Звонок

      Как-то по-дурацки они расстались. Артем закрутил очередную интрижку. Конечно, ничего не значащую, как и все остальные, встречающиеся на его пути, но Лена тогда огорчилась. Сколько можно висеть где-то между передружбой и недоотношениями? Она уже собиралась ему сказать, в самом деле, она пыталась быть достаточно смелой, достаточно правильной, чтобы признаться в своих чувствах, но их постоянно прерывали. Лена почти приготовилась, а тут она: внучка бабушки с кактусами, Артем увлекся, с кем не бывает, и как-то не задалось.       Всегда казалось, что у них еще есть время. Всегда казалось, что у них еще есть шанс.       Но когда мир бьется на части, как тарелка из папиного сервиза, времени ни на что нет.       Лена спускается по стенке, скатывается, как позабытый бильярдный шар: ровно вниз по игральной доске.       — Артем, — заплетающийся язык отказывается работать. Папа оказывается рядом быстрее, чем опрокинутая курица достигает пола, — Артем… Он… Он…       — Леночка, что случилось? Ну-ну, тихо-тихо… — папа гладит по голове, но это не тот случай, когда родительские прикосновения помогают.       — Артем ранен. И очень серьезно.       Лена слышит будто в тумане, как отец судорожно охает, хватаясь за голову. Если кто и способен догадаться, насколько серьезная произошла вещь, то это именно он. Ранили не просто коллегу и подчиненного его дочери, и даже не лучшего друга, ранили ее сердце. Причем, очень-очень серьезно.       Происходящее дальше Лена помнит смутно. Кажется, она понеслась в реанимацию. Кажется, под дверью скулил Мухтар, отказывался есть. Кажется, в их отделении появилась замена Артему — Максим Жаров и, как будто в насмешку, ему отдали машину Артема и собаку. Это произошло так легко, так естественно, что совсем скоро, когда последние разговоры-сетования о бедном мальчике Артеме стихли, Лене стало казаться, что никакого Артема и не было вовсе. Что это она себе сама все придумала. Что он не служил в их отделении, не сидел в кресле, которое теперь занимал Максим, никогда не провожал ее домой, не гулял с Мухтаром, не делал кучу таких обычных, но когда-то раздражающих ее вещей: опоздания, свидания, опасность… Теперь Лена отдала бы все, чтобы почувствовать это раздражение снова. Что угодно, чтобы почувствовать Артема. Просто чтобы убедится, что чувствовать она еще в состоянии.       Она знала, что его перевезли в Бостон, в лучшую клинику. На это всем отделом собирали деньги, она отдала все свои сбережения, но и этого было мало. Лена звонила в клинику дважды в неделю, но каждый раз сухой голос дежурной медсестры:       — Сорри, ай кэнт хэлп ю.       После таких разговоров за телефон приходили заоблачные счета, но папа не говорил ни слова, только продолжал вздыхать глубоко в усы, чтобы Лена не замечала даже этого проявления озабоченности.       Однажды Лена перестала звонить. Просто поймала себя на мысли, что слишком уж закрутилась и замоталась, чтобы снова слышать дежурные фразы медсестры. Она перезвонила через неделю, но на телефон никто не ответил. Лена подумала, что это судьба, и принялась делать то, что умела лучше всего на свете: стала работать.       И когда Мухтар стал собакой Максима, а не Артема, Лена поняла одну вещь: его больше не существует. Если бы он умер, то жизнь Лены, пожалуй, вообще потеряла бы смысл, но пока были живы воспоминания о нем, ей этого хватало.       Сезоны сменяли друг друга, и Максим начал за ней ухаживать. Будто бы она — это тоже, своего рода, эстафетная палочка, которая по наследству должен достаться ему. Максим был хороший, правда. Он был честным, верным и преданным; он понимал и не давил на нее. Но что-то в нем было не так: он очаровательно, безумно, полностью не был Артемом Колосовым. И это угнетало больше всего.       Их телефон раздался обычной трелью. Лена крикнула уткнувшемуся в экран папе:       — Я отвечу!       Она была уверена, что это с работы. И что у них за привычка звонить на домашний, если вся страна пользовалась сотовыми? Но трель упорно не прекращалась, и, когда Лена подошла к телефону, ее голос стал раздраженным. Конечно, работа — это самое важное в жизни, но неужели нельзя оставить ее в покое хотя бы на пять часов?       — Алло!       И почему-то вместо торопливого голоса дежурного, сонного голоса Толика или нарочито вежливого Максима в трубке стояла оглушающая тишина.       — Алло! — повторила Лена. — Говорите, вас не слышно!       Она пару раз дунула в трубку. Так делал папа, когда барахлил телефон, и ему это вроде бы помогало, может, и ей поможет. Что со связью в конце концов?       — Лена… — хрипло отозвалась трубка. — Лена… Я так давно не слышал твой голос.       Если у Лены в руках была бы курица, она бы тоже упала на пол. Но в этот раз Лена ограничилась только стенкой.       — Артем!       Папа отвлекся от телека, полностью выключил звук. Напрягся.       — Тема-Тема, ты как? — неизвестно, чего в Лене было больше: слез или слов. Лилось и то и другое.       Артем хрипло посмеивался в трубку, повторяя в очередной раз:        — Я гораздо лучше, чем было раньше. Вот, могу позвонить тебе, а значит, я жив. Мне так тебя не хватало, Лен, — его голос мигом становится серьезным, очередной вздох Лены застревает поперек горла. — Я все думал, что однажды проснусь, а ты будешь рядом. И вот я просыпаюсь уже сотню дней, а тебя нет.       — Ты же знаешь, у меня работа, — оправдание выходит так себе. Когда Лена объясняла это самой себе, звучало более весомо.       — Знаю, — и в голосе Артема нет ни обиды, ни разочарования, только грусть: — И я подумал, что мы впервые с момента знакомства расстались так надолго. Ну, понимаешь, институт, работа… Я никогда так долго не был без тебя.       — Мне казалось, у нас еще есть время, — еще более жалкое оправдание выхлюпывает из себя Лена. И так становится обидно: за себя, за него, за упущенное время и не сказанные вовремя слова. Но больше всего за то, что она сама верила в это. У них еще есть время — какое великое заблуждение!       Только было нечто еще, во что она верила больше. Хотя нет, не столько верила, сколько боялась. Да-да, та самая бесстрашная капитан Брусникина боялась быть ненужной. У Артема всегда были женщины, и какова вероятность, что ему была нужна она? Лене не хотелось проверять, чтобы не разочаровываться.       — Мне тоже, — отвечает Артем. Его голос то и дело проседает, но он откашливается, поясняя: — Врачи сказали, что говорить полезно. Чтобы в легких не было застоя.       — Тогда говори, — разрешает ему Лена на правах его бывшего начальника и девушки, которая так жаждет его слов.       — Так вот, — продолжает Артем на той же ноте, на какой остановился. — Мне без тебя не понравилось. И все те разы, когда нас прерывали, я хотел тебе сказать… — Он замолкает, Лена закрывает глаза, от слез все вокруг плывет, и папа оказывается рядом, протягивая носовой платок. Лена слышит: — Я люблю тебя.       Она молчит, продолжая хлюпать. Артем слышит лишь тишину:       — Ну вот. Сказал. И мир не рухнул. Надеюсь, что я не опоздал. Мой поезд еще не отъехал и все такое, — продолжает Артем, а потом, когда пауза становится бесконечной, добавляет: — Меня перевозят в Иркуск, к маме. Приезжай.       Лена вздрагивает и судорожно прижимает к себе трубку, словно если она отпустит, то весь телефонный звонок окажется сном.       — Как там дела в отделении? Как Мухтар? А Толик? Как Владимир Павлович?.. Что угодно, только не тишина. Кажется, что Артем пытается нагнать все то время, когда они говорили о чем угодно, но не о важном, когда он был на грани жизни и смерти, когда лежал в коме, когда он… Когда он был на другом конце света.       Щека Лены начинает болеть от трубки, и она говорит:       — Мухтар хорошо. Его взял к себе Максим, ну, тот милиционер, который тебя нашел. Толик тоже нормально. Сына в школу отправил. Папа тебе привет передает. В голосе Лены появляется жизнь, и на ее лице, щедро умытом слезами, наконец-то расцветает улыбка. Папа впервые за этот год успокаивается. Теперь все наладится, иначе и быть не может, потому что Лена, глубоко вздохнув, отодвигает работу и всю свою остальную, ставшую бестелесной без Артема, жизнь, и сдается лучшему в миру оперативнику, навсегда завоевавшему ее сердце:        — И я приеду.       Она слышит, что Артем улыбается. И это самое важное в целом мире.