"Если он идёт за твою честь на одну дуэль – он тебя любит. Но если он пойдёт за тебя на сотню дуэлей – он любит играться со смертью" (с) Мона Мегистус

Аяксу Вульпесову давно уже казалось, что смерть его нагрянет именно тогда, когда он будет ожидать этого меньше всего. А уж с делом, в которое ввязался он и товарищи его, — мысль эта была не такой уж безосновательной. Точнее, поначалу эта мысль приходила редко, только вот периоды её отсутствия становились всё короче. Беда состояла в том, что он не любил об этом говорить, а невысказанная мысль не становилась слабее или дальше от него. Случайно прорвавшееся в разговоре можно было обратить в шутку, письмо переписать, а самому себе приказать заняться делом, а не мрачными размышлениями… Но когда даже попугай, которого привезли из кругосветного плавания, а после сестра Тоня доставила его сюда, к брату, через пол-России и всю Сибирь, — когда даже этот попугай, тварь умная и, кажется, недобрая, говорившая нечасто, но исключительно к месту, поприветствовала его однажды воплем: «Умер! Я умер!» — и попыталась театрально свалиться с жёрдочки, Вульпесов понял, что нужно уже что-то предпринимать, потому как с таким настроем мир не изменишь в лучшую сторону. Люмин смотрела на него в такие моменты каким-то обеспокоенно-нежным взглядом, не зная, как бы ещё помочь мужу. Аякс же, замечая эти взгляды, лишь саркастически усмехался. Даже с горячо любимой супругой поделиться переживанием не мог… В эти моменты попугай казался ему единственно верным собеседником, но лучше, конечно, с какой-нибудь в самом деле бессловесной тварью, которая не разболтает его тоску кому попало… С лошадьми, например! Звучало немногим схоже на начало сумасшествия. Впрочем, может, и была у них в семье какая-то склонность к этой беде, если не сама по себе, так в тяжёлые годы. Вот раньше бы никто так не подумал, а оказалось — есть! Да только именно потому — пусть и заочно, со слов старших братьев и Тони, — Аякс тем лучше представлял, что до настоящего безумца ему ещё очень далеко. «Да и не берут нас, Монодонов, даже в жёлтый дом — потому как политические…» — мрачно говорил он сам себе. Эту шутку тоже не стоило делить ни с кем. Ну так что же, вперёд, к лошадям? С лошадьми Вульпесов-Монодон побеседовать не успел: наконец настало время действовать. Собрались затемно в казармах: агитировали оставшихся солдат. К одиннадцати уже были на площади, всё было как в театре, и призрачный запах успеха щекотал нос вместе с декабрьским морозом. «За Константина! За Конституцию!» — казалось, Николая это раздражало даже больше, чем сам факт восстания. Итэр куда-то запропастился, Трубецкой тоже не появлялся. Восставшие начинали нервничать, прийти к единому решению не получалось. Кто поведёт их в бой? Дилюка не хватает — чёртово решение государя с расформированием его полка и ссылкой в Малороссию. — Я сам охотно желаю, чтобы Константин был императором, но что же делать, если он отказался? — Михаил Милорадович призывал отступить. Оболенский что-то ему прокричал, тот не услышал или просто не заметил — сейчас уже и не важно. Каховский выстрелил в генерал-губернатора, в тоже время Оболенский ранил его в бок штыком. Раненого Милорадовича, упавшего со своей лошади, убрали в казармы. Вера в успех пошатнулась… Дилюк хотел обойтись малой кровью, Дилюк хотел… Дилюка тут нет. Полковник Стюрлер и князь Михаил Павлович попытались привести к повиновению солдат — безуспешно. Отбили атаку конногвардейцев. Дважды. Вера в успех опьяняла. Итэр до сих пор не явился, это досадно… На площади десятки тысяч человек, жителей Петербурга, в два кольца окружили собравшихся. Первое кольцо окружало каре восставших — они пришли раньше, — второе образовалось из пришедших позже — их жандармы уже не пускали на площадь к восставшим, и они стояли позади правительственных войск, окружавших мятежное каре. В глазах Николая застыло сомнение в собственном успехе. Было решено подготовить экипажи для членов царской семьи для возможного бегства в Царское Село. Для убеждения солдат послали митрополита Серафима и киевского митрополита Евгения. В ответ солдаты стали кричать: «Какой ты митрополит, когда на двух неделях двум императорам присягнул… Не верим вам, пойдите прочь!..». Убеждение солдат прервали, когда на площади появились лейб-гвардии Гренадерского полка и Гвардейский экипаж под командованием Николая Бестужева и лейтенанта Антона Арбузова. Сбор всех восставших войск произошёл лишь спустя два с лишним часа после начала восстания. Наконец выбрали нового диктатора — князя Оболенского. К этому времени Николай уже успел взять инициативу в свои руки. По каре был сделан залп холостыми зарядами, не произвёдший эффекта. На первый залп картечью, который был дан выше рядов мятежных солдат, восставшие ответили ружейным огнём, но после под градом картечи началось бегство. Было решено уходить по невскому льду, чтобы перебраться на Васильевский остров. Михаил Бестужев вновь построил солдат в боевой порядок и велел идти в наступление на Петропавловскую крепость. Войска построились и под ритм барабана начали марш в наступлении. Вновь начался обстрел из пушек ядрами. Тяжёлые ядра ударялись об лёд, и он начал раскалываться. Многие стали проваливаться и тонуть; те, кто решал спастись бегством, по неосторожности своей уходили под лёд быстрее. Аякс не заметил, как провалился сначала одной ногой; потом его утянуло уже по пояс, и он начал барахтаться в холодной воде, сопротивляясь сильному течению с оружием на перевес. Одежда быстро намокла и утягивала вниз, икры сводило, руки слабели. Понимание того, что он просто барахтается на месте, заставляло Аякса паниковать. Дыхание сбилось. Звать на помощь? Глупо, никто и не услышит. Через двадцать секунд кричать уже не получается: в горле спазм. Вода такая густая, мутная, словно кисель. И ведь ясно: не держит этот кисель совсем. Сердце как попало колотит в висках; в глазах, которые щиплет, мутит; в ушах — гул. Паника. Вспоминается детство, как Аякс впервые плавать учился, его тело тогда отец поддерживал — здесь отца нет… Выше нос, рот!.. Нет! Нелепо как, вот именно так! Это не может быть правдой, он не может умереть здесь! Воздух внутри, не открывай рот. Вверху светло — туда! Вот же берег! Не весь — фрагмент… Зимнее солнце искрится, слепит. Снег падает; лёд острый, царапает. Там, на поверхности, кто-то же есть! Должен же хоть кто-нибудь вытащить!.. Не видят, не слышат — ядра пугают всех, они пытаются спастись сами, не до тебя им сейчас, Аякс Андреевич… Они уходят. «Крикни!» — глоток вместо вдоха. Ожог в лёгких, сдавливает грудь острой болью. Ещё! Боль… Горит. Темно. Наверх. Вниз. Вверх. «Это не всё!». В глазах серое небо декабря, в груди снова глоток. Глупая мысль: ты — поплавок. Вторая глупая: лёгкие стали тяжёлыми. «Боль? Значит, не смерть»… И — есть! — боль это ещё жизнь! Вверх! Давай же!.. Нет. Глоток. Пузырьки. Темнота взрывается белыми шарами. Чаще. Чаще… В воде отдача от взрывов ощущается ещё больнее, но уже всё равно. Лёд трещинами, видно как люди бегут — они будут жить, в отличие от Аякса. Маму как жалко. Тевкр уже большой совсем — он Тоню защитит. Люмин в Пруссию вернулась, вот бы с ребёнком там всё хорошо было. Люмин и Астер… Да, Астер — так долго имя выбирали, чтобы звучно было, чтобы красиво, чтобы знали! Астер Вульпесова-Монодон. И Люмин. Люмин…