План «Б» приведет тебя…

До смешного дорогой виски (или скотч? Эд не был уверен, что запомнил, что именно они пьют) Стида развозил круче портового пойла. Этот подкрадывался на мягких лапах, как кот, а потом полосовал трезвость в клочки, когда меньше всего ожидалось подобной наебки — или просто пился легче и больше, не отдавал сивухой, стелился на языке и горле. Эд попробовал подтянуть халат на плечо, погладил шёлк и забил, оставив его болтаться на середине плеча; не в последнюю очередь потому, что наткнулся на взгляд Стида. Тот тяжело, пристально — тоже явно пьян — смотрел на грудь Эда в распахнутом вырезе халата. О, это точно был тот самый взгляд. Эд в таких вещах не ошибался, предсказывал, как чёртова гадалка. Всё равно хотелось проверить, чтобы точняк, чтобы наверняка: со Стидом он не мог позволить себе просчета, не в этом деле. Пьяный мозг рождал планы, как море — волны. Эд громко стукнул сережкой в языке о бокал, делая очередной глоток. Стид дернулся и подался в ловушку; ещё бы он не подался, весь состоящий из любопытства и скотча. — Что это у тебя? — язык у чёртова Боннета заплетался, голос его был ниже и грубее обычного. Эд спрятал усмешку в бороде, а потом высунул язык, провел сережкой прямо по блядскому позолоченному краю стакана, постучал ей о стекло, смотря прямо в лицо Стида. Тот запламенел щеками, облизнул быстро эти свои мягкие губы. «Точняк», — подумал Эд и ещё раз облизнул стенку бокала. Стид что-то пискнул неразборчиво — в голове Эда этот писк отозвался победными фанфарами, и он притворился чуть более пьяным, чем был на самом деле, боком привалился к спинке дивана, ближе к чертовому Боннету. — Решил сделать после одного приключения в Республике Пиратов, — сказал Эд низким и тихим голосом, почти касаясь лбом лба Стида. — Когда попробовал на себе, какая это крутотень. — Попробовал на себе? — Стид нахмурился, спросил неуверенно, несмело. Как будто не понял. Эд сощурился. — О, да. Гораздо приятнее, чем просто язык. Острее. Ярче. Ну, ты понял. Стид кивнул. Эд смотрел в упор, прямо в эти блядские незамутненные глаза, и Стид сдался, покачал головой: — Не совсем. — Щеки его стали совершенно красными; догадывался, что будет что-то грязное, но знать хотел. Эд подтянул одну ногу выше, задев теплое, мягкое колено Стида. Эд позволил полам халата разойтись шире легчайшей щекоткой по голой коже — он был еще недостаточно ебанут, чтобы просить подштанники. Стид тяжело сглотнул, смотря на его бедра. Обстановка стала напоминать дорогущий бордель, куда Эд завернул после особо удачного рейда, только сейчас в роли шлюхи выступал он сам. Хуй знает, почему он наслаждался этим так сильно. Стид с завидной сноровкой вытрахивал его душу, и в отместку хотелось выебать его мозг, заставить всю его аристократичность спуститься в член, а потом высосать ее до последней капли. Он наклонился еще ближе к Стиду, так, что его собственное дыхание запуталось в золотистых кудрях, и зашептал в покрасневшее ухо: — В Республике Пиратов есть квартал, где можно найти развлечение на любой вкус. Знаешь… Мальчики. Девочки. И те, и другие сразу. Плетки и боль, если хочешь. Или наоборот. На любой кошелек. У меня в тот раз кошелек был тяжелый, а член, — дыхание Стида сбилось, и Эд чуть хмыкнул. — Давно нигде не был. Так что я завернул в самое дорогое заведение и попросил чего-то необычного. Мне прислали девочку, такую худенькую, явно гибкую — ничего выдающегося на самом деле, и я было подумал разнести там все за то, что они посмели меня наебать. Но тут она опустилась на колени, расстегнула мне брюки… Эд, прервавшись, отодвинулся и взглянул на Стида. Тот сидел, все еще пытаясь сохранять непринужденный вид, только ладонь скомкала ткань бриджей, да глаза были огромные и осоловелые. Как будто Стид не этот свой виски глушил, а накурился крепчайшего опиума. Впрочем, Эд не был уверен, что сам выглядит лучше. Он откинулся на спинку дивана, чтобы наблюдать за картинкой в целом, опустил руку на бедро и продолжил: — Высунула язык; я заметил, что там что-то блеснуло, но вообще не догнал сначала, что это такое. А потом она начала меня лизать, и… — Где? — Чего где? — Потряс головой Эд, сбившись с настроя. — Лизать где? — Стид почему-то перестал выглядеть таким уж смущенным и неуверенным. — А то ты рассказываешь историю, но не даешь достаточно деталей, как твой слушатель должен представлять это? О, блять. Стид запиздел, что означало фактический провал всего плана. Иногда Эду казалось, что Стид заворачивается в свою болтовню, как в броню, и ее же использует как самый острый и безжалостный клинок. В общем, не Эду было тягаться с ним на этом боевом поле. Эд залпом допил виски из своего стакана. План «А» пошел на растопку камина — план «Б» просто обязан был привести его на хуй. Эд придвинулся ближе к Стиду, так, что прижался бедром к его ноге. Боннет осекся, прервал свою болтовню — о да, так они к чему-то придут, подумал Эд и облизнул нижнюю губу, далеко высунув язык. Сережка блестела в свете свечей, и Стид следил за ее движением неотрывно: влево-вправо, плавно, медленно. — Хочешь потрогать? Теперь Стид вспыхнул снова, заметался взглядом по лицу Эда, высматривая что-то, одному ему ведомое, и, видимо, нашел, потому что кивнул еле-еле, онемевший и потрясенный. Вот это сейчас так блядь вставляло Эда, вот это было тем, что нужно. В голове пронеслась пара картинок, где еще был бы уместен такой Стид (на дорогих простынях под ним, или может, сам на коленях на каком-нибудь диком пляже, или прямо у ебаного штурвала), член дернулся, и Эд мысленно шикнул на него: еще не время, приятель, позже. — Ну давай, она забавная, — Эд открыл рот и чуть-чуть вытянул язык, распластал его по зубам и нижней губе. Пряно-сладкие, чуть островатые на вкус пальцы несмело легли на язык, провели по сережке едва касаясь, осторожно, так нежно, что у Эда в животе скрутился тугой узел предвкушения. Он шумно выдохнул через нос. Вопреки ожиданиям, Стид не убрал руку, он продолжил гладить язык, потянул за серьгу чуть сильнее. Рот был уже полон слюны, и Эд, забывшись, прижал палец к небу, обхватил его губами, наслаждаясь ощущением чуть шероховатой теплой кожи, и сглотнул. Стид издал прерывистый вздох и потянул руку на себя, но Эд не собирался отпускать его, не сейчас. Он обхватил его запястье, удерживая на месте, закружил языком вокруг подушечки пальца, прижимая серьгу к ней, прокатил ее по фаланге, по морщинкам сгибов. Стид дышал неровно, сбито, смотрел завороженно, и на его лице застыла причудливая смесь из желания, смущения и восхищения. И все это, блядь, было направлено на Эда. Он скользнул выше, потрогал кончиком языка тонкую кожу там, где палец переходил в ладонь, поиграл с ней — в неровном выдохе Стида послышался тихий, дрожащий стон; он неловко двинулся, свободной рукой вцепился в рубашку прямо над поясом бриджей. Эд ухмыльнулся и еще раз сглотнул, обернув язык вокруг пальца, и принялся сосать. Глаза Стида стали совсем черными, и он смотрел так, как будто Эд был одновременно и богом, и дьяволом, и чудищем морским. Эд отпустил его запястье, но Стид даже не попытался воспользоваться свободой, оставил руку поднятой даже тогда, когда с громким причмокиванием ее выпустили изо рта, лишь таращился на тонкую ниточку слюны, потянувшуюся от кончика его пальца до губ Эда. Это было даже лучше, чем он успел себе надумать, лучше, чем предполагалось по ебучему плану. — А теперь представь, — сказал Эд, придвинувшись ближе, положил руку на бедро Стида, — представь, что на месте пальца был бы твой член. Стид конвульсивно дернул бедрами вверх и тихо, отчаянно заскулил. Сколько же раз тот трахался в своей жизни, подумал Эд, с этими выебистыми аристократическими замашками. Наверняка они обставляют это все странными ритуалами; пока выполнишь — упадет все, что встало. Он повел рукой выше, сильно нажимая, остановился, упершись большим пальцем в пах. — Представил? Стид закрыл лицо руками, проговорил дрожаще и тихо: — Ты издеваешься надо мной? Хочешь унизить? У Эда в голове образовалась мгновенная пустота, такая, как будто его выкинули за борт, и он с размаху погрузился в холодную воду. Слова не были острыми, но ударили в солнечное сплетение, выбив весь воздух. — Нет! Нет, приятель. — Эд взял его ладонь, потянул, прижал к своей щеке. — Посмотри на меня. Стид опустил вторую руку, распахнул слезящиеся глаза; его ресницы слиплись острыми пиками, и Эду захотелось погладить их совсем мягко, едва касаясь, стереть влагу — господи, что это в нем, что это с ним?! Так Эда не вмазывало никогда в жизни. Он плотнее прижался щекой к ладони, потерся об нее. — Все наоборот. Блядь, черт, что у тебя в голове творится?! Я… Черт, да пошло оно все, не знаю, как там у вас принято, это высшее общество — мудаки сплошные, кроме, кажется, тебя. Я просто хотел… — Эд замялся, впервые в жизни жалея о том, как мало слов он знает, — и хочу все еще… Блядь! — Хочешь что? — прошептал Стид. Прекрасно, просто прекрасно, казалось, они поменялись местами, потому что настала очередь Эда краснеть и желать закрыть лицо руками. Конечно, он оставил руки там, где они были, не спрятался и не увернулся. Не сам ли он говорил Иззи, что ему скучно до смерти? Так — не скучно. — Тебя хочу, — он не сказал, а прокаркал, настолько сиплым показался ему собственный голос. — В любом, блядь, виде, любым способом и в любое время, но конкретно сейчас — отсосать. Только хуй знает, с какой стороны к тебе вообще подобраться! Намеков ты не признаешь, на более прямые действия — пожалуйста, решаешь, что я издеваюсь, хотя я даже не… — Эдвард. Эд захлопнул рот, злясь на себя, что позволил себе так заговориться: это же Стид-чертов-Боннет, надо же было как-то… спокойнее, не так прямо, завернуть смысл в сотню слоев шелка и преподнести на серебряном подносе, с ебаной вилкой для улиток или дынной ложкой. Только Эд совсем не умел так. — Эд. — Стид погладил его по щеке, тепло и чуть щекотно. От того, как Стид произнес его имя, от того, как он прикасался, Эд почувствовал себя не голым даже — обнаженным. Мягкая рука на лице, скользящая невесомая ткань на теле — он с головы до ног покрылся мурашками, и он не мог выдержать больше, подался вперед, в этот раз безо всякого плана, запутал пальцы в золотистых волосах и порывисто вжался губами в чужие, мягкие, сладкие от пирожных и горькие от скотча. Стид мог бы оттолкнуть его, мог бы окатить ведром пассивной агрессии. Стид мог бы, и Эд бы ушел — из каюты и с корабля, растворился бы в ночи, оставив по себе лоскут старого шелка. Вместо этого Стид прижался ближе, скользнул рукой по его спине, по шее, по волосам, забрался под воротник халата. Обстановка больше не напоминала бордель, и Эд не ощущал себя шлюхой — скорее хрупкой, драгоценной статуэткой, которую вертят осторожные нежные руки. Хуй знает, почему он наслаждался этим так сильно. Стид не вытрахивал его душу раньше; это, может, была прелюдия, так, легкая ласка в неснятой одежде. Он начал делать это только сейчас. Снял кожурку, легко, как со спелого апельсина, и касался нутра, как никто никогда не смел. Чертов сумасшедший. Делом чести было показать ему, как можно наслаждаться телами. Эд переплел их пальцы, выдохнул и разорвал поцелуй. Стид сидел зажмурившись с таким выражением лица, как будто думал, что видел сон, и не хотел просыпаться. Дышал быстро и неглубоко, как испуганный птенец, выброшенный из гнезда. — Стид. — Эд положил руку ему на грудь, чувствуя заполошное биение сердца, собрал пальцы в щепоть, как будто хотел забрать его себе, а потом распластал обратно, одумавшись. — Стид. Дыши. Вдохни медленно, давай. Стид сделал глубокий вдох и выдохнул через приоткрытый рот, сипло, с каким-то неясным, смешанным звуком. Сердце его никак не успокаивалось, билось часто-часто. Что-то было совсем не так с этим ебанутым. Эд, конечно, не часто водил знакомства с аристократами, но подозревал, что они все же оставались людьми, если только стянуть с них всю эту богатую шелуху. Стид разбивал его представления постоянно, как будто вообще прилетел с другой планеты, где простой поцелуй — даже без языка, блядь — являлся то ли богохульством, то ли еще какой неясной хренью, но, конечно, нарушающей все возможные правила. Или что там еще можно было нарушить в этом его придурочном мире. Эд, кажется, начинал понимать хуйню с «проговорить это». — Окей. Так, приятель, я сейчас не врубаюсь, что происходит, — сказал он, когда Стид начал более-менее размеренно дышать, — я тебя хочу, это я уже сказал. Ты меня вроде как тоже хочешь, раз еще не послал с помощью массивной-пассивной агрессии, да и… — он красноречиво посмотрел вниз, на еще не исчезнувший бугор в бриджах Стида. Тот покраснел и неловко перекинул ногу на ногу. Эд по очереди подавил желания закатить глаза, хлопнуть ладонью по лбу, дернуть себя за волосы и съязвить действительно грубо. Если он все же хотел получить хоть что-то этой ночью (а он очень хотел и только потому еще не сдался), следовало по крайней мере не отталкивать Боннета. — Так в чем проблема? — закончил он наконец свою мысль настолько мягким и участливым тоном, насколько только мог себе позволить. — Это… Я не… — Стид нервно перебирал пальцами, сгорбившись, смотрел прямо перед собой и пламенел щеками. Эд сощурил глаза: глубоко в нем зародилось одно подозрение, быстро переросшее в уверенность. Он не подумал об этом сразу только из-за того, что на его пути еще ни разу не встречались разменявшие четвертый десяток девственники-пираты-джентльмены. Эд ровно до этого момента пребывал в полной уверенности, что высший свет намного развратнее и трахается друг с другом на каждом мягком диване — и та вечеринка на французском судне это только подтверждала. — Ты девственник? — спросил он напрямик; со Стидом, блядь, можно было только так. Стид посмотрел на него как-то даже возмущенно и сказал вполне связно: — Нет, бога ради, у меня двое детей. Мы с женой выполняли супружеский долг! — Ах, до-олг, ну конечно, я должен был догадаться, — протянул Эд язвительно, пожевал губами, обдумывая следующую реплику. Он чувствовал себя так, как будто шел по рее фок-мачты после двух бутылок рома: и кайфом сшибает, и азарт клубится в груди, и ошибка может стоить жизни. — Весело хоть было? Стид уставился на него круглыми глазами в таком ярком удивлении, какового Эд на его лице еще никогда не наблюдал. Он бы возгордился своими способностями, если бы вся ситуация не была одновременно такой бесячей и неловкой. — Весело?! Тут Эд не смог сдержаться и хлопнул себя ладонью по лбу. Он уже и не знал, стоило ли продолжать все эти бесполезные разговоры, дергаться и пытаться. Хмарь опьянения прошла, возбуждение спало, оставив после себя тупую, ноющую неудовлетворенность. Каюта, всегда такая уютная, начала выглядеть нелепо; два канделябра давали слишком много света. Халат был тонким, и Эд закутался в него плотнее, сдвинул ноги быстро и неловко. Стид шумно, сквозь зубы, вдохнул. — Я уважал Мэри, мне бы и в голову не пришло веселиться во время наших ночей. Я не умею обсуждать такие вещи, Эдвард, и у меня до сегодняшней ночи не было такой необходимости. Это не то, о чем говорят свободно там, где я вырос, это порицается и считается позором. — Голос Стида дергался и срывался, он говорил спешно и как-то отчаянно, даже зло. — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня сейчас, зачем ты все это делаешь. Надо мной примерно таким же образом издевались в колледже, делали что-то или говорили, а потом смеялись, или выкидывали в коридор из комнаты без одежды, или… Но я верю, когда ты говоришь, что не для этого все затеял. Дьявол меня побери, если я понимаю, для чего. И я не… Стид запнулся, и Эд притянул его к себе, обнял порывисто и крепко, прижал его голову к своему плечу. Он не умел утешать, не знал никогда, как это делается, но все его нутро желало оградить этого невозможного человека от боли; он хотел найти этих уебков и лично свежевать их, подвесить за яйца и заставить молить о прощении. Стид, сначала напрягшийся, обмяк в его руках, щекотно зарылся носом ему в шею. Эд гладил его по плечам, спине, прочесывал пальцами волосы. Он ничерта не понимал, что с ним происходит. — Я просто хотел сделать тебе приятно. И себе тоже. Секс — это весело, но не потому, что один стебется над другим. А просто… когда хорошо, ты радуешься. Бля, я не знаю, как объяснить, — тихо признался Эд в мягкую золотистую макушку. Стид опустил пальцы на его бедро, скомкал халат в кулаке. — Покажи мне, — попросил так тихо, что Эду показалось, что он ослышался. Эд порывисто схватил его за плечи, отодвинул от себя достаточно, чтобы взглянуть ему в лицо: — Серьезно? Стид закусил губу и резко кивнул; он был бледен — бледнее обычного, — только на скулах горели лихорадочно неровные пятна. В этом не было ничего привлекательного. Только у Эда все равно теплело в паху и в груди. Он улыбнулся так широко, что щеки почти свело, обхватил ладонями лицо Стида, провел большими пальцами по красному, жаркому, заглянул в потемневшие глаза: — Правда? Стид дернул уголком губ, кивнул еще раз, размереннее, спокойнее, сам скользнул рукой от бедра вверх, едва касаясь, и чуть надавил на основание шеи, притягивая Эда к себе. Эд с готовностью подался вперед, накрыл сомкнутые, напряженные губы, скользнул по ним языком, упрашивая играючи, и они поддались, расслабившись, чуть раскрылись, впустили. Изнутри Стид был горько-сладким на вкус, от виски и пирожных, и невозможно мягким — мягче, чем кашемир. Он совсем не знал, что делать языком, как раскрыть рот, чтобы было удобно, как дышать, не отрываясь от чужих губ… Действительно не умел толком целоваться. Понимание этого осело в Эде горькой, незнакомой доселе нежностью, и он замедлился, мягко толкнул Стидов неловкий язык, приглашая его следовать за собой. Лицо Эда опалило горячим выдохом, когда он разорвал поцелуй и спустился губами и языком сначала на гладкую челюсть, потом на шею, такую белую, мягкую — буквально умоляющую о засосах и укусах. Стид жался ближе, бестолково комкал в руках ворот халата, хныкал еле слышно, когда Эд проводил сережкой по коже. Как же хотелось, черт возьми, разорвать эту кружевную, такую мешающую рубашку, добраться до плоти, заклеймить ее всю, найти, где Стид застонет, а где ему не понравится — или же сразу, без долгих (куда дольше, Эд извелся за этот бесконечный разговор до невозможности) прелюдий упасть на колени, стянуть бриджи с бедер и насадиться уже на член. Только со Стидом нельзя было так; хотелось, чтобы он просил, чтобы умолял, хотелось разобрать его на кусочки в отместку за все его шелка, и ебаный чай, и апельсиновый джем, и мягкие подушки. Эд куснул напоследок подставленную, выгнутую шею сильнее, там, где точно не скроешь след. Стид ахнул и замычал протестующе: Эд отстранился, заставив себя успокоиться, и легко потянул за подол сорочки, дюйм за дюймом вытягивая ткань из-под пояса. Стид прикусил губу и опустил голову, притихнув и убрав руки даже от блядского воротника. Эд мысленно чертыхнулся и взмолился: только не еще один раунд, не еще один, блядь, облом. — Порядок, приятель? — спросил он осторожно, поднял голову Стида ладонью. Глаза у Стида были мутными и осоловелыми, губы припухли и влажно блестели — даже от пары поцелуев, — он являл собой чертовски привлекательную картину развращаемой невинности и оскорбленной добродетели. Эд со свистом вдохнул и дернулся; пола халата легчайшей лаской прошлась по головке полувставшего члена. Бля, это было немного слишком, учитывая, что Стид все еще молчал. Эд потянул рубашку сильнее, выпростав один край из-под бриджей. Стид зажмурился и крупно вздрогнул. — Стид? Можно? — Да, — прошептал Стид так сдавленно, будто Эд ему не сорочку снять предлагал, а собирался разложить у штурвала при всей команде. Похуй; Эд решил не заморачиваться очередным вывертом аристократического сознания — в конце концов, Стид согласился, а если зарыться в дебри его мыслей, то они опять ни к чему не придут — и уже двумя руками потянул рубашку вверх, через голову, отбросил куда-то не глядя, обнажая такой мягкий, мягкий живот, покрытую золотистыми волосками грудь. «Ох, черт», — подумал Эд, когда в его ненасытной голове пронеслась сразу сотня идей, что можно было бы сделать со всеми этими плавными изгибами. — Красивый, — сказал он, провел кончиками пальцев от ключицы до пояса. — Такой красивый. Стид спрятал лицо в сгибе локтя, пробормотал что-то неразборчивое, смущенное. Эд сощурился: нет, так дела не делаются. Не смущение он хотел получить, не бессловесного Стида — нет, того, который мог сжечь чертов корабль гребаной парой фраз, того, который вечно прятался за всем этим наносным. Вот теперь, когда Стид сдался, когда уже не смог бы вернуться назад — теперь стоило заставить его говорить. Сложно было перестать касаться, но Эд отодвинулся, сжал себя сильно через халат; терпение никогда не было его сильной стороной, и сейчас выходил за все свои рамки. Стид поднял голову, оставленный без ласки, посмотрел на него. Эд ухмыльнулся и пару раз провел по своему члену, медленно, демонстративно. — Чего ты хочешь? — спросил грубым низким голосом. Стид пожал плечами, молча, черт бы его подрал. — Не, приятель, так не пойдет. Как я сделаю тебе приятно, если не буду знать, чего ты хочешь? — Эд поднял руку, провел по своей груди в вырезе халата. — Скажи. Где. Мне. — Он потеребил пояс, расслабляя его, погладил себя по животу под пристальным взглядом. — Потрогать тебя? Стид зажмурился и — да, блядь, да — прикоснулся к себе через шелк брюк. — Черт, Эд, ты такой… — Стид распахнул глаза. — Господи. Где угодно. Где хочешь, главное, — он заскулил, случайно сжав пальцы сильнее, и Эд придвинулся ближе, неспособный оставаться в стороне. — Боже, пожалуйста, хоть где-нибудь! Такое не могло остаться без награды, так что Эд подался вперед и буквально впился поцелуем в его губы, мокро и шумно. На этот раз руки Стида осмелели настолько, что скользнули по плечам выше, на шею, зарылись в волосы, потянув именно так, как Эду нравилось. Стид быстро учился и уже не был так неловок в движениях языка и губ, но все еще не понял, как дышать носом. Он отстранился, пытаясь отдышаться, и смотрел на Эда таким взглядом, что тот чуть было не завалил его на диван, вклинившись между его ног, чуть было не вытрахал из него всю чертову душу. — Где еще? — выдохнул Эд вместо этого и усмехнулся. — Расскажи мне, чем и как тебя трогать. Хочешь мои пальцы? Или, может, язык? — Блядь! — Стид выругался, подтянул Эда к себе, прижал его руку к своему паху. — Чертов дьявол… Эд чуть не кончился прямо тут. Пальцы дрожали от желания забраться в брюки, сжать плотнее, дрочить, не давая разрядки, играться так долго, как только получится. Он застонал. — Ты все еще не сказал, Стид, — выдохнул он. Блядский халат уже скорее мешался; было так жарко, как будто вместо одного камина в каюте неожиданно обнаружился десяток. Эд развязал пояс одной рукой, развел полы в стороны — не сильно-то помогло. Стид громко сглотнул и выдохнул, потянулся сам, обвел подушечкой пальца головку. — Бля, Стид, да-а!.. — Эд запрокинул голову, сдался: сжал руку на его члене в ответ, провел снизу вверх. «Нахуй эти брюки», — подумал он и рванул завязки, запутался — Стид осмелел, крепко обхватил его ладонью, погладил прямо блядь так, как надо было, как будто не краснел только что от одних намеков, чертова сволочь, как будто не вытянул из Эда все жилы своим стеснением. Эд в отместку куснул его в ключицу и таки развязал его кюлоты, забрался внутрь… — Твою мать, нахера на тебе столько всего?! — Наткнувшись на панталоны, отчаянно спросил он. Стид хихикнул, тяжело дыша, оторвался от своего исследования и помог Эду стянуть с себя кюлоты, белье и чулки (в следующий раз, мельком подумал Эд, надо будет оставить блядские белые чулки). У Стида были, сука, идеальные бедра; Эд вцепился в них пальцами, смотрел, как легко краснеет бледная кожа, как дрожит Стид, стоит только сильнее сжать. Эд больше не мог; нахер планы, нахер всю игру, он решительно не мог больше. Он сполз с дивана, положил ладони на круглые, очаровательно раскрасневшиеся коленки. Стид тут же развел ноги шире, подпуская к себе, раскрываясь, подставляясь рукам и губам. Застонал громко, когда Эд провел языком по внутренней стороне бедра и чуть прикусил такую чувствительную кожу. — Эд, ах, выше, пожалуйста! Не будь Эд так занят, он бы станцевал какой-то победный танец. Он широко улыбнулся и поцеловал на дюйм выше. — Тут? — подняв голову, спросил он, а потом поцеловал другое бедро. — Или тут? Стид дернул тазом, его член тяжело качнулся почти перед самым лицом Эда. Рот наполнился слюной, Эд облизал губы, зная, как призывно сейчас сверкнула сережка. Стид смотрел на него, раскрасневшийся, горячий, весь потный — блядь, это было то, что Эд хотел видеть всю оставшуюся жизнь и немного дольше, как же его вмазывало и вело от этого всего. — Еще выше, Эд, — хрипло простонал Стид. Эд усмехнулся и провел языком по паховой складке, чуть солоноватой, чуть лавандовой. В такую игру могли играть двое, и, черт, он ловил нереальный кайф от того, что Стид наконец-то сделал свой ход. Он начисто вылизал левую складку, поцеловал жадно, с легчайшим намеком на зубы, перекинулся на другую сторону. Чуть не увлекся, прикусив по-настоящему сильно: здесь это было бы неприятно. Стид вскрикнул, запустил пальцы в его волосы, потянул плавно, приятно, посылая волну мурашек. — Ту-ут? — Голос Эда сорвался, когда Стид потянул снова, сильнее. — Правее! Эд приблизился к члену, уперся в основание носом, втянув воздух. Стид пах охуенно. — Здесь? — спросил Эд, уже не поднимая головы, зная, как будет ощущаться горячий выдох на тонкой коже. — А-ах! Эд, Господи, возьми уже его, вылижи, пожалуйста! — Стид сжал кулак в его волосах, забыв все свои манеры, притянул его плотнее к паху. — Да, блядь, да! — Эд засмеялся счастливо, не в силах сдержаться. Провел мягким, расслабленным языком от основания до головки, прижал к дивану бедра, прижал сережку к дырочке. Стид закричал, запрокинув голову, задрожал крупно, нащупал руку Эда на своем бедре и вцепился в нее. — Эд, боже, не могу больше! Ах, бля-а-а! Эд обвил языком головку, насадился ртом так глубоко, как мог, заскользил вверх, лаская каждый дюйм плоти, выпустил его изо рта, лизал широко, выписывал спирали кончиком языка, потом снова впускал его внутрь. Стид издавал такие звуки, что Эд сам уже почти не мог сдерживаться — ему казалось, что еще немного, и он кончит просто так, только от трения шелка. Эд принялся сосать уже всерьез. — Черт, потрясающе, Эд, ты… — зашептал хрипло Стид, и Эда выгнуло, он застонал вокруг члена. Стид запнулся, заскулил, продолжил совсем сбивчиво: — Боже, ты так хорош, ты такой… Че-ерт, я сейчас… Эд сжал губы плотнее, поднял одну руку от бедра и ласково перекатил в ладони подтянувшуюся мошонку. Стид выгнулся дугой, застонал громко, протяжно — черт, какой он шумный; как от этого крыло Эда, — выплеснулся в несколько быстрых толчков. Эд выпустил член изо рта и уткнулся лбом Стиду в бедро, опуская руку, чтобы отдрочить себе — ему нужна была, блядь, какая-то пара движений. Но Стид, конечно, не дал ему такой возможности: потянул его за руку, похлопал себе по колену, еще тяжело дышащий, совершенно истерзанный Эдовыми губами. — Иди сюда. Кто бы отказался от столь любезного приглашения? Эд поднялся послушно, скривившись недовольно, — колено давало о себе знать, и член уже не просто ныл, но скорее болел, — оседлал Стида. Тот притянул его ближе, так, что между ними почти не осталось места, поцеловал жарко, нежно, сам засунул свой язык в рот Эду, господи-блядь, невозможно было не начать толкаться ему в живот. Стид просунул между ними руку, обхватил аккуратно, как какую-то чертову драгоценность. Эд застонал ему в рот, задвигал бедрами резко, быстро, не состоянии уже сдерживаться. Так долго оттягиваемое удовольствие прострелило вдоль позвоночника; он оторвался от губ Стида, укусил его в плечо, не особо сдерживаясь, и, кажется, отрубился. Он пришел в себя все еще лежа на Стиде, распластавшись на нем, как мертвая медуза. Стид обнимал его одной рукой, а второй перебирал пряди волос, легко и мягко. Эд привстал и, удивляясь сам себе, поцеловал Стида в щеку. Боже, откуда в нем вся эта гребаная нежность? Ее было столько, что она не могла удерживаться внутри, выплескивалась наружу прикосновениями, улыбками, поцелуями в щеки и лоб. — Ты как? — спросил Эд, когда наконец смог прекратить целовать жмурящегося от удовольствия Стида. — Ты прекрасен, — мурлыкнул Стид ему на ухо, и Эд почувствовал себя так, как будто внутри него загорелось собственное маленькое солнце. Стид прижался еще ближе и прошептал, задевая губами ухо: — Я бы хотел сделать для тебя то же. Только… тебе придется рассказывать мне, что делать, очень подробно. Эд застонал и слез с колен Стида, пристраиваясь рядом. План был хорош. Осталось понять, что делать с последствиями его исполнения.