Беседы в темноте

— Знаешь, ты можешь убить меня. Дилюк делает паузу, и на мгновение ему кажется, что он, должно быть, услышал что-то не то, что услышал в тишине, но он знает, что это неправда. И, может быть, он мог убить его, а может, и нет, если бы дело дошло до этого. Потому что Чайльд — это Чайльд, который ярко улыбается своими мертвыми, мертвыми глазами, который любит так же яростно, как и сражается, который опускает свой поклон только перед теми, кто ему дорог. Каким-то образом Дилюк попал в этот список, попал стремительно, попал в самую глубь, чтобы когда-либо надеяться покинуть его. Знаешь, ты можешь убить меня. Мог ли он убить Чайльда? Его возлюбленного, его партнера, кого-то, кого он не знает, как описать словами. Да, Дилюк знает, потому что Чайльд позволил бы ему, и это признак доверия между ними. Потому что они лежали друг рядом с другом глубокой ночью, шрамы Чайльда были выставлены на всеобщее обозрение, а равнодушная маска Дилюка давно отброшена в сторону, и в такие моменты, как этот, их место в мире не имело никакого значения. Чайльд — не Предвестник, не кровожадный маньяк, о котором рассказывают истории, а Дилюк не тот человек, который убил десятки людей, которые носят такие же маски, как у него, и… Чайльд позволил бы ему… Дилюк может достать свой клеймор, или один из кинжалов, спрятанных в комнате, или даже один из собственных клинков Чайльда, тонкий и смертоносный, и Чайльд позволит бы ему убить его. Но сделал бы он? Нет, думает он, никогда. Не тогда, когда ему позволили увидеть человека за всеми этими масками, человека с мягкой, нежной улыбкой. Слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица его возлюбленного, и уже несколько часов слишком темно, потому что Чайльд осмеливается задавать подобные вопросы только глубокой ночью, когда свет звезд снаружи — единственное, что спасает их от полной темноты и… Дилюк не поворачивается к нему лицом, пока нет, просто сдвигается, пока не берет руку Чайльда в свою. Он проводит пальцем по скрюченным пальцам, проводит большим пальцем по покрытым шрамами костяшкам, проводит пальцами по линиям молний и шрамам от Глаза Порчи. Эти метки не делают тебя бесчеловечным, думает он, не смея произнести эти слова вслух, и все же надеется, что его действия прояснят их. Он осторожно подносит руку Чайльда к губам, нежно целует ее и думает о словах, которые он не знает, как сказать. Слова, которые ни один из них не знает, как произнести. — Я бы не стал, — наконец говорит Дилюк, и, может быть, прошло всего несколько секунд с тех пор, как Чайльд произнес это, произнес те пять слов, которые привели его в бешенство, но кажется, что прошли часы. — Ты знаешь, что я бы не стал. Чайльд мычит. — Но ты мог бы. — Может быть, — говорит Дилюк так мягко, как только может, — но это не значит, что я бы это сделал. Потому что улыбка Чайльда похожа на осколки стекла, красивая и разбитая, а его смех подобен перезвонам ветра, слабый и едва заметный, и выражения, которые он использует, отработаны, слишком отработаны, но это нормально, потому что Диюк такой же. Что-то движется позади него, а затем Чайльд прижимается ближе, кладет голову на плечо Дилюка и кладет руку ему на грудь. Он все еще чувствует повязки на своем горле, на ребрах, на щеке, и именно поэтому они здесь, верно? Потому что Чайльд потерял сознание у него на руках, покрытый ранами, которые он отказывался объяснить, а Дилюк, в свою очередь, отказался позволить ему лечиться самостоятельно, настаивая на лечении ран, аккуратно зашивая их, чтобы смягчить шрамы, и тщательно заворачивая их, потому что Архонты знают, что Чайльд всегда найдет неприятности. У меня бывало и похуже, — сказал Чайльд. Это не значит, что тебе должно быть больно, ответил Дилюк, и он до сих пор помнит, как Чайльд замолчал, как что-то в этих океанских глазах смягчилось и вспыхнуло. До сих пор помнит, как он позволил своей голове упасть обратно на колени Дилюка, резкое дыхание, когда пальцы Дилюка коснулись его кожи, пока он снимал бинты. Вспоминает, как думал: о, это доверие, и о, я сделаю все возможное, чтобы сохранить это. Очередное передвижение вытаскивает Дилюка из его воспоминаний, и когда он моргает, Чайльд наконец встречается с ним взглядом. И есть что-то неземное в том, как он выглядит вот так, с его бледной кожей и шрамами, ярко-рыжими волосами, выделяющимися среди голубых и серых тонов ночи, и Архонты, его глаза. Прекрасное сочетание неба и океана, настолько глубокое, что Дилюк может затеряться в них. На лице Чайльда усталая улыбка, и Дилюк ничего не может с собой поделать, когда подносит свободную руку к своей щеке, и часть его ломается от того, как Чайльд наклоняется к ней. Дилюк осторожно целует его в висок, легко и нежно, как перышко, двигаясь как можно меньше, потому что, Архонты, Чайльду не помешал бы отдых, и Дилюк видит сон, затаившийся в его глазах. Архонты, думает он, им обоим нужна ночь, чтобы закрыть глаза, не беспокоясь о том, что принесет утро. Но это не то, что предназначено для них, не то, что предназначено для сегодняшнего вечера, не тогда, когда Чайльд до сих пор молчит о том, что привело его на винокурню Рассвет, окровавленного, в синяках, и улыбающегося, всегда улыбающегося этой проклятой улыбкой. Не тогда, когда подобное заявление все еще звучит в голове Дилюка, эхом отдается в его мыслях, и разве это не странно? Как всего лишь пять слов ставят кого-то на колени? Поэтому Дилюк улыбается, убирает руку со щеки Чайльда, чтобы провести пальцами по волосам; другой обводит все шрамы, которые может найти, его руки теплые от его Глаза Бога. — Спи, — говорит Дилюк так мягко, как только умеет, — если кто-нибудь придет за тобой, они не пройдут мимо меня. И на мгновение Чайльд застывает при этих словах, как мальчик, пойманный с поличным, но затем момент проходит, и он расслабляется, лежит, прижавшись к боку Дилюка, как будто нет места, где он предпочел бы быть. Спи, с нежностью думает Дилюк, потому что, если Чайльд доверяет ему настолько, чтобы прижаться к нему вот так, достаточно близко, чтобы его дыхание касалось его кожи, и закрыть глаза, Дилюк будет бодрствовать и с улыбкой наблюдать, как приходит рассвет.