Глава 22. Угадай, кто?
7 февраля 2026 г., 16:16
– Тохич! Тохич, бля!
Прошёл почти месяц с тех пор, как Антон в последний раз слышал этот голос. Звонкий, чуть шепелявый, ярко вырывающийся из общей массы пустых перешёптываний. Голос, который разразил лёгкий гул, устоявшийся в классе, и заставил обернуться ко входу тех, кто до последнего предпочитал сидеть к нему спиной.
Антон помнил эти взгляды, и что-то давнее, неприятное прошлось по спине, вызывая табун мурашек. Всё нутро, как и в тот самый первый день, кричало об опасности – притаившейся угрозе за пустыми масками сидящих напротив людей.
Взгляды… Они скользили по школьнику исподтишка, задерживались дольше обычного, цеплялись за плечи, за лицо, за походку, пытаясь на ощупь убедиться: настоящий ли он перед ними. Не призрак, случайно материализовавшийся между партами.
Они смотрели прямо, открыто, с тем странным интересом, в котором мешались любопытство, неловкость, странное отчуждение и негодование. Антон чувствовал это кожей. Словно, переступив порог класса, он оказался под негласным судом тех, кто пытался понять какого чёрта он стоял перед ними живым.
Антон прошёл между рядов, слыша, как на дальней парте шепчут его имя, как скрипят стулья, как кто-то тяжело вздыхает. За месяц ничего не изменилось – пусть и не весь мир, но этот уголок его жизни остался тем же самым, как и его содержимое. Всё ощущалось по-прежнему неизменным. Будто его впускали обратно с оговоркой: ненадолго.
– Легенда вернулась! – с явным азартом в голосе проговорил Бяша, совершенно не обращая внимания на несколько косых взглядов, брошенных в его сторону. После встал и, пожал однокласснику руку.
– Я ж говорил, – продолжал он, усмехаясь своей незабываемой улыбкой, – я ж говорил, что он так просто не сдохнет! – После, почти по театральному приложив руку к своей груди и манерно поклонившись в сторону, приподнял голову и, ломая голос на более басисто-бархатный, проговорил: – Анатолий, ваше благородие, рупь податью в казну соизвольте.
Несколько человек тихо хихикнули. Кто-то шикнул. Антон остановился, глядя на него, и не мог сориентироваться в том, как реагировать. То ли радоваться шутовскому представлению, то ли вновь воспылать злостью от понимания, что на его жизни устроили тотализатор. Впрочем, сил на злость не оставалось. Хотелось поскорее просто сесть, забыться в монотонной суете урока и вновь вернуться домой, завалившись в кровать.
И между тем и сам Игорь выглядел совсем не таким, каким Петров мог его запомнить: под глазами парнишки залегли тени, плечи были опущены, выставленная на показ улыбка – и та слишком натянутая.
– И тебе привет, – более сухо проговорил Антон, вытаскивая из рюкзака учебник с тетрадкой.
– Чёт ты совсем поникший какой-то, – проговорил бурят, оглядывая юношу с ног до головы. – Что, возвращение в родные стены не сулит радости? – Петров лишь безвольно кивнул головой, рассчитывая, что этот цирк вокруг его персоны закончится поскорее, и тот, кто травил жизнь, наконец отстанет от него.
–И теперь вот не знаю – радоваться или грустить.
– Ты совсем сбрендил? Конечно радоваться. А то лежал бы сейчас под сосной сосулькой и всё. Никакой тебе школы, никакой домашки и контрольных… И этой каши пресной со столовки… – Бяша немного замялся, задумался о чём-то своём, а после добавил: – А может тоже в лес пойти, перспективка неплохая.
– Да ну, – всё так же немногословно отозвался одноклассник.
– Да я прикалываюсь, Тохич. Тебе неимоверно повезло, что тебя вытащили. А то ты и сам уже понял – со статистикой найденных у нас прям беда. Люди исчезают, а потом их хрен находят. Ни по весне, ни после…
Лицо Игоря окончательно поникло. Он сел за свой стул, бросил рукой себе за спину и хмыкнув, продолжил, понизив голос.
– Ромыч вот тоже пропал. Считай, в тот же день, что и ты… Мы по домам шли, а потом… – Он не договорил, но и не нужно было. Всё было, итак, понятно. И если Игорь просто понимал неотвратимую участь своего лучшего друга, то сидящий напротив Антон вновь ощущал, как внутри всё сжимается от воспоминаний того дня.
Незамысловатую беседу, переросшую в траур, прервал вошедший учитель. И школьная жизнь пошла своим неизменным чередом.
Уроки тянулись медленно, вязко; учителя, точно по всем законам подлости, нарочито растягивали время, разжёвывая каждую минуту до состояния однородной каши. Их голоса сливались с шорохами страниц учебников, скрипом мела и глухим гулом мыслей, в которых Антон то и дело проваливался, не успевая удержаться за реальность.
Он сидел, уставившись в тетрадь, но строки перед глазами расплывались. Буквы теряли форму, превращаясь в бесцветные пятна. Ручка в пальцах лежала тяжело, как чужая. Иногда он что-то пытался записать – обрывки диктуемых предложений, формулы, даты на полях – но сам не понимал, что именно выводит на бумаге. Даже карандаш – и тот не лежал меж пальцев. Раньше тонкие линии грифеля складывались во всевозможные узоры, замысловатые картинки, но сейчас хотелось просто перечеркать страницы, что бы отобразить на бумаге хотя бы часть той пустоты, что зияла в душе.
Всё это не имело значения. Ни сейчас. Ни, казалось, вообще.
Единственное, что радовало – понимание со стороны педагогов, которые были в курсе произошедшего инцидента и не спешили завалить юношу всевозможными пропущенными самостоятельными и контрольными. Хотя бы за это, но он уже был благодарен. Во всяком случае, хорошее на том заканчивалось – иного просто не виделось. Ни в классах, ни, уж тем более, в коридорах.
Блуждая от одного кабинета к другому, Антон то и дело ловил себя на том, что видит все те короткие моменты их встреч с Алисой: вот они сидят на скамейке – каждый при своём деле – она с учебником, а он с блокнотом, в котором выводит очередной «шедевр». Вот они стоят у окна, в самом углу, почти у самых горшков с цветами, и смотрят в ледяную даль, обсуждая прошедшие ночи…
За окном медленно опадал снег. Крупные хлопья лениво кружились в воздухе, ложились на подоконники, на крыши, на землю, стирая контуры мира. В отличии от юношеской души, по ту сторону стекла всё становилось одинаковым, ровным, белым. Тихим.
После последнего урока он вышел из школы одним из последних. Коридоры опустели, шум стих, и только собственные шаги глухо отдавались от стен, будто провожали его до самой двери. Куртка показалась слишком тонкой – холод сразу вцепился в тело, пробираясь под одежду; колол лицо, заставлял ёжиться и забираться лицом под ворот.
Антон закашлялся, медленно выдыхая пар, и несколько секунд просто стоял, привыкая к ощущению. После тёплого, душного здания зима казалась особенно резкой.
Двор школы начинал редеть. Силуэты школьников расплывались кто куда.
Шаги по свежему снегу звучали звонко, размеренно. Посёлок продолжал жить своей обычной жизнью, встречал неизменной серостью: где-то лаяла собака, хлопнула калитка, из трубы очередной избы повалил дым. Всё было на своих местах – звуки, запахи. Даже дома, что в утренних потёмках казались непробудно спящими, сейчас по-прежнему наблюдали за каждым шагом юноши – молча, без интереса.
Антон шагал медленно. Мысли не формировались в слова, скорее напоминали тяжёлую, вязкую массу, осевшую где-то под рёбрами. Всё внутри тянуло вниз – не резко – устало, словно он давно нёс слишком тяжёлый груз и просто перестал сопротивляться. Подался этой тяжести и сейчас ощущал себя придавленным без всякой возможности подняться. Но подняться надо было.
Подняться, и продолжать жить, как и все остальные. Жить и мечтать, но теперь только для себя. Для себя продолжать учиться; для себя продолжать рисовать, хотя карандаш совершенно не держался в руке; для себя позабыть о ночных сказках, забывая о своей боли день за днём. Хотя боль, казалась, никуда не собиралась уходить. Она трепетала в груди как выставленное под дождь пламя костра –шипело, дрожало от тяжёлых капель, но никак не могло потухнуть.
Мимо проехала машина, шурша шинами по насту. Послышался детский смех – короткий, живой. Антон даже не обернулся. На перекрёстке он остановился, глядя на дорогу. Белая, утоптанная, с серыми полосами льда. Та самая, по которой он шёл тогда. Мысль всплыла сама, без приглашения. Антон сжал пальцы в кармане, скомкав подкладку, и отвернулся, ускорив шаг. Ушёл в сторону, свернув на противоположную улицу.
Впереди виднелся хозмаг, снег вокруг был вытоптан до грязи.
Домой идти не хотелось.
В школе стены давили на него, хотелось вырваться из их заточения и убежать подальше. Пожалуй, именно это чувствуют запертые в клетках животные – жажда свободы. И дом не был исключением. Прошлая ночь далась с особым трудом. На грудь словно положили гирю, от которой было не избавиться и не продохнуть…
Магазинчик казался тихим, тёплым. По своему уютным. Но находиться здесь весь остаток дня – а смысл? Что-то купить… Вот только Антон и сам не понимал, что хочет. Да и денег было совсем немного. Небольшая пригоршня монет, оставленная в качестве сдачи из городского продуктового, звенела в кармане – хватило лишь на пачку сухариков и квадратик жвачки с незамысловатым названием.
И был какой-то соблазн развернуть обёртку, посмотреть, что же написано на послании, которое объясняет, что же такое любовь. Но сладость осталась лежать нетронутой на деревянных перилах мостка.
***
Вечер подкрался незаметно, почти исподволь. Сумерки легли на посёлок мягко, словно кто-то аккуратно приглушил свет, оставив миру право дышать вполголоса. За окном темнело рано – зима всё ещё держала своё, не спеша уступать место чему-то иному. Посёлочные фонари зажигались один за другим, отражаясь жёлтыми пятнами в неровной корке снега, а небо постепенно теряло остатки дневной серости, уходя в глухую синеву. Антон лежал на кровати, уставившись в потолок. Он не спал и даже не пытался по-настоящему уснуть. Просто лежал, прислушиваясь к дому: к тихим шагам за стеной, к шорохам, к голосам родителей, доносившимся из кухни. Одеяло, натянутое до груди, тёплое, но не уютное – тяжёлое и давящее – было отброшено в сторону. День дома прошёл почти незаметно, размыто, точно рисунок, смазанный акварелью. Единственное, что вырывалось из гаммы сочувственных взглядов и осторожных движений – Оля. Её радостная, задорная улыбка и планы на день, которые ждали своего часа и не требовали отлагательств: новая видеокассета с мультиками, которую та бережно хранила до возвращения брата. Она вела себя так, словно ничего и не происходило. А если и произошло, то непременно мелкое и незначительное. Маленькая, тёплая ладонь сжала пальцы крепко, по-детски уверенно. И пусть былого азарта и желания в том Петров не ощущал, но всё равно улыбался, отвечал, даже смеялся пару раз, но всё это ощущалось странно отстранённым, словно он наблюдал за собой со стороны, участвуя в происходящем лишь наполовину. Когда пришло время ужина, он остался в комнате. Есть совершенно не хотелось. Хватило пачки сухариков и горячего чая – на большее не оставалось воли пересилить тело и заставить себя есть. Еда просто не шла в глотку. Запах тушёной картошки с укропом быстро заполнил дом, тёплый, знакомый, когда-то любимый. Раньше от одного этого аромата внутри что-то радостно отзывалось, появлялось ощущение простого и настоящего уюта. Теперь же – ничего. Желудок сжимался, выворачиваясь неприятным узлом. Урчал: глухо, недовольно, напоминая о себе. Голод нарастал и тут же притуплялся очередным спазмом и приступом тошноты. Организм требовал чего-то, что невозможно было поставить на стол или наложить в тарелку. Свет в комнате был выключен, лишь полоска уличного фонаря пробивалась сквозь стекло, оставляя на стене неровный белёсый прямоугольник. Школьник смотрел на него, не моргая, пока глаза не начали слезиться. Мысли медленно ползли, цепляясь одна за другую, возвращаясь к дню, к школе, к лесу. В голове вновь проскакивали воспоминания о прогулках с лисицей, о пережитых видениях и страхах… Вместе с тем возникал вопрос к самому себе – а стоило ли продолжать то, к чему он так рвался? Стоило ли пытаться разобраться во всём том, что постичь, казалось, было просто невозможно? Возможно… Вот есть ведьма, которая пропала; вот мёртвые, что бродят по посёлку; вот Хозяин и зверята вместе с Алисой; вот очередные пропажи, начавшиеся с приездом того, кому посчастливилось видеть тех, кого уже давно нет на свете… Может, дело в самом Антоне? Сон не приходил. Была только тишина, разбавленная редкими звуками дома и далёким воем ветра где-то за пределами посёлка. Антон перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза, не рассчитывая на отдых, лишь на короткую передышку от самого себя. Но даже с закрытыми глазами ночь не отпускала.***
Не успел юноша толком поспать, как противная трель будильника заставила его открыть глаза. Голова гудела, картинка плыла… Сон не отпускал, не растворялся в мягком мареве, как бывало раньше. Он оборвался, оставив после себя мутное послевкусие пустоты и тяжести. Некоторое время Антон ещё просто лежал, глядя в потолок, в его ровную, безжизненную серость, и прислушивался к дому. Тот жил своей тихой жизнью: где-то скрипнула доска, загудел сквозняк на крыше… Петров перевернулся на бок, уткнулся взглядом в окно: стекло было затянуто бледным узором инея, за которым угадывался мутный, ещё не проснувшийся мир. Вставать не хотелось, как не хотелось покидать свою тёплую обитель и куда-то идти. Однако вставать всё равно надо было. Вставать, идти в школу, продолжать жить… Холодная вода из-под крана взбадривала рассудок; запах горелого дерева и смолы успокаивал, возвращая встревоженный рассудок к тем дням, когда юноша просто сидел возле и читал книги. Завтрак выдался скудным. Холодильник, после вчерашней закупки продуктов, был полон, и сделать увесистые бутерброды не составило проблемы. Вот только еда казалась совсем безвкусной, сделанной из бумаги и выкрашенной дешёвыми красками. Спасал только чай – по-прежнему горячий, сладкий, терпкий. Жидкость обжигала горло, но внутри всё равно оставался холод. Дверь прихожей закрылась тихо. На улице было морозно и свежо. Воздух пах снегом и дымом – он тянулся с посёлка: кто-то, встав с утра пораньше, топил печь, забрасывая в неё свежие паленья. Антон шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как мороз медленно пробирается под одежду. С каждым шагом дом оставался позади, растворяясь в тишине, а впереди вырастал лес. Деревья стояли неподвижно: тёмные, высокие, наблюдатели встречали старого друга. Под ногами скрипел снег, тропинка вела по намеченному маршруту, пройти который Антон мог и с закрытыми глазами. И всё же сегодня в этом пути чувствовалось что-то иное, будто сама дорога присматривалась к нему внимательнее обычного. Впереди показался мосток. Ещё вчера Антон провёл по старым перилам ладонью, сметая с них снег. Но прошла ночь, и их снова запорошило. Потемневшее от времени дерево вновь приобретало приятный белоснежный облик. А вместе с тем взгляд зацепила и пустота на том месте, где вчера он оставил жвачку. Мысль о том, что это могло что-то значить, мелькнула и тут же была отогнана. Птицы… Кто-то из детей посёлка… Да что угодно. Он даже хмыкнул, будто насмехаясь над собой. Шагнул дальше. Но не успел пройти и нескольких метров, как услышал позади хруст. Негромкий, осторожный скрип снега, будто чья-то нога коснулась земли чуть раньше его собственной, слишком близко. Сердце неприятно дёрнулось, ударив в грудь. Антон резко обернулся. Никого. Лес стоял неподвижно. Снег ровный, нетронутый, только его собственные следы тянулись вереницей по наметённому насту от дома к мостку. Ветки не колыхались, ветер молчал. "Показалось"… Пронеслась мысль в голове. А после мгновение, и неожиданно стало тепло. Чьи-то ладони в кожаных перчатках мягко, почти бережно накрыли ему глаза. Мир погас. Тело отреагировало быстрее разума, оцепенев, не успев ни вдохнуть, ни отшатнуться. Но что-то приятное прошлось разрядом от кончиков пальцев к груди и обратно – это прикосновение не было чужим. Он помнил его слишком хорошо. В глотке встал ком, а ноги наполнились ватой. Шея покрылась мурашками от прозвучавшего над самым ухом голоса – тихого, игривого, до боли знакомого: – Угадай кто, Тоша…
