик. Делов то немного, лишь подобрать нужные слова и образы, а сюжет уже имеется.. На несколько томов вперёд.       Вновь скрипнул засов калитки. Мелькнуло солнце, на мгновение открывшееся из плотной завесы туч. А вместе с ним что-то сверкнуло в снегу, почти у самого края забора, под белёсой периной, призывая к себе. Подойдя, Петров провёл ладонью по заледенелому сугробу, стряхивая налипший снег. И ведь под снежной шапкой действительно что-то было - небольшое, металлическое. Кольцо. Достаточно увесистое и, при детальном рассмотрении, с ромбовидной печаткой       Точно такое же носил Бабурин…       Внезапно на плечо Антона легла чья-то рука, заставив его вздрогнуть от испуга, а в воздухе снова зазвучал хриплый голос ушедшей старухи. – Бойся ночи, парень. Бойся ночи…