Зеркала

— Извини, Венти. Могу ведь по имени? — Чжунли проходит в гримерку, тут же закашливавшись от витавшего облачками по комнате дыма. Это был его первый концерт в роли менеджера известного и невероятно популярного Барбатоса, а он даже и не знаком со своим подопечным. В тумане, висящем в воздухе, можно разглядеть небольшую фигуру, возвышавшуюся на стуле перед туалетным столиком. Он курит? Нет, не так. Что он курит? По запаху явно не сигареты. — Можешь, разрешаю, — немного насмешливо и чуть хрипло. Венти поворачивается к вошедшему лицом, сверкая своими яркими зелёными глазами. — Да, чудесное выступление, правда, выше всяких похвал, — начинает издалека. Но Венти делает круговые движения кистью, в которой что-то зажато меж пальцев, как бы прося перейти сразу к делу. — Слушай, моя младшая сестра просто без ума от тебя. Ну, свойственно её возрасту. Можешь автограф ей дать? — Да зачем мелочиться? — затягивается, и сейчас Чжунли отчётливо различает самокрутку в тонких пальцах. — Приводи свою целку, поверь, верну с улыбкой на лице. — Прости, что? — это даже не удивление. Это ступор и шок. Смотрит во все глаза на парня, что двадцать минут назад со сцены вещал о любви, близости и верности. Сейчас он даже говорит по-другому: пропала из голоса нежность, вместо неё лёгкая хрипотца и усталая тягучесть. Словно в трясине вязнешь, а не слушаешь человека. — Что слышал, мальчик, — он усмехается. Не как на интервью. Грязно, лениво, почти что надменно. И снова выпускает облако сладковатого дыма. — Мало невинных девок, которые зашли сюда как фанатки, вышли такими же целками. — Во-первых, я тебе не мальчик, я старше тебя на пять лет минимум, — не сказать, что он верил, что образ этого парня совпадает с ним реальным. Но чтобы так. Как будто другой человек. Совершенно неприятный, мерзкий и излишне заносчивый человек. — Во-вторых, моей сестре пятнадцать. — Пф, пятнадцать. Она старше большинства, — ему не стыдно, не интересно и не обидно. Он только усмехается, веселясь чему-то своему, и стряхивает пепел прямо на столик. — Да как ты… — смеешь? Можешь так говорить? Столько лет проработал? Он не знает, что хочет сказать этому мелкому заносчивому парню. Да и не успевает — Венти перебивает его, заинтересованно вскинув брови. — И во-вторых, — явно передразнивает. — Будь ты хоть пенсионером, мне плевать. Я единственный удачный проект этого агенства. Очень удачный проект. Даже директора подо мной ходят, а уж ты… серьёзно? Думал, я такой милый на сцене просто так? Сколько ты зарабатываешь с моего концерта? — Примерно сто тысяч моры, — это не должно иметь значения, но трясина этого голоса заставляет отвечать на несуразные вопросы. — А я по пять лямов. Поверь, я умею продавать себя, мне для этого пиарщики не нужны, — жмёт плечами и снова поворачивает голову к зеркалу, будто бы впервые разглядывая себя. — Тогда для чего меня наняли? — он ведь опытный специалист, почти пять лет стажа в другом агенстве, откуда вышло немало достаточно популярных музыкантов. — Известно для чего, — поворачивает голову, но не до конца. Словно Чжунли не стоит таких усилий. — Чтоб никто не узнал, сколько пятнадцатилетних целок тут побывало. Нет, даже не так. Чтоб никто не узнал, в скольки пятнадцатилетних целках побывал я. Поднимается, бросая всё ещё тлеющий косяк прямо на туалетный столик. Кажется, хочет выйти из затянутого дымом помещения, но останавливается прямо перед Чжунли, смотря на него снизу вверх. — А, ну да. Следи, чтобы сюда не зашли менты, особенно, если полезут в нижний правый ящик, — выходит за дверь, бросая напоследок. — Поздравляю с трудоустройством. Чжунли как-то на автомате шагает к тому самому ящику, присаживается на корточки и выдвигает его за золотистую ручку. Наверное, он даже в фильмах не видел столько наркоты.

***

Венти был ещё хуже, чем могло казаться в тот самый первый день. Венти был отвратным, попросту невыносимым, мерзким человеком, от которого Чжунли тошнило во всех смыслах. Венти был эгоцентричным, асоциальным, зависимым от внимания мизантропом, нарушающим все правила без причины. Он долбил наркоту, трахался с маленькими девочками, на всё согласными со своим кумиром, а потом мило улыбался в камеру и вещал о важности здоровых отношений и любви к себе. Венти смеялся в лицо тем, кто пытался о нём заботиться, скуривал тонны марихуаны и совершенно не умел ценить чужой труд. Венти был мразью, да, но умелой, а от того ещё более мерзкой. Он лгал всем и каждому, буквально на каждом шагу, он умел только лицемерить и зарабатывать деньги на собственном вранье. Венти был настолько поддельным, что это резало глаза. До ужаса гнилой человек в самой красивой обёртке, которую Чжунли только видел. И ему потакали. Блять, даже сам Моракс это делал, работая на этого парня. Он сам притворялся, что всё нормально, сам пропихивал его на интервью и сам приносил визжащей от восторга сестре автографы. Потому что из Венти сыпались деньги. Он приносил столько, сколько ни один артист, с которым работал Моракс до этого, даже за год бы не заработал. Венти знал, кому улыбнуться, кому сделать комплимент, кому подмигнуть. Каждое его движение на сцене, каждый взгляд — Чжунли видел, как Барбатос отрабатывал их даже обдолбанным в край. Он пахал всё время, что не долбил и, возможно, долбил, чтобы пахать ещё больше. Он сидел на экстази, амфетаминах и кокаине разом, так что даже в час ночи мог повторять что-то в своём зале. Правда… правда на следующий день он иногда не мог даже стоять ровно. Пока не швырнётся ещё разок. И так по кругу. С тех пор, как Чжунли стал его единственным менеджером, он и медкарточку парня видел… ему будто не восемнадцать, а все шестьдесят. Правда, половина диагнозов были фальшивыми, чтобы получать препараты, которые просто так тебе никто не продаст. Венти злил, Венти раздражал и мастерски выводил на любые нужные ему эмоции. Чёртов энергетический вампир. Мало ему зависимостей, кроме своей наркоты он сидит и на игле чужого внимания. Не просто внимания, нет, ему нужно сто процентов, нужно, чтобы о нём думали и днём и ночью, чтобы занимались одним им, чтобы даже во снах видели его вечно обдолбанную физиономию. И Чжунли видел. Постоянно. Не мог избавиться от навязчивого образа, следующего за ним каждый день — Венти осел прямо в мозгу ядовитым налётом и постепенно прожигал себе путь в самую глубину чужого сознания. Он ненавидел его. Так, как никого и никогда не ненавидел. Он презирал каждой частью своей души этого человека. И, тем не менее, работал на него. Работал и терпел эти заскоки и этот характер. С каждым днём осознавая, что делает это уже не только ради денег. Это была зависимость. Вроде наркотической или алкогольной. Только Чжунли подсел на мучения. Он ненавидел свою работу, но ловил самый дикий кайф в своей жизни, когда из-за сцены видел, как Венти выступает. Не потому что это его детище, нет. Потому что наблюдал, как дрожат кончики чужих пальцев, как пот стекает по затылку, как иногда, почти незаметно, едва уловимо, дрожит чужой голос. Он подсел на возможность быть выше, буквально. На эти моменты, когда Барбатоса валили с ног переутомление и ломка по дозе. Моракс знал, что ему больно, да, он прекрасно знал. Но не мог не постоять пару секунд над ним, с каким-то глубоким и совершенно ненормальным удовольствием наблюдая, как Венти мучается. Он смотрел на бледное лицо и панику в глазах. Он знал, что Венти в такие минуты боится. Нет, он не просто боится, он тонет в тревожности и подозрительности, он видит во всём опасность и боится даже шевельнуться. Хотя, даже так, этот мелкий наглый ублюдок был ужасно хорошим актёром. Он давил в себе эти эмоции, запихивал куда-то глубоко и снова смотрел вызывающе и надменно, даже если не мог подняться с пола. Но эти несколько секунд… этот момент собственного превосходства, когда справедливость торжествовала. Когда Венти получал бумерангом в сто раз больнее. Ради этого Чжунли каждый божий день приходил на работу. Он не оставлял возможности не ненавидеть себя, делал буквально всё, чтобы стать самой большой тварью, которую Чжунли только встречал. И, надо сказать, у него чудесно выходило. Нет, правда. Даже сейчас, спокойно шагая по коридору в сторону гримерки, где Венти проводил почти всё время, что был не на репетиции (просто потому что там хранилась наркота), Моракс чувствовал раздражение, хватающее его за горло полусгнившей ладонью. Воротит, хочется уйти, хочется бросить на пол все бумаги и просто сбежать. Но ещё больше хочется снова испытать это странное удовольствие. И он открывает дверь, оглядывая комнату. — Стой там! В груди сворачивается наслаждение, по лицу змеёй расползается улыбка. Венти в отходняке. В нехилом таком отходняке после огромной дозы. Его трясёт, сам белый и даже на вид липкий от холодного пота. Он в панике, ему страшно. Тревога сжирает тебя изнутри, да? Что же, Чжунли посмотрит. — Я принёс на подпись два договора, — словно он не видит, как ему плохо. Венти знает, что Чжунли всё видит. И Чжунли знает, что Венти знает. От этого ком в груди только увеличивается, пуская корни куда-то вглубь, спускаясь своими разрастающимися ветвями в живот, прямо в желудок, вызывая приятную тяжесть и тягучую пустоту. — Это ты, — с облегчением, но не меньшим подозрением. Венти сейчас во всём видит угрозу. Ему бы швырнуться, чтоб полегчало. — Достань из ящика меф, белые таблетки. Вы посмотрите, какой он вежливый, когда ему нужна наркота. Конечно, наверняка, даже встать со стула сейчас не может, так ноги подкашивает. Чжунли усмехается. И спокойно проходит вглубь комнаты, улыбаясь парню. — Так вот, про документы на подпись, — даже не надейся, Барбатос, Моракс не собирается потакать твоим просьбам и зависимостям. Он просто посмотрит, как твоя наркоманская физиономия перекосится от страха и паники, потому что без своих таблеточек ты и часа не протянешь. — Ты оглох, Чжунли?! — ой, кажется, кто-то злится. Вот только если дёрнется — свалится к чертям со своего стула и уже вряд ли поднимется. Так что сиди, Венти, слушай и пытайся не зареветь от страха. — Я не врач, не могу дать тебе такие препараты, прости, — ну, что ты скажешь? Давай, попробуй. С каждым твоим словом твой и без того мизерный шанс получить свою дозу падает всё ниже. — Подпиши, пожалуйста. Это рекламный контракт. — До плевал я на контракт! — его уже крупно трясёт, это даже смешно. У бедняжки зуб на зуб не попадает, так его ломает, а он тут пытается командовать. — Просто дай мне мои таблетки! — Ещё слово, Венти, и ты полетишь на пол, — рука Моракса опускается на тонкое плечо. И сжимает чуть сильнее, чем позволено менеджеру. Чтобы Венти почувствовал, кто тут сейчас главный. Кто может на раз-два столкнуть другого со стула. — Подпиши тут, и тогда, может быть, я дам тебе твои таблетки. — Вот ты… — шипит, почти как блохастый кот, которого сестра притащила в квартиру. Мерзость, но Чжунли терпит. Как и Венти терпел. Только ничто не вечно. Так что, давай, бери своими бледными пальчиками ручку и выводи свой автограф, который ты можешь продать за миллионы, и плевать, что руки у тебя трясутся как будто при приступе эпилепсии. Чжунли с места не сдвинется, пока ты не подпишешь. — Всё, я подписал! — Не кричи так, могу случайно уронить тебя, — заглядывает в зелёные глаза, сейчас такие бесцветные и водянистые. Уставшие от всего. Наверное, настоящие глаза Венти Барбатоса. А не плевать ли? Почему Чжунли должно быть дело до проблем этой сволочи, вот уже несколько месяцев изводящей его по своей прихоти. Никто не рождается плохим, да, но и в подобную тварь не каждый вырастает. Так что не его это дело. — На, твои таблетки. — Отдай, — выхватывает прямо из рук, с силой и злостью и даже успевает закинуться сразу двумя прежде чем всё-таки летит на пол. Подавится — Чжунли ему похлопает по спине, минутку постоит и прохлопает. — Вот ты сука! — А ты — законченный наркоман, что только что унижался ради дозы, я же это не озвучивал, — потому что всем и так всё понятно. По крайней, мере, им двоим. Они знают друг друга. Да, знают. Слишком хорошо, слишком детально. Слишком для менеджера и музыканта. Не потому что хотели, потому что пришлось. Потому что один — законченный наркоман, а второй — та ещё сука. Лучшей характеристики не подобрать. — Лучше бы ты уволился в первый день, — Венти поднимается на ноги, шатаясь, придерживаясь за стол. Потому что хреново, потому что всё тело болит. Потому что он злится. Злится до трясучки, сжатых зубов и каши в голове. Чужая власть над собой раздражает. И доводит до какого-то неописуемого восторга, когда крепкая ладонь стискивает его горло. Когда нужно пятиться, когда в стену врезается со всего размаху да так, что дышать сложно становится. — Лучше бы ты наконец передознулся, — он правда этого хочет. Он хочет, чтобы Венти Барбатос откинулся от своей поганой наркоты и перестал отравлять ему жизнь. Чтобы он просто исчез. Пальцы сжимаются крепче — Венти стонет тихо, но у Чжунли уши закладывает, того и гляди, кровь пойдёт прямо из них. Отвратительно, как же мерзко. Лишь бы он молчал. Лишь бы заткнулся. Сильнее давит — Венти хрипит. Едва хватает ртом воздух, хлопает взмокшими глазами. Задыхается. Он задыхается. Рука соскальзывает с шеи, страх барабанит прямо на черепу откуда-то изнутри. Он же его только что чуть не… Венти целует. Хватает за шею, впиваясь когтями прямо в кожу, прижимается ближе и кусает так, что вскрикнуть хочется — больно, до крови. Чжунли ненавидел его. И кусает, чтобы было понятно. Как-то хаотично, как-то почти вслепую. Ищет выход своей ненависти — сжимает тонкое запястье. До вскрика. Только Венти не просит отпустить. Нет, оно улыбается, а по губе соскальзывает его же кровь. Он улыбается и специально дёргает запястьем, специально усмехается. Специально доводит. Буквально перерубает и без того натянутые нервы. Со своей мерзкой улыбочкой, которую хочется стереть. Венти злит. Венти — эпицентр бури всех эмоций, что роятся сейчас в груди. Голова не работает, совсем. И Чжунли дёргает парня наверх, да так, что тот спиной прокатывается прямо по торчащему из стены гвоздику, скорее всего, разрывая о него свою футболку. Чжунли злится, и сам не понимает, как выразить злость. Так что сжимает то тут, то там, приносит боль, но как-то слишком рассеяно, слишком наугад. — Пятнадцатилетние жёстче тебя, мальчик, — как же его разозлило это «мальчик» в первый день, когда он его только услышал. Надменное, полное иронии и злой насмешки. Из уст Венти всё звучало грязно, но это слово как-то по особенному противно. И Моракс хватает его правой рукой за ворот, прикладывая со всей силы затылком о стену. Венти не кричит, не ругается и не просит прекратить. Венти отрубается на несколько секунд. Теряет сознание, так что голова заваливается вправо, а глаза прикрываются. Чжунли должен остановиться, он чувствует, что должен остановиться. Но почему-то возбуждение, липкое и влажное, скользит прямо под кожей, пробираясь в вены. В голове уже нет роя мыслей — в голове картина, как Венти теряет сознание от удара о стену. В голове желание повторить это, увидеть вновь. Левая рука забирается во взъерошенные волосы, сжимает, пару секунд держа весь вес чужого тела, пока Чжунли удобнее подхватывает Барбатоса под бёдра, вжимая в шершавую стену. — Сука! — ему больно. Ему сейчас по-настоящему больно. И от этого так хорошо, так радостно, что Моракс даже усмехается самому себе. Терпи, Венти, терпи. Закрой уже, наконец, свой поганый рот и просто терпи всё, что с тобой сейчас происходит. Ведь ты заслужил. Ты заслужил, чтобы тебя ударили. Ты заслужил удушье. Ты заслужил давиться криком, потому что рот зажали рукой. Ты можешь только хрипеть и понимать, что единственная смазка, которая тебе светит — твоя же кровь. Потому что ты — долбанный наркоман. Тщеславный, жадный до внимания эгоцентрик, подсевший на стимуляторы. Лишь бы подальше сбежать от реальности, в которой не можешь ужиться. Как же много ты сделал, чтобы окружить себя пузырём, внутри которого твоя зона комфорта, давно пропитавшаяся ядом и покрывшаяся плесенью. Сам себя травишь, прекрасно отдавая себе в этом отчёт. Да, он знает, что сторчится через пару лет. Да, он знает, что организм уже сдаёт. Он в курсе, отстаньте. Ему просто хочется, чтобы кто-то выбил весь дух из груди. Чтобы кто-то заставил кричать не от преследующих галлюцинаций, где его тело заживо жрут черви. — Боишься, да? — роняет слова между вскриками, потому что внизу так больно, что хочется вопить в голос. И каждый толчок, каждое движение Чжунли сопровождается ударом спины о стену. На тот самый гвоздь он напоролся раза четыре, не меньше — кровь теперь впитывается в футболку. Хотя, кровь вообще везде. Размазана по губам, блестит капельками на затылке, капает прямо на пол с чужого члена. — Боишься, что… что мне причиняешь вред. Сука, ты же сядешь. Только заикнусь, что ты мне больно сделал… — Слишком. Много. Говоришь, — ему не положено. Он не заслужил. Поэтому ногти Чжунли впиваются в мягкую кожу прямо под рёбрами, а пальцы давят так сильно, словно пытаются кость вырвать. И Венти вопит. В голос кричит, надрывая свои идеальные связки, и сам уже бьётся головой о стену, только бы не думать о боли. Её очагов слишком много, ему слишком плохо. Тошнота крутит живот — он не ел больше суток, царапины горят. Хочется выть, плакать и биться в истерике. — Ну, сейчас достаточно больно? — Ни капли, — цедит сквозь зубы и вскрикивает, когда по лицу прилетает удар. Не пощёчина, нет. Кулаком и прямо в нос. Кровь течёт куда-то в горло. Венти ей давится, пытается откашляться, но рот снова зажат чужой ладонью. Кислорода мало, голова кружится — на него смотрят два янтарных глаза, выражающих лишь тотальную ненависть. Только попробуй пожаловаться — ты сам этого добивался. Каждый день, каждую секунду своего свободного времени расшатывал и без того расшатанные нервы, каждую секунду делал всё, чтобы стать самым невыносимым, отвратительным и мерзким человеком. Каждую секунду заставлял Чжунли шагать к точке невозврата. Ты знаешь, что сам хотел этого. — Всё равно не больно, — а сам вопит, когда в очередной раз натыкается лопаткой на гвоздь. Он просто хочет дальше. Хочет больше. Хочет так утонуть, чтобы уже и не думать о поверхности. А Чжунли так идеально ведётся на манипуляции. Он с первого дня это понял: проблемы с агрессией, садизм, сдержанность, но совершенно нездоровая. Ты с таким отвращением смотрел на Венти, пока сам, Моракс, был такой же тварью. Только скрытной, прячущей свою натуру за выученной правильностью. Ты делал вид, что нормальный. Вот только нормальные люди не наслаждаются чужими страданиями. — Заткнись, — его злит каждый вздох Венти, каждый его жест, каждое слово. Он уже не разбирает их, не осознаёт смысл. Но реагирует: по инерции, автоматически. Сильный удар спиной о стену — Венти вышибает весь воздух. Ещё один, на этот раз и затылком — мир перед глазами плывёт. Снова держат за волосы и талию. Ужасно больно. Так больно, что Барбатос кричит кучу несвязных ругательств, рефлекторно ухватившись ладонями за чужое запястье. Его пересаживают на туалетный столик. Скорее, перекидывают. И он тут же получает по рукам, да так, что мизинец хрустит и выгибается как-то слишком неестественно. — Грёбанный слабак, — он знает, зачем это говорит. Он всё понимает. А потому лишь улыбается чужой злости, что разгорается пожаром на дне янтарных глаз. Осторожнее, так и сгореть заживо можно. Только Венти гореть не страшно, лишь бы кто другой поджёг. — Молчи, — удар. Сильный, точный. Его за чёлку держат и бьют затылком о зеркало за спиной. — Молчи, — ещё разок. — Молчи, — и ещё. Слышно, как то бьётся, как мелкая крошка впивается в кожу, как звенят осколки о поверхность столешницы. Крови многовато. Да, определённо многовато. Она стекает по вымокшей спине, размазывается по уцелевшему зеркалу. А Чжунли всё ударяет и ударяет. С каждым разом сила всё больше, ненависть всё сильнее. Ты заслужил это. Зеркало разбивается вдребезги — Венти теряет сознание. Чжунли это видит. Чжунли чувствует горячую кровь на пальцах, но продолжает прикладывать парня затылком о то, что осталось от зеркала. Ну давай же. Ну давай, скажи ещё что-нибудь, подлей масла в огонь. Дай повод возненавидеть тебя с новой силой. Но Венти молчит. Венти закрыл глаза, Венти — тряпичная кукла в чужих руках. Не смей молчать! Не смей сейчас молчать! Ещё удар. Ладонь сжимает чужое горло, надеясь хотя бы на хрип. Вот только под пальцами нет пульсации. Моракс ощущает это поздно, слишком поздно, когда уже душит его секунд тридцать. Душит и без того мёртвого. Он отпускает его, смотрит, как тело валится со стола прямо на пол — в кучу осколков разбитого зеркала. Венти Барбатос, самая красивая обёртка для самой гнилой души, умер от его рук, перепачканных кровью. Умер, потому что был слишком трусливым, чтобы сделать это самому. Умер, потому что хотел. Чжунли не хотел его убивать. Но Чжунли оказался слишком слабым, чтобы выиграть. Из них двоих лишь Венти добился своего, а Чжунли светит минимум пятнадцать лет за убийство. Светило бы, но в нижнем ящике с наркотой у Венти хранился и пистолет.