Новый Валинор

      

* * *

      Первое, что Майтимо узнал о своей новой жизни — это что в ней так и не научились делать кровати по его росту. Он проснулся с чувством, что прекрасно выспался и отдохнул, и с наслаждением потянулся — но тут же уперся пятками в изножье.        Что ж, против этой беды есть средство, и это не хороший пинок, что бы там ни утверждал когда-то Амрод. Вредный брат сочинил однажды, будто Майтимо развалил кровать в доме одного упрямого человеческого семейства, которое никак не соглашалось на то, чтобы завернувший на ночевку лорд Химринга спал на полу. Но то была обычная братская клевета. Майтимо умел обращаться с мебелью!       Давно отработанным движением перевернувшись так, чтобы лечь по диагонали, Майтимо свесил ноги с кровати и как следует потянулся, с радостью ощущая каждую мышцу. Вытянул ноги до самых кончиков пальцев. Прогнулся одним боком, другим. С особым удовольствием закинул руки за голову и сцепил кисти в замок. А после свернулся калачиком, натянул на себя сбившееся покрывало и еще некоторое время лежал, наслаждаясь теплом, расслабленностью и ощущением отдыха и благополучия.       А потом Майтимо проснулся окончательно. Какие сломанные кровати, какой Амрод?.. Он сел и огляделся.       Он был один, в просторной комнате с большим окном, за которым синело чистое небо. Светлые стены, пол и потолок, немногочисленная и очень простая с виду легкая мебель: стол, три стула, тумбочка… Впрочем, были и вещи, назначения которых он пока понять не мог, но интуиция сына Феанора говорила ему, что это какие-то приборы.        Больше всего Майтимо манило окно. Он встал с кровати. На короткий миг закружилась голова.  Поправив одежду — узковатую в плечах блузу и слишком короткие штаны из легкой серой ткани —  Майтимо пошел, с наслаждением чувствуя, как легко и естественно работает тело при каждом шаге.       Вид из окна открывался завораживающий. Оказывается, комната Майтимо была в башне, на высоте не меньшей, чем второй ярус стен Химринга. Под башней, вопреки всем принципам обороны, росли деревья, но кроны даже самых высоких из них были ниже его окна. Впрочем, это был скорее парк, чем лес: в просветах между ветвей были видны широкие дорожки, лавочки, площадки со скульптурами.       Дальше, однако, Майтимо видел что-то непривычное. Наверное, это были здания, но это слово казалось слишком маленьким для этих огромных белых строений. Неужели он сам находится в одном из таких?       Не сразу справившись с незнакомой задвижкой (хотя с двумя руками это оказалось не так уж трудно), Майтимо открыл окно и вдохнул полной грудью. Да, он в Амане. И по небу по-прежнему ходит солнце — только свет его будто стал чуть краснее, чем раньше. Майтимо припомнилось, что когда-то в самой глубине души он надеялся, что не увидит его больше. Либо вообще не увидит больше ничего и никогда, либо, если исполнится эстель, непостижимое и необещанное чудо —  увидит уже свет возрожденных Древ в Арде Исцеленной. Но вот, он снова проснулся к жизни в старой Арде. И хотя он не помнил ничего о том, что было с ним после смерти, но знал откуда-то, что сам согласился на это.        Дверь за спиной Майтимо чуть слышно открылась, и он обернулся. Две девушки в серых с белым одеждах, очень милые, только почему-то коротко остриженные, вошли в комнату, приветливо улыбаясь. Они принялись что-то говорить ему, что-то приветливо спрашивать, но Майтимо молчал. Его ошеломило понимание, что вернулся он совсем не в тот Валинор, который когда-то покинул. Язык эльдар успел измениться так, что Майтимо не понимал ни слова из речи девушек.        В конце концов, когда улыбки их стали обеспокоенными, Майтимо произнес несколько слов — на самом старом, времен своего детства, квенья. Пусть они не думают, что плохо сделали свою работу и вернули его к жизни немым.        При звуке его голоса девушки снова заулыбались ободряюще, ласково погладили по плечам. При помощи жестов и выразительных глаз его усадили на кровать и стали прилаживать к нему какие-то штуки неясного, но, очевидно, медицинского назначения. Майтимо не противился — и сам себе удивлялся: после известных событий он терпеть не мог посторонних прикосновений. Но сейчас всё чувствовалось по-другому, всё было заново.       Невероятно.       Потом, довольные проведенным осмотром, заботливые девушки  — Майрикель и Ньялин, как они представились — принесли завтрак: восхитительно чистую воду и кашу из неизвестной крупы, у которой оказался прекрасный тонкий вкус. Но когда после еды предоставленный сам себе  Майтимо собрался выйти из комнаты и посмотреть, что за дом стал его пристанищем, пришла третья женщина. Она была старше улыбчивых девушек, куда старше: спокойная, скупая в движениях, с внимательным взглядом. И с тяжелым пучком темно-русых волос на затылке, как с облегчением отметил Майтимо. Он поднялся навстречу.        На хорошем, только чуть неправильном на его слух синдарине женщина сказала:       — Приветствую вас в главном доме исцеления Лориэна. Вы понимаете мою речь?        — Понимаю, госпожа, и рад вас приветствовать, — отозвался Майтимо и поклонился своей гостье — или, скорее, хозяйке.       — Очень хорошо, — кивнула она. — Меня зовут Энхейль. Я глава отделения воскрешений. Я буду вашим переводчиком, пока вы не освоите современный эльдарин. Присядем и поговорим.                     

* * *

      Они устроились за столом на красивых, но хрупких с виду стульях. Вся мебель здесь казалась Майтимо слишком тонкой и непрочной, и садился он с опаской. Однако ничего даже не хрустнуло.        Энхейль положила перед собой несколько листов бумаги и карандаш.        — Прежде всего, я должна спросить, как вы себя чувствуете.        — Благодарю, очень хорошо.        — Головокружение? Слабость? Странные ощущения в теле?        — Ничего подобного. Вы и ваши товарищи превосходно проделали свою работу.        — Мы с товарищами не более чем дали вам комнату, одежду и завтрак. Воскрешаем не мы.        Майтимо кивнул. Облекать души новой плотью было под силу, конечно, только могущественным духам.       — Я пока лишен возможности поблагодарить лично майар и валар, но не могу не поблагодарить за заботу вас.        Энхейль приподняла брови, но сказала только:       — Очень хорошо. Тогда сейчас я заполню с ваших слов анкету.        — Анкету? — повторил Майтимо незнакомое слово.        — Бумагу с ответами на перечень вопросов.        Энхейль разложила перед собой листы и приготовилась писать.        — Ваше имя?        Майтимо удивился. Они не знают, кого воскресили? Или проверяют, помнит ли он сам себя?        Поймав растерянный взгляд, целительница пояснила:       — Нет, мы не знаем о вас ничего. Ваше тело появилось в предназначенном для этого месте — и всё. Увы, воскрешения происходят так.        Майтимо кивнул. Что ж… На миг он испытал искушение назвать какое-нибудь выдуманное имя, но поборол его. Если он здесь — значит, имеет на это право. Привыкать к этому нужно уже сейчас.        — Нельяфинвэ Майтимо Руссандол. Маэдрос Высокий, если угодно.        Он ждал какой-то реакции, но Энхейль записала все имена в свою бумагу, не выказав ни тени узнавания, а потом послала ему легкую доброжелательную улыбку.        — Очень приятно. По какому из имен вы предпочитаете, чтобы к вам обращались?        — Майтимо.        О нем не помнят. О нем не знают. По крайней мере, не все. Он выдохнул с невольным облегчением.  Может быть, это было трусостью, но возможность не сталкиваться прямо сейчас с последствиями того, что он делал в той жизни, была очень кстати.       Между тем Энхейль вернулась к списку вопросов.        — Это ваше первое воскрешение?       — Что?.. Да, конечно.        Как, однако, у них здесь интересно.        — Год вашего рождения?       — Одна тысяча сто девяносто первый год Эпохи Древ.        — Год смерти?        — Пятьсот восемьдесят седьмой год Эпохи Солнца.        — Какой именно эпохи?        Майтимо растерялся.        — А… какие есть?        Энхейль подняла глаза от бумаги и окинула его заинтересованным взглядом.        — Надо полагать, вы погибли в Первую Эпоху. Начало Второй вы вряд ли могли не заметить. Давно уже не было воскресших из такого отдаленного времени.        — Ах вот вы о чем. Нет, Войну Гнева и разрушение половины Средиземья я заметил. Хотя, можно считать, и не пережил. Но какая эпоха сейчас?       — Третья.       — Всего-то? По тому, как изменился язык, я уж думал, что тридцать третья.        — Нет, — покачала головой Энхейль. — После Акаллабет в Амане не случалось событий настолько масштабных, чтобы отметить смену эпохи.        — Какой же сейчас год Третьей Эпохи?        — Двадцать восемь тысяч семьсот шестьдесят второй.        Майтимо замолчал. Число не укладывалось в голове. Да, это были всего лишь года Солнца, в десять раз короче, чем года Древ, но их было много. Непредставимо много.        Сколько же всего он пропустил.        Энхейль дала ему время обдумать ее слова и перешла к следующему вопросу.        — Причина вашей смерти?        Майтимо вдруг  стало весело. Как ты примешь это, невозмутимая госпожа?        — Самоубийство.        Но Энхейль только кивнула, записывая. Потом подняла на него строгий взгляд.        — В таком случае я вам настоятельно рекомендую пройти курс для бывших самоубийц при нашем доме исцеления. Это значительно снижает риск рецидива.        — Рецидива?..        — Повторного самоубийства.        Майтимо сглотнул.        — И так бывает?        — Всякое бывает, —  пожала плечами целительница. — Но после второго возвращаются куда реже. Впрочем, у нас был эльда, который возвращался шесть раз. Но это единственный такой случай. Так что не пренебрегайте курсом.        — Нет. Я определенно не собираюсь это повторять. Совершенно определенно.        Но убежденность Майтимо не произвела впечатления на Энхейль.        — Все возвратившиеся поначалу так говорят… Кстати, вы ведь, вероятно, не знаете. Теперь есть другая возможность — летаргический сон. Имейте в виду, что он с успехом заменяет самоубийство, и гораздо более щадящ для душевного здоровья. Выходить из него можно неограниченное число раз.        Час от часу не легче.        — Какой сон?        Целительница указала взглядом на окно.       — Вы видели, сколько зданий в Лориэне? В этом занимаются живыми больными. И воскресшими. А в остальных — спят. Те, кто устал от жизни и хочет перерыва.        Какие знакомые речи. Выходит, и путь Мириэль, матери его отца, уснувшей когда-то в этих садах навсегда, и его собственный путь, ему самому казавшийся немыслимым до последнего — оба стали теперь для эльдар проторенными дорожками…       — Я понял. Значит, самоубийство теперь обычное дело? Я не слишком выбиваюсь среди прочих?       — Совершенно не выбиваетесь. Это первая по числу случаев причина смерти эльдар.        — Даже так? Но… Почему?        Энхейль взглянула с иронией:        — Об этом мне впору спрашивать у вас, а не вам у меня.        — Я вас уверяю, таких причин, как у меня, не могло быть больше ни у кого!        — Разумеется. Каждый случай уникален. Или кажется таковым. Тем не менее, все они складываются в общую картину. Одиночество? Отчаянье? Ощущение бессмысленности всех усилий? Утрата эстель? Не отвечайте. Об этом стоит говорить не сейчас. Приходите на курс.        Майтимо промолчал. Сказанное не желало укладываться в голове. Целительница добавила:       — Кроме того, всегда остаются лечебно-восстановительные самоубийства.        — Какие?!        — Лечебно-восстановительные. К сожалению, не все состояния мы умеем исцелять. Скажем, потерю конечности или глаза. В таких случаях, чтобы квендо не оставался  калекой до конца Арды, мы рекомендуем лечебно-восстановительное самоубийство, после которого он возрождается в обновленном и исцеленном теле.        Совершенно сумасшедший мир. Майтимо усмехнулся.        — Лечебно-восстановительные, значит. Отлично. Я запомню. Буду считать, что мой случай относился к ним.         — Здравый подход, Майтимо, — невозмутимо кивнула Энхейль. — Если с этим мы покончили, перейдем к следующему вопросу.        — Перейдем.       — Есть ли у вас родственники или друзья в Валиноре, на чью помощь вы можете рассчитывать? Или вы хотите, чтобы я записала вас на нашу программу адаптации?       Майтимо весьма смутно догадывался, что значат слова «программа адаптации», но спрашивать не стал. Ответ на вопрос целительницы был очевиден. Улыбка сама выскочила на лицо.        — Есть. У меня точно есть здесь родственники, и немало.        — Прекрасно, — Энхейль сделала последнюю отметку и сложила бумаги. — Я покажу вам, как пользоваться палаллоном. Вы сможете сообщить вашим близким о своем воскрешении прямо отсюда.                     

* * *

             Палаллон оказался удивительно похож на палантир, только меньше размером — с крупный апельсин. Однако принцип владения им был совершенно иной. Похоже, нынешние эльдар не полагались на собственную способность к мысленным усилиям и придумали особую систему внешних знаков. Когда Майрикель принесла в комнату Майтимо сам палаллон — полупрозрачный шар на подставке, Ньялин положила рядом большую книгу со страницами из тонкой бумаги. Заглавие книги было непонятным, хотя в одном из слов  угадывался корень «говорить». А вот сами тенгвы, изобретенные некогда Феанаро, не изменились ни на волос.        То, что создавал отец, он создавал совершенным.       Внутри книги были имена. Тысячи и тысячи имен, в два столбика, страница за страницей. Рядом с каждым было написано несколько незнакомых значков. Майтимо поднял глаза на Энхейль:       — Здесь… все?       — Да. Здесь все, кто живет сейчас в Амане.        Майтимо открыл книгу наугад и пролистал страницы вперед, пока не дошел до…       Амрод!       Сердце заколотилось в груди, но глаза читали дальше:       Амрод, сын Анахэ       Амрод, сын Атакора, сына Кариэль       Амрод, сын Атакора, сына Тауренора       Амрод, сын Атиэн…       Майтимо усмехнулся. У них кончились имена. Эльдар стало так много, что им приходилось называть разных одним именем!       Амрода, сына Феанора в списке Амродов, разумеется, не было.        Майтимо стал методично искать остальных братьев. Отцовские имена были неприкосновенны — видно, до сих пор никто не осмелился дать сыну имя с -финвэ. Не было и ни одного из имен племянника. Майтимо почувствовал горечь, поняв, что и умницу Тьелпэ все-таки настиг их семейный рок. Из синдарских форм нашлись только имена близнецов — действительно удачные, короткие и звучные. А вот квенийские материнские (в старом написании либо, по видимости, их более поздние вариации) нашлись почти у всех. Больше всего было Атаринкэ. В самом деле, «Маленький отец»… С удивлением Майтимо также нашел с пару десятков себя и Амбаруссар, троих Тьелкормо и одно имя, похожее на Карнистира. Макалаурэ не было ни одного.        Да, для Макалаурэ мама придумала нечто совсем особенное. Видно, не родилось с тех пор никого больше, кого бы можно было так назвать. Майтимо вспомнилось, как еще до рождения первого из его братьев Нерданэль открыла ему по секрету, какое имя выбрала — и в какой восторг это Майтимо привело.  Ему казалось тогда, что только необычайное и удивительное существо может носить такое красивое имя, и он стал ждать появления брата с еще большим нетерпением. И ожидания оправдались. Макалаурэ и впрямь был удивительным и необычайным. Был до самого последнего дня, когда он пошел за Майтимо вместо того, чтобы…       Майтимо оборвал эти мысли. Так думать он не будет. Если уж он вернулся из Мандоса — то не затем, чтобы в кратчайшие сроки загнать себя, как это теперь называют,  к рецидиву. Да, это была не лучшая идея — искать в книге братьев. Он ведь заранее чувствовал, что никого из них еще нет здесь, даже Макалаурэ, единственного, кто Майтимо пережил и имел шанс спастись. Теперь он в этом убедился и не повторит глупости.       Майтимо сжал губы и снова принялся листать книгу. Полный список живых родственников он составит позже. Сейчас ему нужно только два имени. Про одно — матери — он точно знал, что найдет. Про другое — верил. Ведь не может быть, чтобы он, Майтимо, уже был здесь, а…       Финдекано, сын Анарэно       Финдекано, сын Ваникель       Финдекано Астальдо, сын Нолофинвэ       — Как пользоваться этим кристаллом? — спросил Майтимо. — Он совсем не похож на палантир.                    

* * *

      Пользоваться палаллоном оказалось очень просто: нужно было всего лишь напеть свою особую мелодию, записанную простейшими знаками около каждого имени — короткую, совершенно бессмысленную, похожую на случайный набор нот. Майтимо быстро освоил этот «алфавит», состоявший всего из двенадцати тонов. Когда Майтимо был готов, Энхейль коснулась рукой шара, и тот засветился слабым молочным светом.        — Зови.        Майтимо насвистел мелодию Финдекано. Кристалл сменил цвет на лимонно-желтый.        — Это значит, что палаллон вашего кузена сейчас светится и зовет его. Если он рядом, он откликнется.        Но Финьо не откликался. Шар светился желтым и молчал, молчал, пока, наконец, не погас.       — Я мог ошибиться в мелодии?        — Нет, мелодия была верной. Вашего кузена просто нет дома. Позовите его еще раз, вечером или на следующий день — рано или поздно застанете. Я оставлю палаллон у вас. А пока можете вызвать кого-то еще.        Но Майтимо не стал вызывать больше никого. Он не любил спешить — это свойство он приобрел в те времена, когда у него было шестеро не в меру шустрых братьев и скорый на решения отец. Ни вечером, ни назавтра, ни в следующие дни застать Финдекано не удалось. Но Майтимо решил быть терпеливым и не менять свой первоначальный план. Тем более что ему было чем заняться, ожидая Финдекано.       Энхейль сказала, что Майтимо может остаться в доме исцеления столько, сколько захочет, и он решил пока воспользоваться этим предложением. Очевидно, что прежде всего ему требовалось выучить современный язык эльдар — язык странный, очень далеко ушедший и от квенья, и от синдарина, с непривычным звучанием, непривычной грамматикой и множеством непривычных слов для всех тех непривычных вещей, которым Майтимо даже не мог подобрать перевод ни на один из знакомых ему языков.        Госпожа Энхейль, единственный его переводчик, была с ним полностью согласна. Майтимо было неловко от того, сколько работы он прибавил этой женщине, однако она каждый день находила время и беседовала с Майтимо. Но самое главное — однажды она принесла учебник древнего синдарина и сказала, что для Майтимо будет интересной задачей реконструировать тот язык, на котором учебник написан. Это и вправду оказалось сложным, но увлекательным. То, что казалось сначала неподъемной глыбой, стало разбираться на мелкие кирпичи, и дело пошло.        Майтимо не упускал случая для практики и пытался разговаривать со всеми, кого мог найти в огромном полупустом здании. У целителей бессмертных, как всегда в мирные времена, было не слишком много работы. Они скучали, и многие с удовольствием обучали его, как могли. Разговаривал Майтимо и с теми, кто приходил — точнее, приезжал, но в сторону того, на чем передвигались нынешние эльдар, Майтимо пока смотрел с опаской — за помощью. Поначалу общение состояло по большей части из жестов и улыбок, но Майтимо была важна сама возможность вслушиваться в звучание речи и привыкать к ней.       Майрикель, одна из двух девушек-целительниц, взявших Майтимо под крыло,  принесла ему толстую тетрадь и карандаш (очень хитрый карандаш, который писал чернилами), и Майтимо методично записывал слова и обороты нового языка.        А Ньялин, младшая из его хранительниц, занялась другим делом: сняла с Майтимо мерки и через день принесла ему одежду, которую он мог носить вместо серого наряда больного. По большому счету, это были не более чем штаны и рубашки, но скроенные так странно и из таких непонятных материалов, что Майтимо долго вертел их в руках перед тем, как решился надеть.       Если честно, простые серые штаны и блуза нравилась Майтимо больше. Из новой одежды руки и ноги всё равно торчали — сшита она была не на него. Из-за этого ли, или по замыслу портного, но она была странно свободной в тех местах, где Майтимо привык к облеганию, и неприятно обтягивающей там, где он предпочел бы больше свободы. Также он не был уверен в назначении некоторых деталей и происхождении некоторых отверстий. Но главное, он не понимал, что эта одежда значит и для чего предназначена. Майтимо пока  не мог уловить в нынешней моде эльдар никакой закономерности: все одевались совершенно по-разному.  А вот обувь — мягкие ботинки и сандалии — оказалась неожиданно удобной.        Как бы то ни было, Майтимо был признателен Ньялин за дары и представления не имел, чем ее отблагодарить. Но она так радовалась, любуясь на плоды своего труда, и с таким воодушевлением водила его по этажам дома исцеления, показывая другим целителям и особенно целительницам, что явно уже считала себя вознагражденной. Что прекрасного дамы находили в рыжем верзиле, одетом не по росту и с очевидно старомодными длинными волосами, Майтимо не представлял. Но им было приятно на него смотреть, и он не спорил.        Главная целительница Энхейль, взглянув на результат творчества  Ньялин, только вздохнула и сказала Майтимо, чтобы он не стеснялся осаживать девушек, когда они его совсем замучают.        Вопрос, почему Майтимо никак не свяжется  ни с кем из родни, Энхейль тактично не задавала. Майтимо и сам не смог бы описать внятно эту смесь стыда, боязни отвержения и оттягивания радости. Ему очень хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо, обнять хоть кого-то родного. Но хотелось ему и продлить немного это небывалое состояние — побыть всего лишь одним из рядовых эльдар. Тем, о ком никто не знает ничего, ни дурного, ни хорошего. Тем, на кого никто не возлагает ни надежд, ни страхов. Тем, кто встречает только доброжелательные улыбки — и никаких вопросов.        Но главное, Майтимо точно знал, что прежде всех остальных он  должен связаться с тем, в ком был уверен больше, чем в себе самом. Встреча с любым другим из родных и друзей могла пойти по-всякому, но только не с Финдекано. Трижды в день Майтимо зажигал палаллон — и каждый раз шар тускло светился желтым и не отвечал. Майтимо говорил себе, что ни к чему торопиться, что впереди у них еще много времени. И старался не думать о том, что Финьо, может быть, спит в одном из этих огромных зданий-усыпальниц, утомленный и разочарованный этим странным, чужим миром, из которого эльдар так часто предпочитали уходить в Мандос. И в котором даже не могут сшить нормальные штаны…       Однако на двенадцатый день Майтимо всё же признал, что пора опробовать другую мелодию. Будет непросто посмотреть в глаза матери. Но Майтимо был не из тех, кто прячется. Он открыл книгу и нашел нужную строку.        Нерданэль Истарниэ, дочь Макатано.