Красный крик песка

      Дни текут ужасно медленно — и в ужасном, мучительном тумане неопределённости. Саша грызёт себя за вялость и нерешительность. Аня открывает ей адрес логова вампиров — на Миллионной! подумать только, они кружили так близко, но ни разу не шагнули на верную улицу! — но Саша так ни разу и не рискует туда зайти. В ней кричат, борясь друг с другом, паранойя и страх. Она подозревает, что ей могут устроить засаду, избавиться от последней охотницы, представляющей угрозу — а ещё она боится увидеть, как теперь выглядит Марк. На что он теперь похож? Узнает ли он её — или увидит в ней только горячую кровь, которую можно выпить? Саша переживает. Ей не хватает решимости встретить последствия того, что она натворила.       Она ждёт, когда из больницы выпишут Нейтана. Тогда они вытащили его из подземных туннелей еле живого от страшной кровопотери — но всё-таки живого. Саша периодически навещает его. А он быстро приходит в себя, и всё рвётся из больницы, всё расспрашивает о том, что случилось в катакомбах. Миша, Миша, Миша, он то и дело спрашивает про Мишу. Саша не знает, что ему ответить. Она честно говорит, что не в курсе — а Нейтан после таких слов только сильнее рвётся из больницы.       Хорошо, что его не выпускают раньше времени.       Саша встречает его у больницы вечером в день выписки, и они вместе отправляются на Миллионную. Нейтан торопится, то и дело пытается сорваться на бег — Саша ловит его за рукав, не позволяя слишком поспешить, заставляет шагать размереннее. Она малодушно оттягивает момент встречи с вампирами как может.       Но тянуть вечно невозможно.       В квартире их встречают Аня и Женя. Оба выглядят уже не такими потрёпанными и как будто даже умиротворёнными. На Нейтане, в отличие от них, лица нет. Он нервно озирается по сторонам, ищет кого-то взглядом. Саша со своей стороны делает то же самое, одновременно и хочет, и боится увидеть Марка.       Конечно, их дёрганое поведение от вампиров не укрывается.       — Саша, пойдём, — зовёт Аня. — Ты же Марка ищешь, да? Я провожу тебя к нему. Идём.       Саша следует за ней, чувствуя, как всё внутри дрожит от волнения. Аня уверенно показывает ей дорогу, открывает дверь в одну из комнат и говорит: — Марк, к тебе пришли! — потом оборачивается к Саше, мягко напутствует: — Если вдруг что-то пойдёт не так, кричи громко. Хотя я думаю, что всё будет в порядке. Но на всякий случай имей в виду. Ну, не буду мешать, — она улыбается напоследок и уходит. Саша остаётся один на один с тёмной комнатой.       Сперва ей кажется, что это всё какая-то шутка и в комнате никого нет. Потом она замечает шевеление за плотными шторами, нерешительно окликает: — Марк? — и шагает в комнату. Её пальцы нащупывают выключатель на стене, нажимают — но ничего не происходит.       — Я выкрутил лампочки, — доносится смущённый голос из-за шторы. — Чтобы поменьше видеть, чем я стал.       Саша идёт на голос. Добирается до шторы, откидывает её, выпутывая Марка из плотной ткани. С учётом его слов, она ожидает увидеть что-то жуткое, монстроподобное — но ничего такого не замечает. В неверном свете фонарей, пробивающемся с улицы, Марк выглядит… обычно. Он чуть бледнее, чем Саша привыкла видеть, но и только. В нём как будто совсем не чувствуется угрозы. Зато легко заметен его жгучий стыд за самого себя, а Сашу точно такой же стыд жжёт вдвойне: это ведь всё из-за неё.       — Не так уж всё и плохо, — неловко говорит она. И осторожно касается щеки Марка, с трепетом чувствует под пальцами вместо мёртвой холодной плоти привычное, словно бы живое тепло. — Ты похож на себя прежнего. Очень даже.       Марк сопит с недоверием.       — Не надо утешать меня, ладно? — вдруг говорит он. — Я же знаю, что я теперь…       — Ты — мой Марк, — решительно перебивает Саша. Чем больше времени она проводит в этой комнате, тем отчётливее ощущает, как в груди разливается тепло, тем настойчивее ей кажется, что она сделала правильный выбор. — Ты не монстр. И никогда им не будешь. Я в тебя верю. В твоё сердце верю.       Она чувствует рывок — Марк вдруг тянет её к себе изо всех сил, так, что она врезается локтем ему в грудь. Его лицо прячется в изгибе её шеи, и губы касаются кожи — лёгкие-лёгкие, невесомые и совсем не злые.       — Сашенька, — глухо бормочет Марк ей в шею. — Знала бы ты, как кровь твоя звучит, Сашенька! Это такая музыка! — Он вдруг вскидывается, впивается взглядом Саше в глаза, отчаянно мотает головой: — Я тебя никогда не обижу, Сашенька, не обижу и не разочарую. Это ничего, что я теперь… такой. Я научусь с этим справляться. Ты скоро и замечать перестанешь, вот увидишь.       Саша тянется его поцеловать. И, чувствуя, как он осторожен, как старается не задеть её клыками, с облегчением окончательно убеждается: это просто другая жизнь. Но жить всё ещё можно.       Она тоже его не обидит и не разочарует.

***

      У Ани действительно очень быстро заживает рука. Даже удивительно, как легко это происходит, как мощно работает вампирская регенерация. Но это, твердит себе Аня, и к лучшему. Так она в кратчайшие сроки перестаёт быть беспомощной и может помогать Жене — а Жене, как ей кажется, очень нужна помощь и поддержка. Теперь, в отсутствие Миши, он становится старшим и главным, основные обязанности и основная ответственность валится на него. Хорошо, что за ним больше не гоняется Саша с серебром — но по городу ещё ползают недобитые упыри, после смерти древнего просто бесцельно и голодно бродящие по улицам, а ещё нужно уделять внимание новообращённому Марку. Аня очень хочет поддержать Женю; ей кажется, что он истончается от усталости.       — Разреши мне помочь тебе, — упрашивает она днём, пока они прячутся в квартире от солнечных лучей, и покрывает лицо Жени ласковыми поцелуями. — Ты ведь не один. Я с тобой. Я научусь всему, что скажешь, только позволь мне быть рядом. — Она звучит, как глупая романтическая героиня, но искренне хочет всё то, о чём говорит. Её шанс по-прежнему в глазах Ани остаётся незаслуженным, а сейчас — сейчас как будто самое время доказать, что Женя в ней не ошибся.       Женя обнимает её — на большее у него в последние дни нет сил.       — Спасибо, Анечка, — шепчет он. Позволяет себе ненадолго показать бешеную усталость — Аня принимает это за знак доверия. Она гладит Женю по голове, перебирает пряди светлых волос и снова тихо обещает, что не покинет его.       Она вспоминает, как Миша учил её осторожно кусать людей, набираясь крови. Женя даёт ей дополнительный урок от себя; с ним за руку Аня выходит ночью на улицу, помогает ему набрать крови так, чтобы чтобы хватило на всех, включая запертого в квартире Марка. Она учится контролировать себя, когда сладкая, пьянящая кровь хлещет в рот, искушая не отрываться, выпить до дна.       Несколько дней они тратят вот на такие ночные выходы в город, стараются просто набраться крови и восстановить силы и возвращаются в квартиру к рассвету, не размениваясь на большее. Аня понимает, что они справились, когда во время очередного рассвета Женя вдруг прижимает её к стене в коридоре, а его ладони оказываются под подолом её юбки. Аню прожигает восторгом: в ответ она целует, царапает, прикусывает и стонет без стеснения. Это похоже на обжигающий шквал, это кажется Ане возвращением к жизни. Теперь у них всё будет хорошо, обязательно будет хорошо.       Она думает, на этом их существование и войдёт в мирное русло, и успокоится. Но через пару дней Женя вдруг притаскивает ей терновую ветку, которую он непонятно где взял. Аня смотрит на него и на колючую ветку в его руках с недоумением.       — Это, конечно, не кольцо — но смысл тот же, — говорит ей Женя. У него щёки вспыхивают жарко, когда он произносит тихо и чуть торжественно: — Я прошу тебя соединить нашу кровь. Прошу разделить эту вечность со мной.       Ане тоже лицо заливает жаром; она не знает, смеяться или плакать от нахлынувших чувств, и осторожно уточняет: — Это что… предложение руки и сердца?       — Ну да. На вампирский лад, правда, — соглашается Женя. Аня слышит, как взволнованно срывается его дыхание, когда он уточняет: — Так что скажешь? Ты согласна?       Аня задыхается и яростно кивает, не способная не запутаться даже в одном простом слове. Женя бережно переплетает её пальцы со своими, помогает ей сжать терновую ветку. Кровь, смешиваясь, сбегает по сомкнутым ладоням, ладони колко и горячо, словно Женина кровь выжигает на коже метку. Аня уверена, что то же самое сейчас происходит и с его ладонью; она жарко целует Женю в губы, почти повисает на нём, размазывая кровь по его шее, и захлёбывается счастьем разделённой любви.       Ей рисуется светлое и прекрасное «долго и счастливо», в котором она всему научится и они с Женей будут вдвоём, рука об руку, отныне и впредь.

***

      Нейтана мучает неопределённость.       Он теряет сознание в катакомбах, пока Миша вытягивал из него кровь, а приходит в себя уже в больнице. И долго валяется, слабый и жалкий, ничего толком не понимающий. Иногда к нему заходит Саша. С её слов вроде как получается, что древнего смогли победить. Но когда Нейтан задаёт ей один из главных вопросов — а Миша? как он, что с ним? — Саша виновато отводит глаза и не знает ответа.       Нейтан убеждён, что Миша тем или иным способом дал бы ему знать о себе, будь он жив. С другой стороны, возможно, вампиры пока решили вообще не высовываться. Нейтан думает об этом, ищет в этой мысли успокоения. И с нетерпением ждёт, когда его выпустят из больницы и он сможет узнать, что же происходит на самом деле — а его, как назло, не спешат выписывать.       Но и держать вечно тоже не могут.       Из больницы его встречает Саша, и они первым делом вместе отправляются на Миллионную. Нейтан пытается бежать, Саша его держит, не позволяя ускоряться, и в итоге им приходится идти невыносимо долго, по меркам Нейтана — целую вечность. Их встречают, впускают в квартиру, обещают Саше встречу с Марком, а Нейтан всё это время выглядывает Мишу или хотя бы намёк на присутствие Миши. Ему это не удаётся. Он переводит растерянный взгляд на Женю и спрашивает: — Неужели нет? Миша не здесь? Где он? Он ведь… где-то ещё есть?       Женя какое-то время колеблется. Потом чуть слышно вздыхает. И наконец говорит: — Я вообще не хотел, чтобы ты видел, но… думаю, если так и не увидишь, получится хуже. Пойдём. Покажу тебе кое-что. Вернее, кое-кого.       Нейтан следует за ним. У него сердце грохочет в груди, отдаваясь в висках, и нервы так натягиваются, что больно. Его настораживает то, как Женя темнит, как говорит обтекаемыми фразами вместо того, чтобы сказать прямо, что он имеет в виду. Женя заводит его в дальнюю комнату, больше похожую на чулан. Там открыто окно, и холодно, и стоит гроб.       Как в мюзиклах. Как в фантазийных фильмах про вампиров. Самый что ни на есть настоящий гроб.       — Выглядит, конечно, чересчур пафосно, — смущённо объясняет Женя. — Но так проще уберечь его от солнца, плюс гроб хорошо сохраняет энергию смерти, это опять же всё упрощает… — Он взмахивает рукой, видно, отчаявшись объяснить, и поднимает с гроба крышку.       Нейтан сглатывает, заметив бледное до синевы, заострённое и очень знакомое лицо.       Миша.       — Можешь подойти ближе, если хочешь. Хоть вплотную. Он не кусается, — приглашает Женя. И с лёгким вздохом добавляет: — Он теперь, скорее всего, очень долго не будет кусаться или ещё что-то делать.       Нейтан делает шаг вперёд. С трепетом касается синевато-белой щеки — она холодная и твёрдая, как лёд.       — Он что же, получается… он живой вообще? — тревожно спрашивает Нейтан. И силится уловить тень дыхания или призрак сердцебиения — ничего.       Женя мычит рядом с глубоким сомнением.       — «Живой» — точно некорректно. Я бы скорее сказал, что он спит. Или в коме. Да, пожалуй, в коме, так точнее, — бормочет он. — Его очень сильно потрепало всей этой историей, и дракой, и первосущность из него же выдрали, хорошо, что не сердце… Мы с Аней понемногу даём ему кровь, чтобы он не умирал и потихоньку восстанавливался, но когда он очнётся — неизвестно.       — Но хотя бы примерно? — настаивает Нейтан. И получает в ответ хмурое:       — Месяц. Год. Десять. Век. Не знаю. Я не могу это предсказать, Нейтан. Даже если мы будем с Аней литрами заливать в него кровь — ничего не изменится, дело не в этом, а в том, как сильно он пострадал. Может, он выйдет из комы завтра, а может, через тысячу лет. Я не знаю.       Нейтан склоняется над гробом и целует гладкий холодный лоб. Ему вдруг кажется, что сомкнутые ресницы вздрагивают.       — Я попробую подождать, — говорит он с надеждой.