Монохромный лес

                    Тьма и тяжесть.  Свет и лёгкость… Вот и лес отвалился, оставаясь позади тёмным контуром жизни; ушёл в сторону мороз вместе с его колким нравом и буйными снегопадами в ночи; растворилась свежесть. Последнее, что помнил Антон перед тем, как окончательно погрузиться в небытие - брошенная миру беззлобная, пустая улыбка.       А после всё, как в тумане - расплывчато, неосязаемо и непонятно. Всё вокруг окутало мраком таким, который до этого мига Петров просто не наблюдал. И если бы был цвет чернее-чёрного, то это оно и было бы. Мрак… Безграничный, всепоглощающий, в котором не было ни света, ни звука, ни жизни. Лишь пустота, давящая своим безмолвием и лишающая всякой надежды. Он не понимал, где находится, что будет дальше. Сознание было словно вата, забитая в черепную коробку, не позволяя даже единичной мысли пробиться наружу.       Но даже в этой кромешной тьме, в этом царстве абсолютного небытия, что-то происходило. Смутные образы, словно призрачные тени, мелькали перед закрытыми глазами яркими пятнами. Неясные силуэты, обрывки лиц, фрагменты воспоминаний, не связанные между собой, не имеющие никакого смысла. Они появлялись и исчезали, словно искры от костра в ночном небе, оставляя после себя лишь ощутимый привкус горечи. И вместе с тем было ясное понимание того, как тьма и тишина медленно, но верно поглощают тело и остатки разума, стирая грань между жизнью и смертью.       Щелчок… Лёгкая, покалывающая боль сквозь густой туман, глухая канонада голосов… Сквозь мрачную пелену пробился слабый луч света. Сначала еле заметный, почти неуловимый, но с каждой секундой становящийся все ярче и ярче. Вместе со светом начали возвращаться далёкие ощущения. Сперва они походили на груз, так неудачно свалившийся на тело или на крышку гроба, давящую на юношу, точно его заживо похоронили под толщей льда. После боль смягчалась, пока окончательно не стала лишь неприятным отголоском того, что пришлось испытать раньше.       Теперь всё ощущалось более чем естественно, ощутимо. И затруднённое дыхание, словно лёгкие были наполнены застывшим цементом, и тупая боль в конечностях, и голоса, почти чёткие и звучащие совсем рядом.       С огромным усилием, словно поднимая неподъемный груз, Антон попытался открыть глаза. Веки слиплись, и понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы их разомкнуть. Мир предстал перед ним размытым и нечетким - нарисованным акварелью пейзажем. Яркий свет резанул не хуже ножа, заставляя глаза снова закрыться.       Белый потолок, чуть пошарпанные временем слегка-сероватые стены и голос, ударивший стальным колоколом по ушам, так привыкшим к тишине. – Мария Витальевна, Мария Витальевна! Он очнулся… Да-да, всё в порядке… – Взволнованный голос, принадлежавший, по всей видимости, молодому интерну, звучал облегченно и радостно.       В коридоре зазвучал отчётливый цокот каблучков, отбивающий чёткий ритм на кафельном полу, а за ними вновь послышался скрип дверных петель, которые до этого момента, в полусонном бреду своего разума, Антон расценил, как крик какой-то далёкой птицы, затерявшейся в лесной чаще. – Живой, парень? – спросила вошедшая в палату женщина, склоняясь над ним. Её голос звучал грубовато. Чуть приоткрыв глаза, и вдыхая стойкий запах лекарств, пропитавший всю палату, Петров взглянул на вошедшую медсестру, как показалось на первый взгляд. На вид лет тридцати, с короткой светлой стрижкой и в белоснежном халате, она подошла к новоявленному пациенту, оглядывая его с профессиональным интересом. – Да… Вроде… – Прошептал юноша, вновь прикрывая глаза, словно отгораживаясь от нахлынувших ощущений. Говорить было тяжело, горло словно пересохло, а язык казался непослушным и чужим. – Это хорошо. Смотри мне тут, не от… – Но разобрать сказанное Антон не смог - резкий звон заполонил уши, перебивая звуки всего происходящего вокруг, словно кто-то ударил в огромный медный колокол прямо у него над головой. И шаги в коридоре, и голос врача, и удары собственного сердца в груди - все потонуло в этом оглушительном гуле. –… И ещё, Карина, поменяй ему капельницу. – Успел он услышать, прежде чем звон немного утих, а Мария Витальевна ушла, оставляя школьника один на один с молодой медсестрой.       После вечернего осмотра был поставлен весьма утешающий надежды для медицинской статистики вердикт - жить будет. Подмёрзший, в некой степени истощённый, но чудом спасённый парень точно не отдаст концы ближайшей ночью, и потому на следующий день было объявлено о переселении в общую палату. "Чудесное спасение" вновь вернуло его в то серое существование, от которого Антон так хотел уйти. "Чудесное спасение", смысла в котором школьник попросту не видел…       Три недели тянулись в своей рутинной постоянности и ежедневной бесконечности. Лишь первые дни прошли почти незаметно, проплыли в полузабытьи под действием обезболивающих. Тело, как и голова, было пустое - ни желания встать, ни аппетита, а вместе с ним и сил занять себя чем-либо. Только желание уснуть, чтобы сбежать от реальности в иллюзорный мир, шепчущий спасение.       Часы без сна тянулись долго, слишком долго. Несмотря на лечение, на уколы и горькие лекарства, тело всё ещё не слушалось, слегка потрясывало в обессиленном треморе. Никуда не сходить, ничего не поделать. Оставалось коротать время незамысловатым плеванием в потолок и попытками осмыслить произошедшее. Однако воспоминания были обрывочными и пугающими, не приносящие ничего кроме боли. Зимний лес, кровь на снегу, перегрызенное горло Ромы и воткнутый в его грудь нож, тело Алисы, лежащее на холодном снегу…       Расспросы у Марии Витальевны о том, что произошло, не давали никакого результата. В ответ зачастую звучало "не знаю, тебя таким нашли" и больше ничего. Впрочем, и так было понятно, что же случилось. Хрупкая надежда, тот укромный мирок, упал, как карточный домик под дуновением ветра, навсегда упокоившись в ледяной глади тайги. Серая пелена вновь накатывала на разум, лишая всякого желания что-либо делать, а в груди зияла пустота.       Медработники - медсёстры и медбратья, на пару с докторами сновали туда обратно по коридорам. Заходили в разные палаты, леча больных. Кто-то выписывался раньше, другим приходилось ещё немного полежать в стационаре.       Первая неделя прошла в тумане препаратов, а вместе с ней прошли и боли в мышцах. Больше не сводило судорогой пальцы на ногах и кисти рук, больше не ощущался обволакивающий тело мороз….       Вторая неделя Марии Витальевне показалась гораздо продуктивнее на вопрос выздоровления. Горячее питьё, свежий воздух, прогулки под присмотром медсестры Карины, да пара уколов витаминов с противовирусными, и вот уже воспалённое горло с зачатками бронхита отступили под натиском советской медицины…       Третья неделя начинала приобретать хоть какие-то краски. За двое суток до своей выписки Антон, после непродолжительной прогулки, обнаружил на прикроватной тумбе, где покоилась книга "Тихий Дон" вместе с очками, небольшую конфету "Маска". Было странным и немногим приятно найти её, и вместе с тем лёгкая горечь ударила по сердцу. Вновь вспомнилось лицо Алисы, когда она, звонко смеясь в раннее утро, протягивала горсть подобных конфет. Всего лишь два дня оставалось до выписки, а за спиной протекло уже больше двух недель…       Очередное утро закончилось последним осмотром и заполненной картой лечения. – Итак, Антон, могу тебя поздравить, мы тебя выписываем, – проговорила Мария Витальевна, закрывая небольшую папку и наблюдая за тем, как юноша собирал в рюкзак те немногочисленные вещи, привезённые родителями ещё тогда, когда он лежал в палате без сознания - тот единственный раз за все три недели, когда родители вообще приезжали к нему. – Теперь осталось пройти одного доктора. Он скажет, что ты здоров, и можешь смело ехать домой… – А что за доктор? – безэмоционально поинтересовался школьник, наконец сложив вещи и встав по стойке смирно. – Его зовут Егор Николаевич. – Женщина бросила на парня оценивающий взгляд, словно видела его впервые, и после небольшой паузы добавила. – Он работает на втором этаже, в двести втором кабинете. К слову – твой папа уже там, так что поторопись.       Юноша лишь тяжело выдохнул, кивая в знак согласия. Вышел из палаты, а оттуда и к лестнице. Наскучившие коридоры, казалось, тянулись предательски долго, словно кто-то там, впереди, спешно пристраивал новые стены, лишь бы юноша побродил в застенках больницы лишние пару минут. Блеклый бело-зелёный фон уже тошнотворно въелся в глаза, а местами вздутый линолеум всё шлёпал под многочисленными шагами медперсонала и таких же больных, чей удел был пролежать здесь ещё несколько дней.       Впрочем, Антон уже не знал, что лучше - оставаться здесь, или ехать обратно домой. Что здесь, что там - одинаковые застенки, серая, безвкусная еда и абсолютная скука в четырёх стенах, столь щедро предоставляющая возможность смотреть в потолок или окно. А дома… Дома не было, он пропал ещё с переезда в посёлок. Некогда настоящий дом был забыт, сменившись на убогое пристанище. А новое, совсем непохожее на иное место - зачарованный лес с его сказками - вмиг перестал быть таковым. Весь мир рисовал на жизни парня серыми красками неказистые узоры, и лишь одна единственная лисичка, удостоившая его цветной палитрой, навсегда покинула этот мир.              Нет… Отправляться в деревянный домишко не хотелось. Даже простые мысли давили неподъёмным грузом, становилось уныло, лишь от одного осознания. Впрочем, и здешние стены не казались чем-то лучшим.       До кабинета юноша дошёл без всяких проблем. Однако по ту сторону было тихо; дверь, будучи запертой, не открывалась.       Антон остановился, прислушиваясь. За тонкой перегородкой не доносилось ни голосов, ни характерного шелеста бумаг, ни приглушённого кашля – ничего из того, что выдавало бы присутствие живого человека. Только глухая тишина, словно кабинет был вырезан из общего пространства больницы и спрятан в собственный карман беззвучия на зло тому тихому гулу, что расходился по больничным пролётам.       Потянулись минуты. Юноша отошёл к противоположной части коридора, облокачиваясь спиной на стену. Мимо сновали медработники, мелькали белоснежные халаты неспешно идущих врачей, некоторые из которых держали либо больничные папки, либо фонендоскопы.       А после, выбиваясь своим контрастом из общего потока, из-за поворота выплыла знакомая фигура. Расстёгнутое чёрное пальто, сбитый набок серый шарф, сжатая в руках шапка-ушанка… В высоком мужчине Антон сразу же признал своего отца, и тот, завидев сына, ускорил шаг, добравшись до него, казалось, всего в несколько шагов. – Антон… – Повисло в воздухе вместе с тяжёлым выдохом. Руки потянулись вперёд, но тут же осеклись – дрогнули под натиском усталой осторожности, оставив от первоначального позыва сжать сына в крепких объятиях лишь идею. Руки легли мягко, объятие вышло по-детски робким. – Привет, пап, – так же тихо ответил Антон, обнимая отца в ответ. После отстранился, взглянув на родителя снизу вверх.       Борис выглядел чуть постаревшим: в уголках глаз залегли новые морщинки, старые стали более глубокими и заметными; под глазами начали проявляться тёмные пятна, точно он давно не спал по нормальному. – Живой… — пробормотал Петров-старший куда-то под нос. — Напугал ты нас, сынок       Антон едва заметно дёрнул головой, словно стряхивая с себя наваждение, и не сразу нашёлся с ответом. Слова отца повисли между ними тяжёлым, но тёплым грузом. В груди что-то дрогнуло – не боль и не радость, а странное, неловкое чувство, будто вина за всё произошедшее, за пережитый страх и бессонные ночи, молча перекладывалась с его плеч на плечи тех, кто всё это время ждал и надеялся. – Прости… – выдохнул он наконец, почти шёпотом. – Да какое ещё «прости»? – почти сразу отозвался Борис, чуть резче, чем хотел. – Это нам извиняться надо. Не уследили…       Он выпрямился, провёл ладонью по щетине, в тщетной попытке стереть с лица хоть часть накопившейся усталости, и снова посмотрел на сына – внимательно, долго, не скрывая взгляда. И в этом взгляде было слишком много всего: тревога, облегчение, остаточный страх и желание убедиться, что Антон действительно здесь, стоит перед ним, дышит.       Мужчина будто старался запомнить его таким – стоящим на ногах, дышащим полной грудью, смотрящим в ответ с пониманием и немым укором, мол «да ладно, всё же обошлось, чего переживать?» – Как там мама с Олей? – после короткой паузы спросил Антон. Вопрос прозвучал буднично и просто, будто брошенный мимоходом в попытке заполнить тишину. – Да ты и сам всё понимаешь, – сказал Борис. – Умный ты у нас всё-таки.       Он выдохнул, словно собираясь с мыслями, и продолжил уже спокойнее, размереннее: – Первую неделю Карина с Олей себе места не находили. Каждый день звонили, узнавали, как ты. Оля ещё ладно – как-то полегче перенесла, услышав, что за тобой врачи следят, а вот мама… – он качнул головой. – Практически не спала…       Он на секунду замолчал, затем добавил: – Лишь с неделю как поуспокоилась, когда по телефону сказали, что ты в порядке и идёшь на поправку. – Борис прищурился и, чуть усмехнувшись, бросил: – весь в меня. Антон удивлённо поднял взгляд. – Неужели тебя тоже в больнице откачивали?       В голосе прозвучало неподдельное изумление. За всю свою жизнь и десятки рассказанных отцом историй он не припоминал ни одной, где тот оказывался бы по эту сторону эскулапских стен – беспомощным, под чужим присмотром.       Борис многозначительно повёл бровью, хмыкнул и проводил взглядом проходящего мимо медбрата. Лишь после этого он снова посмотрел на сына, будто решаясь открыть дверь в давно закрытое прошлое. – Было это давненько, – начал он. – После полугода знакомства с твоей мамой. Почти под Новый год…  – Он усмехнулся, и в улыбке мелькнула тень юности. – Мы тогда студентами были. Стипендии хватало на житейские нужды: на проезд, на тетради с канцелярией, на поесть… Иногда в кино сходить. И иногда для себя по мелочи. Борис вздохнул. – А я тогда решил подарок сделать. Хотел браслет с гранатом подарить. Желание было, а вот мозгами и деньгами, как ты понимаешь, меня жизнь обделила. – И что произошло? – Да ничего особенного, – отмахнулся отец. – Пошёл батареи грузить со склада. – Антон прищурился, уголки губ дёрнулись. – В канун Нового года ты чугун со склада воровал? – Да какой воровал? – фыркнул Борис. – С начальником договорился. Я выхожу вместо грузчиков, они себе аванс оставляют, да с семьями празднуют. Мне – почти всё остальное. А в придачу: браслет с гранатом, температура за сорок, бред и несколько дней без сознания в палате городской клиники…       Борис улыбнулся, глядя на Антона, и эта улыбка была уже тёплой, почти домашней. – Как же твоя мама меня тогда газетой отходила, когда её впустили… – Он тихо усмехнулся. – Кричала, что убьёт. Потом, конечно, плакала, говоря, что я дурак тот ещё. – Романтично, – отозвался Антон, и голос его чуть дрогнул от вновь появившегося комка. Невольно, всего на мгновение, он представил на месте родителей их с Алисой. И этой доли секунды хватило, чтобы сердце вновь неприятно заныло. Рана, которая, казалось, только начала заживать, открылась и пронзили душу с новой болью.       Ненадолго повисла тишина, прерываемая только звуками больницы. Где-то хлопали двери, слышались скрипы движущихся каталок, сновал туда-сюда персонал и редкие больные – всё же после обеда многие предпочитали полежать в палатах, отдаваясь в руки дневной дремоты. После недолгой беседы больничный коридор вновь напоминал о себе размеренным, почти убаюкивающим гулом.       Лишь некоторое время спустя со стороны лестничного пролёта послышались торопливые шаги. Антон и Борис машинально обернулись. В их сторону шёл молодой человек чей стан прикрывал чуть помятый больничный халат, а с шеи, то и дело, соскальзывал стетоскоп.       На вид ему нельзя было дать лет и тридцати. Лицо спокойное, даже доброжелательное, с тем самым выражением усталой вежливости, какое часто бывает у людей, давно привыкших к чужой боли и переставших удивляться ей – принявших ту, как что-то нормальное и будничное.       Он замедлил шаг, остановившись у самой двери, и коротко взглянул на юношу, будто оценивая. Взгляд был цепкий, внимательный, но длился всего мгновение. – Антон Петров? – уточнил он, чуть склонив голову. – Да.       Врач кивнул. – Прошу прощения за задержку, – сказал он ровным, спокойным голосом. – Небольшие накладки. – Он достал ключ, быстро отпер дверь и отступил в сторону, пропуская их внутрь. – Проходите. Это займёт совсем немного времени. – Дверь за ними закрылась мягко, почти неслышно.       Осмотр прошёл на удивление быстро. Врач коротко спросил о самочувствии, проверил реакции, осмотрел глаза, лёгкие движения рук и ног, убедился, что никаких жалоб нет. Больничный лист пополнился несколькими заметками и обнадёживающей подписью «здоров». На этом незамысловатом слове больничная жизнь подошла к концу.       Врач напоследок пожал Борису руку, попрощался с Антоном и, пожелав тому крепкого здоровья, закрыл за ними дверь. Прошло пару минут прежде, чем он поднялся с насиженного места и, убедившись, что коридор пуст, выдвинулся в путь. Белый халат со стетоскопом были наспех сложены в пакет, на плечи водрузилась потёртая дублёнка. Февраль прошёл, но холодный воздух всё ещё бил в лицо; резкий запах снега и морозной земли промелькнул вместе с лёгким хрустом льда под ногами. Мужчина быстро пересёк пустую площадку заднего двора, свернув за угол здания и вышел за территорию медучреждения.       Несколько хрущёвок высились вдоль старой детской площадки, гудел серый трансформатор, снег скрипел под ногами. Мешок с вещами отправился в ближайший мусорный контейнер, краска на котором давно облупилась, проявляя старую ржавчину. Туда же полетела сложенная бритва, на лезвии которой чернела засохшая кровяная корка.       Медленно отходя, доктор достал из кармана сигарету, закурил. Дым тихо клубился над головой, смешиваясь с морозным воздухом. – Спасибо за халат, Егор Николаевич… – проговорил он тихо, будто его могли услышать дома, серое небо, голые деревья или птицы, сидящие на ветвях и смотрящие сверху вниз. – И простите за случившееся… но вы же и сами понимаете – нельзя Антону в дурку. На него уже есть планы.       Он вновь затянулся, выпустил дым и на мгновение замер, наблюдая, как белые клубы растворяются в воздухе, прежде чем повернуться и уйти вдоль домов к дороге. Позади осталась лишь тишина, смешанная с лёгким шорохом зимнего наста и далёким эхом шагов по площадке.

***

      Магазин встретил очередных покупателей тёплым, душным воздухом и резким запахом хлеба, пластика и маслянисто едкого от переизбытка специй. После больничной стерильности этот аромат ощущался навязчиво, почти тошнотворным. Под ногами скрипела мокрая плитка, слышались голоса таких же простых покупателей, бредущих мимо.       Несмотря на усталый вид, Борис шёл прямо, уверенно, по-хозяйски складывая в небольшую корзинку всё подряд: хлеб, молоко, несколько пачек крупы, на которую Антон даже не обратил внимания, консервы... Пару раз мужчина останавливался, разглядывая полки, хмурился, что-то прикидывал в уме. – Возьмём побольше, – пробормотал он скорее себе, чем сыну. – А то дома заканчивается. Антон шёл следом, иногда помогая, иногда просто глядя по сторонам. Иногда и вовсе отходил в соседний ряд просто посмотреть, что лежит на других полках. От чего-то в этом находилось лёгкое успокоение от всего пережитого. Быть может, от того, что не нужно было думать, быть может от того, что мозг забивался ерундой в виде названий и цены. А может от того, что такой вот поход в магазин после переезда стал некой отдушиной – глотком той жизни, которая осталась позади и по которой иногда школьник скучал перед самым сном.       В какой-то момент он задержался у стеллажа со сладостями. Яркие обёртки, знакомые названия, аккуратные ряды конфет, сладковатый аромат шоколада – всё это ударило по памяти почти больно.       «Маска»       Антон увидел её самой первой. Та самая, в чёрно-жёлто-красной обёртке, с клоунской ухмылкой. Рука сама потянулась вперёд, и тут же замерла. Перед глазами, словно вспышкой, возникло утро – одно из многих, залитое янтарным светом фонарей; Алиса, смеющаяся, протягивающая ему горсть таких всяческих конфет, будто это было самым естественным жестом на свете. А вместе с тем вспомнились его собственные размышления о том, что бестия наверняка обнесла какой-то ларёк – ну никак не складывалось у юноши в голове, откуда при ней всегда столько разных вкусностей.       В груди неприятно заныло, а горло сжало. Антон медленно убрал руку, сглотнул, отвернулся. – Бери, чего стесняешься? – донёсся голос подошедшего отца. – А, не… — Антон выдавил слабую улыбку. — Не хочу, просто задумался. – И о чём же. – Борис посмотрел на него внимательно, но увидев, что в ответ парень лишь неуверенно мотнул плечами, расспрашивать не стал. Вместо этого он подошёл, молча положил конфеты в различные пакетики – гость ирисок, горсть сливочных карамелек и батончиков, несколько горстей шоколадных – и кивнул, словно принял какое-то своё решение.

***

      Дорога домой началась уже в сумерках. Машина мягко урчала, фары выхватывали из темноты куски дороги, сугробы по обочинам, редкие фонари. Город постепенно оставался позади, растворяясь в серо-синей дымке. А вдалеке уже угадывалась чёрная полоса – лес. Под наливающимся фиолетовыми оттенками небосводом он рос, высился и ширился, стараясь захватить собой как можно больше пространства. И всё же, пока он оставался слишком далёким – всего лишь тёмной полосой под не менее тёмным небом.       Антон смотрел в окно. Стёкла были слегка запотевшими, и мир за ними казался нереальным, нарисованным. Мысли текли медленно, лениво, но внутри, что-то шевелилось – неспокойное и тревожное. Грудь то начинала ходить ходуном, пульс учащался и возникало чувство, что воздуха попросту не хватает. Очередной накатывающий к горлу комок перекрывал кислород, и парень тщетно пытался сглотнуть его, давая себе ещё несколько минут передышки перед новым приступом.       Борис же молча сжимал руль, глядя на дорогу. Редко его взгляд касался зеркала заднего вида, чтобы взглянуть на сидящего позади паренька. А после возвращался обратно на дорогу – к проезжающим мимо огням встречных автомобилей, к редким знакам и наваленным вдоль пути сугробам.       Молчание длилось ровно до тех пор, пока за окном не пропали последние отголоски оставшейся за спиной цивилизации. – Тош… – Мужчина сделал паузу, подбирая слова. – Ты… помнишь, как всё произошло в тот день? Если тебе не хочется вспоминать – я пойму. – Всё нормально… – Антон перевёл взгляд на отца. Он ожидал этот вопрос ещё тогда, когда в больнице его перевели в общую палату. Потом ждал, что расспрос начнётся, стоит ему прийти в норму и здраво оценивать всё происходящее. Он ждал этот вопрос, и всё равно был к нему не готов. – Я просто мало что помню с того дня… помню, как вышел со школы, как шёл по дороге домой, а после провал… Честно, дальше – это больничная койка. Хотя нет, подожди, когда было темно, я слышал чей-то голос, мужской… – Лёгкая ложь сорвалась с его губ, но Петров-младший ей уже не удивлялся. Не удивлялся тому, насколько ему легко даётся вот так вот просто врать, будто он пережил всё то, о чём говорил, как легко он сделал лицо бесстрастным, словно всё пережитое – пустяковое дело. А ведь всё было совсем иначе; а ведь он помнил всё до единой мелочи, точно всё произошло буквально вчера.       Но стоило ли рассказывать всё так, как оно было на самом деле. Взрослые – любят усложнять. Как объяснишь отцу и матери о сказочных чудесах, о прыжках под луной – они давно не верят в сказку, и не поверят. Как объяснить труп Ромки; что его смерть не на руках мальчишки – за лисицу отомстил лес и звери. Антон лишь поизмывался над трупом, успокоив свою вендетту.       Оставалось только врать. Убедительно врать, что получалось даже слишком хорошо. Алиса гордилась бы им…       В салоне стало тише, будто даже двигатель притих. Юноша опустил глаза, вслушиваясь в собственное дыхание. – Ясно, – Борис медленно кивнул. – Пожалуй, во время отключки ты слышал Тихонова. – Ты про участкового? – решил уточнить школьник. – Ну да, про него самого. – Ненадолго взглянув на стекло заднего вида, Борис снова сосредоточился на дороге, а Антон уткнулся взглядом в ночную темноту за окном. – Храни Господь этого человека. Если бы не он… – Продолжать свою мысль глава семейства не стал. Просто тяжело выдохнул и с более спокойным тоном продолжил: – Это ведь он заметил, как ты с дороги в чащу потащился. А потом из этой же чащи и вытаскивал.       Парень продолжал смотреть в окно, в пол уха слушая, как ту же историю, но уже с другого ракурса, ему рассказывал отец. И между тем не понимал – радоваться ему или плакать. Моральных сил не оставалось ни на то, ни на другое. Хотелось просто немного поесть, а после заснуть и не просыпаться как можно дольше. Грустная усмешка упокоилось на его губах. Борис же продолжать причитать себе под нос. – Ей богу, соберём манатки и уедем от этой чертовщины подальше. Хорошо тебя спасли, а дальше кто будет? Оля? Карина?...       Повисший в салоне автомобиля вопрос так и остался без ответа. Машина всё катилась дальше, мерно покачиваясь на выбоинах, и с каждым километром лес подбирался ближе, переставая быть далёкой тенью и обретая очертания. Тёмные стволы вырастали по обе стороны дороги, ветви тянулись к небу, сплетаясь в неровный, рваный купол, под которым сгущалась ночь.