Комфорты.

Минималистичная кухня ещё одной стандартнейшей копии миллиардов таких же квартир. Это место давненько не называлось домом, нравился разве что балкон, там можно было избавиться от мыслей ненадолго, смотреть на разгоравшиеся созвездия над Кубанью, перекуривать раз за разом, представлять себя кем-то другим. "Дом" давно не помнит тепла и смеха, ощущения искреннего счастья с объятиями до утра, с тех пор как ушла бывшая. Столько прожили вместе и всё, гаснет свет. Нет больше никакого дома. Данька пил первое время за компанию, говоря избитые и совсем не помогающие:"Она не последняя. Жизнь не кончилась. Не грузись." На шуточные просьбы о помощи специалистов-психологов отмалчивался, подливая вермута, говорил новый тост. А потом и вовсе перестал появляться, ссылаясь на то, что Джохан стал какой-то уж слишком "тучный" и хандра его, душит всех нехило. Общаться Триггер начал с теми однокурсниками кто повеселее, с теми кто удобнее. В вечных поисках, со своими глупыми ремейками на песни. Раскрытые настежь окна запомнили едкий сигаретный запах, навсегда въевшийся в обои. Он их не закрывал, ждал тепла, возможно. Пятна вина на столе, которое Аркаша предпочитал глушить с горла, для храбрости или для того чтобы не мыть бокалы. На этой же самой кухне, с тонной проблем, осколками мечт и в гордом одиночестве, юноша сделал вдох и выдох, прошептав:"Мне бы только прыжок и будет легче, я не попрошу больше." Последний, как тогда казалось, раз, оглядывает своё пристанище. Грязно, мерзко, тошно. В горле не первый день ком, сотканный из воспоминаний, что пронеслись в быстром режиме, внутренней злости на самого себя и бог знает, чего ещё, разбираться уже не хотелось. Берёт ключи, казалось бы, с какой целью? Крыша своего же дома, замок от неё, что давно взломан, хорошо проработанный план. Надежда. Где-то там, в потухших, тёмных глазах. На дне омута, что подобно марианской впадине – бездонна, жрёт изнутри, пока ты медленно тонешь. Внутри себя до сих пор верил, что в последние секунды кто-то обнимет за спину, попросит спуститься, выслушает и не оставит больше. Никогда. Не сбежит, хлопнув дверью из-за скверного характера, из-за присловутой грубости, что стала привычкой, от лишних слов, которые тот никогда и подбирать-то, не умел. Весь в отца, что так и говорил:"Не суди по словам, суди по поступкам." И любил Аркаша, и поступки имел. Защищать старался, отдавать то, чего сам не имел никогда, ответственности пока только учился. Не идеальным был, но старался как мог. Парился о других куда больше, чем стоило. Перегорел, как лампочка, потух и полетел вниз уже один. Сломанный, покинутый, кажется даже самим богом, в которого и не верил. Наконец, ветер гуляющий по фасаду здания, Марин ловил его пальцами. Легко, свободно, а спокойно-то как. Будь его воля, остался бы тут навсегда. Зарисовывая в блокнот свинцовое, местами туманное, небо. Адреналин в крови, подкосившиеся колени, подрагивающие пальцы рук. Что он должен делать? В фильмах обычно делают отсчет для прыжка в замедленной съемке, хотя звучит весьма глупо. Попробует, что уж там, терять уже давно нечего. Ну, допустим, три. Вспоминает всех близких, скорбит по отцу, так и не успев сказать ему то, что хотел, не успев даже попрощаться. Всё могло бы быть иначе. Теперь уже неважно, поздно менять что-либо и был ли выбор в принципе, если его никак не исправить, не изменить? В любом случае, его время истекло. Два. Свидимся в аду, грёбанный начальник и его лживая мишура, ублюдки, что завалили все до единого проекты дизайна, не дав ни единого шанса на переделку. Обесценивали всё, сравнивая с другими примерами "высот", буквально заставляли гнить в офисе и без того заёбанного мыслью "Нужно ебашить." Мокану. Платя ему копейки, внушали чувство долга, вынуждали сводить концы с концами. Опускать глаза перед знакомыми, да и что скрывать, до сих пор ютиться в студии на окраине. Один.. — "Вась..не прыгай только, бога ради." Чьи-то ледяные руки впиваются в штанину, быстро обвивая щиколотку. Если холод чувствуется через ткань вечно тёплых одежд, за Марином точно пришла наглая смерть.