Комфорты.

Закрывая глаза, делает большой вдох. Странное чувство, так холодно, но воздуха будто не хватает, легкие охватывает чувство тяжести, конечности медленно леденеют. Ещё и страх высоты даёт о себе знать, неплохо так ударяя по самочувствию. Надо же было выбрать именно этот способ из сотен возможных? А забавно, Марину не дают даже покинуть клетку собственного сознания, проще говоря сдохнуть, дабы больше не видеть всех этих проблем и не решать их в одиночестве. Теперь стоит у края, как дурак, с ещё одним дураком, что вцепился и отпускать не желает. Аркаше же раскрывать веки не хочется, пальцы соответственно тоже. Застрял в моменте, плохое продолжение которого, наблюдать боится. Но Мокану местами продрог в своей короткой курточке, поэтому наклоняется к нему немного, недовольно спрашивая: —"Ты отпускать меня собираешься?" Теперь карие омуты встречаются друг с другом, смотрят взаимно пристально, у края. Всё ещё держащий его Аркадий, похожий чем-то на верного пёсиля бездомного, подаёт легко-дрожащий голос, вся уверенность которого, растворилась за секунды: —"Если ты передумаешь сделать то что хотел и спустишься ко мне." Протупив с минуту на большой и никогда не спящий город, Марин неохотно спускается, всё же принимая руки поддержки. Такие же холодные, нихрена не слащаво тёплые, как в романах сказочных. Аркаша и сам замёрз, из последних сил стоя на ногах, если быть честным. Мокану отходит подальше, показывая мнимый контроль над ситуацией, лжёт сам себе нагло и знает прекрасно об этом. Разгневанный на жизнь, что даже уйти в забвение красиво не даёт, послала какого-то высокого придуря, что смотрит испуганно, будто ему до этого дело есть. Выругивается вслух, поднимает красный, уставший взгляд. Сколько он не спал? Вернее спросить иначе: Сколько он работал? Аркаша мечется, не предполагая даже, что сделать и сказать. Давненько не приходилось принимать сторону поддержки, в последнее время жалел он только самого себя, осознавая, насколько это жалкое зрелище. Смотрит на фигуру парня рядом, вспоминает всё то, что говорили ему другие, и благополучно выкидывает в мусорку. Говорит от сердца, искренне пытаясь быть помягче, осторожничает: —"Ну, не знаю. Рассказывай, что случилось?" И этого хватило, взвёлся мгновенно, наконец показывая весь внутренний гнев, скрытый под маской безобидности, пассивной агрессии, что не выручала давно уже. Кричит так, как никогда не кричал, до осипшего голоса, до выступивших скупых слёз: —"Что тебе блять рассказывать?! Счёты с жизнью свести решил, заебался потому что, выгребать всё это самостоятельно и смысла в этом не видеть. Так тут как тут приходит это хуепутало и портит мой уход." Аркадий лишь кивает, мол, продолжай, я слушаю внимательно. И правда хочет услышать, что сподвигло такого же как он, что привело сюда. Наблюдать за чужим срывом болезненно, осозновать, что на его месте спокойно мог бы быть сам, ещё больнее. Но не выдавая собственных намерений, приподнимает бровь в ожидании. —"Я же..Я же тебя даже не знаю.— услышав в ответ спокойное:"Аркаша", потирает переносицу, вновь начинает возникать, — Аркаша, ну и какой чёрт тебя понёс сюда сейчас? Тебе заняться нечем? Сидел бы дома с девушкой или друзьями, пил пиво. Нет же, психолог хуев, сейчас наверное учить меня жизни будешь? Типо дохуя умный и покоривший высоты, раскроешь секрет успеха?!" Останавливается резко. Осматривает снизу вверх судорожно, голос становится тише. А Марину становится стыдно. Проецирует ведь на него, все обиды на окружение, делает врагом номер один, зная лишь имя, показывает колючки. Несправедливо это, неправильно. А напротив Аркаша, что так неловко переминается с ноги на ногу, молча закатав рукав на запястье. Без слов показывает шрамы, недавние совсем, едва начавшие заживать. Не мелкие, со смехом сделанные детворой какой-то, внимания ради. Настоящие, попёрёк нанесённые словно искусным художником, на бледной коже – бумаге. Духу не хватило сделать это таким образом, у Марина такие же есть, рубцами ещё долго оставаться будут. Острый взгляд цепляется за них моментально. Осознание приходит поздно, прихвативши с собой вторую волну ненависти, уже и на себя, в том числе: —"Ты ведь..такой же как я, да? О, небось и прощальное послание подготовил всем? План продумал? Похороны остатков своих вообразил? — хохочет напряжённо, злится на черты ему обычно присущие, в этом незнакомом парнише. Уже тише добавляет, — Как же жалко всё это смотрится. Просто пиздец." Садится на бетонную крышу, зарываясь в длинющие рукава, прячется от мира и от Аркаши в том числе. Тот лишь молча садится поблизости, подпирая руками колени, смотрит самыми сочувственными глазами что может, думает о всём и ни о чём одновременно. Как помочь им обоим, не знает. Но уходить не собирается точно. После тишины, что напрягала серьёзно, посмеивается грустной улыбкой, почёсывая костяшки на сухих ладонях: —"И какой долбоеб тут курил? Кент недокуренный потушили." —"Я, вообще-то." — отзывается уже охрипший голос. Сорвал, немудренно. Всё так же не поднимает голову, стыдясь слов своих, ему ранее сказанных. Аркаша уточняет лишь, уж больно руки чешутся заглушить нервы сейчас: —"Попробовал что-ли? Не понравилось?" — в ответ глухое:"Угу" слышится. Немногозначительно. Хотя очевидно, что такой громкий и прозаичный человек, хотел подобно герою фильма – уйти в закат грустно, ещё и с сигареткой в зубах. Только это не Марина роль совсем, а врать он не умеет просто. Курить тоже не пробовал никогда. И не начинал бы лучше, кретин. Аркадий в свою очередь, подводит к просьбе с прямотой, но не давит слишком, спугнуть боится, но ломает его страшно, терпит, — Значит, у тебя осталась упаковка ещё, поделишься сигареткой?" Марин молча роется в заднем кармане джинсов, протягивает пачку нетроннутых почти, только купленных сигарет, всё так же не поднимая глаз, предупреждает нового знакомого: —"Забирай всю, хуйня ещё та, конечно. Зажигалка внутри." Аркаша отодвигается подальше, если ему не понравилось, значит и запахом мучать не стоит. Словно наркоман, подсевший на никотин, хотя так и было, не смотря даже на упаковку, поджигает. Ментоловый аромат заполняет всё тело. Он ведь до последнего отнекивался от линеек таких, ибо по-детски как-то, не серьёзно. Делает последнюю тягу, выдыхая красивый, расплывающийся по воздуху дым. Пересматривает своё отношение к подобным вкусам, открывает что-то новое для рецепторов. Позже, выкидывает окурок рядом с почти целой палочкой Марина. И жить стало проще, и жить стало веселей. Мозг единым механизмом отзывается, уже не пьянея как раньше, в классах старших, а работая слаженными манипуляциями, анализирует ситуацию. Трезво осматривает объекты вокруг, останавливаясь на незнакомом человеке, даже имени его не знает. За огромной толстовкой с капюшоном, мало чего разглядишь, но вместе не так уж и страшно почему-то, только зубы потихоньку стучать начинают. Наконец, осознавая своё местонахождение, Аркадий озвучивает вывод: —"Прохладно тут." Марин видом своим, до конца хотел показать желание остаться в одиночестве. Но умом понимал, что Аркадий слева, просто так не уйдет. Может и хорошо. Будет тот, кто оттащит хладный труп с бетона. Похоронит со всеми амбициями, поплачет робко. Запомнит его шумной истеричкой, так и не узнав получше. А потом и сам..того. Найдёт дом в деревянном ящике, длинной не больше двух метров, обычно. Возвращаться в реальность неприятно, но приходится обрывать эти ещё более неприятные мысли и отвечать: —"Мне нет." —"Пизди, пизди. Приятно слышать. — бархатный голос становится ближе, принося с собой аромат остаточного табака. А ведь этому Аркаше, стойкий запах дыма, с нотками схожими с мятой, даже идёт, куда лучше, чем старательно игравшему пафос Моку. Своим привычкам он вряд-ли изменит, и вряд-ли возьмёт на вооружение новые. В конечном счёте, поднимает голову, всматриваясь в пустоту серого покрытия крыши, потом на парня глядит, вопросительно, — На руки свои посмотри, пальцы синие уже." Действительно, заледеневшая кровь течёт куда медленнее по венам с сосудами. Подушечки онемели, приобретая фиолетовый оттенок, они ноют немного, покалывают стеклом будто. Кровообращение нарушено, а на фоне стресса, такие сигналы организма Марин даже не заметил. Или проигнорировал, закинув в огромный ящик: "Потом. Разберусь позже." Хотя ладошки ампутировать не хотелось. Да и не только они промозгли от этого ветерочка, что зефирами окутывал в морозную корку, такую мягкую кожу лица, шеи. Чем же согреться? —"Меня Марин зовут, кстати." Он только вспомнил, что забыл представиться. С другой стороны, для чего это всё? Будто из этого что-то выйдет, ей богу. Веру в дружбу он давно потерял, развлекал себя сам, утешал тоже. Сразу и не вспомнит, когда называл кого-то "близким другом." Барсуков на это активизируется, с единой целью:"Обезопасить и позаботиться, о себе тоже не забыть, конечно." Вскакивает с места, уже во второй раз за прошедшие минут пятнадцать, протягивая руку новому приятелю: —"Ладно, Марина. Пошли, чё жопу морозить. — сдерживая смех, вспоминает упаковку, что стояла дома, с намёком упоминает, — У меня, кажется, был облепиховый чай." Ох, сколько потом криков было, про румынское происхождение имени. А потом и про кислый чай, что оказался совсем невкусным. Но главное – тепло обоим. И наверное, не из-за кипятка в кружках.