Последний выстрел.
12 декабря 2022 г., 00:00
Примечания:
tw: смерть персонажа, не подробное описание казни через повешенье.
Звезда пленительного счастья, И на обломках самовластья напишут наши имена. «К Чаадаеву»
Получив известие о том, что восстание Северного общества не увенчалось успехом, было принято решение действовать радикально. Сплотившиеся полки вёл за собой Сергей Иванович Муравьёв-Апостол, которому Павел Пестель передал бразды управления в следствии того, что был заключён. Вышли из Малороссии в ночь, пробираясь через снега и бураны. Ветер бил в лицо, но офицеры не обращали на это внимания. У них была иная цель — дойти до Петербурга и потребовать от императора подписать конституцию. Дилюк предчувствовал, что их задумка о более решительных действиях в отношении восстания не принесёт им успеха. Но вместе с этим, Рагнвиндр надеялся на благосклонность Николая Павловича. Осознавал, что надеялся зря, но ничего поделать с собой не мог. Ведь когда человек в отчаянии, он либо обращается к Богу, либо тешит себя пустыми надеждами. В Бога Дилюк не верил. Успокаивала его бедное сердце мысль о том, что с Люмин всё хорошо, она в Пруссии, в безопасности и под присмотром своего старшего брата — Дайнслейфа. О Джинн он не беспокоился, его жена — самая сильная и смелая женщина в Российской империи. Она бы смогла за себя постоять, Люмин — нет.***
В Петербург прибывают в качестве преступников. Безусловно, это бьёт по гордости. Ещё больнее от того, что под конвоем их вёл брат Сергея Муравьёва-Апостола. Судебные разбирательства не заставляют себя долго ждать и вскоре князь Рагнвиндр оказывается на допросе у Императора Всероссийского. Это был беспрецедентный для России по масштабу тайный политический судебный процесс, порядком проведения которого, вплоть до назначения наказания каждому обвиняемому, руководил лично император Николай I. Арестованных убеждали давать признательные показания в расчёте на справедливую оценку их императором. Член следственного комитета великий князь Михаил Павлович говорил: — Государь самый лучший ходатай за вас, в этом могу вас заверить. Надежда на обещанную милость должна была до суда подтолкнуть государственных преступников к покаянию. Упорствующим давали понять, что, несмотря на действующий в России запрет пыток, у следствия «существуют разные способы заставить вас признаться». По приказам Николая заковывание декабристов в кандалы практиковалось с первых дней задержания. Чтобы принудить обвиняемых к нужным следствию признаниям, им говорили о якобы имевшихся против него показаниях, сводили измученных неизвестностью людей ожиданием мучительных для них очных ставок. М. С. Лунин так обрисовал способы воздействия следствия на декабристов, которым члены комиссии «предлагали вопросы на жизнь или смерть; требовали ответов мгновенных и обстоятельных; обещали именем государя помилование за откровенность; отвергали оправдания, объявляя, что оные будут допущены впоследствии перед судом; вымышляли показания; отказывали иногда в очных ставках, …прибегали к угрозам и поношениям, чтобы вынудить показание или признание на других. Кто молчал или по неведению происшествий или от опасения погубить невинных, того в темнице лишали света, изнуряли голодом, обременяли цепями. Врачу поручено было удостовериться, сколько осуждённый мог вынести телесных страданий. Священник тревожил его дух, дабы исторгнуть и огласить исповедь…». Не все выдерживали условий содержания и допросов. Некоторые декабристы страдали нервными расстройствами, а двое из них — А. М. Булатов и И. Ю. Поливанов в результате болезни скончались. Проявившие малодушие пытались отказываться от ранее сделанных признательных показаний, испытывая угрызения совести от вреда, причинённого упомянутым ими товарищам, и поняв беспочвенность надежд на оправдание или смягчение участи. И руководители восстания Кондратий Фёдорович Рылеев, Павел Иванович Пестель, Сергей Иванович Муравьёв-Апостол, Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, и некоторые другие декабристы, включая Дилюка Рагнвиндра, принципиально не отказывались от собственных убеждений и, принимая на себя ответственность за содеянное, своими, в разной степени подробными, показаниями пытались показать объективную справедливость идей искоренения существовавших злоупотреблений, их широкую распространённость и поддержку в российском обществе. Рылеев, который в ходе следствия пять раз был на допросах, двенадцать раз на очных ставках и семьдесят восемь раз отвечал на письменные вопросы, пытался отрицать участие в обществе лиц, сведениями о которых комиссия пока не подтвердила. Свои первые показания он завершил просьбой: «Открыв откровенно и решительно, что мне известно, я прошу одной милости — пощадить молодых людей, вовлечённых в общество, и вспомнить, что дух времени такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять». Характеристику Пестелю и его позиции на следствии в своих мемуарах дал сам Николай I: «Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве». Муравьёв-Апостол отвечал на первом допросе, «что готов дать истинный ответ на всё то, что до него касается, но что до других лиц относится, того он никогда не обнаружит», и утверждал, что «всё возмущение Черниговского полка было им одним сделано, без предварительного на то приготовления», а 25 января обратился к царю с предложением «употребить на пользу отечества дарованные мне небом способности… Какая бы задача ни была на меня возложена, по ревностному исполнению её ваше величество убедитесь в том, что на моё слово можно положиться». Бестужев-Рюмин 26 января 1826 г. просил Николая I об аудиенции, чтобы искренне рассказать о целях общества и о единственной милости — «не принуждать меня назвать Вам имена лиц, — и взамен этого я имел намерение умолять Ваше величество сделать меня ответственным за всё то, что могли замышлять члены общества, в котором я состоял». М. С. Лунин заявил, что назвать имена означало бы «обнаружить братье и друзей». Долго отказывался от показаний на товарищей И. Д. Якушкин, отправленный в крепость с указанием «заковать в ножные и ручные железа; поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея», оценивая собственное поведение на следствии, написал, что его показания являлись результатом «ряда сделок с самим собою». Совершенно другой оказалась во время следствия позиция князя С. П. Трубецкого, избранного диктатором накануне восстания, но утром 14 декабря отказавшегося от участия в нём. Оправдываясь тем, что «во всяком подобном обществе, хотя бы оно первоначально было составлено из самых честнейших людей, непременно найдутся люди… порочные и худой нравственности», он полностью признал вину, покаялся и просил о помиловании, что помогло ему избежать участи, уготованной остальным руководителям движения. Иначе выразился Дилюк Рагнвиндр. Отказываясь от русского языка в общении с следственной комиссией, дабы усложнить ход расследования, он высказался так: «Deine Sprache ist mir fremd und es hat leider keinen Sinn, mich zu quälen. Unsere Absichten waren aufrichtig, und wenn der Kaiser glaubt, wir hätten einen Mord vorbereitet, dann irrt er sich grundlegend in seinen Absichten».***
Либерализм, столь нам несвойственный, обезоружен и придавлен; слова «правосудие» и «порядок» заменили сакраментальное дотоле слово «свобода». Строгость его никто не смел, да и не хотел назвать жестокостью: ибо она обеспечивала как личную безопасность каждого, так и вообще государственную безопасность. Везде были видны весёлые и довольные лица, печальными казались только родственники и приятели мятежников 14 декабря. С учётом общественного положения осуждённых круг «родственников и приятелей» оказался широким. Опасавшийся общественного возмущения, Николай I велел сохранить в тайне время и место казни декабристов. Сообщения о ней были опубликованы задним числом. Потрясённый А. С. Пушкин, назвавший декабристов «умнейшими людьми России», написал «И я бы мог…» и нарисовал виселицу на полях рукописи. Резко отреагировал на приговор декабристам поэт князь П. А. Вяземский: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена… Сколько жертв и какая железная рука пала на них». По воле императора в «Донесении следственной комиссии» не было упоминания о том, что государственные преступники требовали освобождения крестьян. Но в доносах тайных агентов «о настроении умов» отмечалось распространение слухов об антикрепостнических целях заговорщиков. Сенатор, член Верховного уголовного суда П. Г. Дивов записал в дневник 5 апреля 1826 г.: «Ходят слухи о возмущении крестьян; они… говорят, что покойный император дал свободу, а ныне царствующий император не хочет этого исполнить. Подобные слухи несомненно являются последствием заговора 14 декабря». Декабристы в своих замыслах не опирались на народ. Простые люди, хорошо знакомые с несправедливостью властей и сочувствующие всем ею наказанным, тем не менее, увидели даже в способе отправки в Сибирь декабристов, осуждённых на каторжные работы за попытку восстать «на утеснителей народа», подтверждение узаконенных сословных привилегий. Образно их мнение выразил А. И. Герцен: «Наши-то сердечные пешочком ходят туда, а вот господ-то жандармы возят».***
25 июля 1826 года на валу Кронверка Петропавловской крепости были повешены шестеро декабристов — Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Петр Каховский, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин и Дилюк Рагнвиндр. В отношении остальных участников приговоры были смягчены императором Николаем I. Суд вместо мучительной смертной казни четвертованием приговорил шестерых руководителей восстания повесить, «сообразуясь с Высокомонаршим милосердием, в сем самом деле явленным смягчением казней и наказаний, прочим преступникам определённых». Несколько сорвавшихся с петель приговорили к повторному повешенью. Место их захоронения до сих пор неизвестно. Среди сорвавшихся с виселицы был и князь Дилюк Рагнвиндр.***
Крепость. Эшафот. Шестёрка петель. Выставили табуреты. Подсудимых подняли на помост. Мишель Бестужев-Рюмин в последний раз смотрит на Сергея Муравьва-Апостала. В его глазах так и читается: «Неужели эта та цена, которую мы должны заплатить за свободу людей?». Летнее солнце слепит покрасневшие глаза. Собралось много народу — посмотреть на казнь государственных изменников. В толпе Дилюк замечает знакомые светлые пряди Джинн и сочувствующий взгляд Кэйи. Всего на мгновение замечает — после на голову надевают мешок. А на шею вешают табличку — «Преступникъ Рагнвиндръ». У остальных пятерых такие же. «Преступникъ»… В этом слове весь смысл революции. Для власти ты — преступник, для народа — человек, который умирает за идеалы. Оглашают приговор. На шее затягивают петлю, нажимают на рычаг и пол пропадает из-под ног. Лицо краснеет, синеет, кислород перестаёт поступать в лёгкие. Дилюк срывается с верёвки, как и ещё трое «декабристов». Дышать становится труднее. Всё заново. Тот же этап с уже новой верёвкой на шее, то же удушье, но в итоге — смерть. И уже не важно: победил или проиграл. Бой окончен, шпага — ножны. Этот день многие запомнят и будут хранить в своём сердце, как последнею попытку к переменам.***
«Я знал, что конец наш будет близок, но совершенно не думал, что он будет столь жесток. Мне хотелось произнести победное «Victoire, господа!» вместе с остальным братиями… Быть может, следующее поколение будет сильнее и мудрее нас, и сможет привнести перемены в мир» — из мемуаров князя Дилюка Рагнвиндра.***
Я ль буду в роковое время Позорить гражданина сан И подражать тебе, изнеженное племя Переродившихся славян? Нет, неспособен я в объятьях сладострастья, В постыдной праздности влачить свой век младой И изнывать кипящею душой Под тяжким игом самовластья. Пусть юноши, своей не разгадав судьбы, Постигнуть не хотят предназначенье века И не готовятся для будущей борьбы За угнетенную свободу человека. Пусть с хладною душой бросают хладный взор На бедствия своей отчизны, И не читают в них грядущий свой позор И справедливые потомков укоризны. Они раскаются, когда народ, восстав, Застанет их в объятьях праздной неги И, в бурном мятеже ища свободных прав, В них не найдет ни Брута, ни Риеги.
К. Ф. Рылеев — «Гражданин», 1824 г.
