переосмысление

‒ Что ты нашел во мне? – совсем тихо спрашивает Чонгук, хотя эта конспирация ни к чему: остальные гораздо больше увлечены недавно завязавшемся спором, чем двумя отбившимися от компании парнями. Юнги бормочет что-то неразборчивое в плечо и засыпает, оставляя младшего без ответа. В очередной раз. Они начали встречаться месяц назад неожиданно для всех, в особенности для самого Чонгука, который растерянно согласился, когда старший спросил его прямо в лоб в один из вечеров. Согласился, потому что хен самый прекрасный и волшебный человек, которого он встречал. Юнги мог спокойно размышлять об инопланетянах и дурачиться с Тэхеном, а в следующую минуту писать треки к будущим хитам без перерыва, не смотря на частую хандру и прокрастинацию. У хена привычка кусать губы во время работы, грызть ногти из-за нервов и заламывать пальцы в течение разговора. Одевался он всегда так, чтобы утопать в приоритетно черных толстовках и кофтах. Постоянно носил с собой блокнот, в который записывал только ему понятные фразы, вставляя их в лирику для будущей песни. Долго не мог открыть глаза, после пробуждения и часто путал слова, из-за чего раздражался, но Чонгук считал это милым. Юнги состоял из множества деталей, некоторые из которых продолжал открывать для себя Чон. У него не было шансов не влюбится. Одной из главных деталей, которую знал не только он, но и все в компании, был неоспоримый факт – Мин Юнги влюблен в Ким Намджуна слишком давно, чтобы просто так забыть и полюбить кого-то другого. Например, Чонгука. Все видели эту влюбленность. Долгое время многим казалось, что эти двое даже встречаются в тайне, отлично шифруясь. Только вот Намджун привел в компанию знакомится своего парня и это был не Мин Юнги. Видя взгляды, их перешептывания, только им понятные жесты и нежность в обычно незаинтересованных глазах Мина, все единогласно пришли к выводу, что хен влюблен в Кима безответно. Это было ясно как божий день. Юнги никого не подпускал к себе так близко, как Намджуна. Когда старший внезапно пропадал, погребенный очередным приступом хандры, именно Джун говорил, что волноваться не стоит, он уже заходил в гости. Намджун заболел? Так Юнги уже с вечера караулит у его кровати, отпаивает бульоном и меняет компрессы. В творчестве эти двое научились работать сообща и дополнять друг друга. Ким не боялся высказать свое мнение, не всегда полностью соглашаясь с позицией старшего. Юнги прислушивался, находя середину между и получалось то, от чего в восторге были все в большинстве случаев. Если песня проваливалась ‒ эти двое исчезали с радаров на несколько суток на чьей-то квартире, запивая проигрыш, чтобы вступить в следующий бой с новым рвением и капелькой злости на самих себя. Сокджин мечтательно вздыхал, надеясь, что Намджун достанет глаза из задницы и посмотрит на хена рядом с собой у которого только глаз сердечек не хватало для полноты картины. Чимин недвусмысленно намекал, в открытую называя Кима идиотом. Тэхен множество раз дарил им двухдневные путевки в горы. Для парочек. Хосок только отмалчивался, в голове для себя что-то решая, но ни с кем не делясь. Чонгук губы сжимал, неопределенно плечами пожимая. (больнобольнобольно) Признание Юнги выглядело злой шуткой, которая делала Чону очень и очень больно. Ему потребовалось время, чтобы взвесить все за и против (на самом деле он ничего не взвешивал. Он лишь подкинул монетку и кидал до тех пор, пока не выпала решка – согласие). Возможно, его влюбленность была яркой и старший её заметил и, видя, что со своей любовью у него шансов нет, пожалел Чонгука. Может, просто стало скучно или это очередной спор Тэхена и Чимина (после случая, когда Тэхен месяц провстречался с Джином и всплыло, что это было пари, больше так никто не делал, а Кимы не разговаривали три месяца). Чонгук ломал голову, так ни к чему и не придя. Он согласился быть с хеном, потому что влюблен. Он хотел понять, какого это называть Юнги своим, иметь возможность брать его за руку и украдкой целовать, если ему позволят. Чонгуку плевать, если он замена другому человеку. Хочется побыть эгоистом и жадиной, поэтому он целует хена на первом импровизированном свидании и продолжает его целовать, когда есть возможность. Чонгук выглядит как утопленник, в последнюю секунду решивший, что хочет жить и пытается надышаться кислородом, но в легких уже слишком много воды. Юнги не отказывает ему в поцелуях, отвечая, переплетает с ним пальцы и кладет голову на плечо, если младший сидит рядом. Чону кажется, что его парень очень хорошо делает вид, что влюблен в него. Только все в компании ощущают фальшь. Чонгук тоже, и ему становится тошно. Он старается глушить это чувство, стискивая в своих объятия крошечного хена, смеется через чур громко, и пытается поцеловать каждый открытый участок тела. Юнги не сопротивляется. Зачем он задал тот вопрос Чонгук сам не до конца понимает. Возможно, он пытался убедить то ли себя, то ли хена, что это все притворство и ненадежный мираж, а может надеялся, что услышит искренний ответ. Надеялся, что хен хоть немного его любит. Самую чуточку, сравнимую с каплей в океане. У него слово «любовь» под ребрами расцветает, больно врезаясь в кожу и срастаясь с костями, защищающими жизненно-важные органы. Юнги там, глубоко под кожей, медленно пробирающийся к его в больной агонии бьющемуся сердцу, безжалостно впиваясь в ткани тела, не жалея и так сильно израненного за недолгую жизнь юношу. Любовь к Юнги убивает. Чонгук готов умереть. Мысль, что следует это все закончить, закрадывается под конец августа, когда они официально встречаются уже четыре месяца. Чонгук смотрит на Юнги в его драных на коленях джинсах, потрепанной толстовке (между прочим, Чоновой), и улыбке на мягких недавно им поцелованных губах, обращенной не к нему. Намджун пришел пару минут назад, воодушевлено ввалившись в квартиру. С год назад старший принес бы с собой ещё вагон и маленькую тележку положительных эмоций владельцу квартиры. Сейчас Чонгук испытывает лишь душераздирающую боль при виде этих двоих вместе. У Намджуна все просто замечательно: ему дали крупный заказ на запись оста к грядущей дораме, в которой задействованы далеко не безызвестные актеры, они с парнем съехались и недавно завели собаку, фотографиями которой он разбрасывается тут и там. А Чонгук. А что Чонгук? У него горят сроки сдачи диплома, а предстоит писать ещё большой текстовый блок. На работе не густо: начальник недавно урезал зарплату, чтобы нанять непонятно для чего нужную девчонку с выделяющимся вырезом и отсутствием мозгов. Личная жизнь потихоньку сгорает в синем пламене. Намджун топчется в коридоре, стягивая наспех кроссовки и в сопровождение старшего идет на кухню, где они прикрывают дверь. Потому что Чонгуку не нравится запах сигарет в квартире, и он всегда ворчит, если этого не делать. Оттуда слышаться отрывки разговора и звонкий смех. Чонгук слышит только Юнги. Внутри него больно ломается, хрустит и крошится, осыпаясь кусочками на самое темное дно, которое он игнорировал, однако дно оказалось морем, постепенно поднимающимся вверх по стенкам сознания. Сил терпеть больше нет. Чонгук распахивает дверь в кухню, та отскакивает с грохотом к стене. На него устремляются две пары непонимающих глаз. Легкие обдает жаром, но внутри него ничего уже не екает при виде такого милого и любимого хена. Возможно, Чонгук уже умер. ‒ Мы расстаемся. Не вопрос. Утверждение. Юнги рот открывает, пытаясь что-то сказать, брови к переносице сведены, образуя морщинку. Боже, как же хочется его поцеловать. Юнги ничего не говорит. Намджун переводит взгляд с одного на второго, встает, останавливаясь рядом с Чоном. Говорит, что ему стоит уйти, чтобы они нормально поговорили, разобрались. Чонгук смотрит на Кима холодным, пропитанным ненавистью взглядом. Он не должен смотреть так на Намджун-хена столько сделавшего для него, но он не может иначе. ‒ Я вернусь завтра утром, и чтобы тебя здесь не было, ‒ говорит Чон, не смотря на Мина. Отворачивается и идет на выход из квартиры. Слезы стекают по щекам, застилая взор. Парень спотыкается о лестницу, сваливаясь на площадку. Сил встать нет. Желания идти куда-либо тоже. Да и куда ему теперь идти? Когда все узнают о его поступке, от него наверняка отвернутся. (Чонгук думает, что это будет правильно с их стороны) Бабушка, вышедшая выбросить мусор орет, что пьяницы совсем распоясались, средь бела дня бухают да подъезд ей портят. Кое-как поднявшись, Чон бредет на улицу, сворачивая в сквер, а дальше в парк, где часто бегает по утрам. Он впервые садится на скамейку, смотря на ровную гладь пруда, лишь изредка идущую рябью волн. В первые недели отношений Гук все пытался вывести сюда Юнги, но старший сопротивлялся, настаивая остаться дома и поработать подольше. Работа равно взаимодействие с Намджуном. Вот как это видел макнэ. Умиротворения от вида не приходит, как и от собственного решения. Чонгук сам не понял, как оказался на кухне и как те роковые слова слетали с его языка, который хотелось отрезать. Он безумно любил Юнги, продолжал любить и не уверен, что разлюбит, но боль, которую это приносило, нельзя описать. Что же такого нужно было совершить в прошлой жизни, раз его прокляли любить Мин Юнги? Проклятие и дар в одном флаконе, который он, не разобравшись в инструкции, выпил залпом, вместо того чтобы пшыкнуть немного на шею. Вот теперь и давиться отвратным вкусом, ощущая затопивший сознание самый прекрасный аромат. Телефон разрывается от сообщений и звонков друзей, около десяти только от Намджуна, больше двадцати от Сокджина. Ни одного от его хена. Грош цена их отношениям, раз его не удосужили даже одним сообщением или прозвоном. Почему-то на звонок Хосока Гук отвечает, а после садится в его машину и едет в чужую квартиру. ‒ Можешь пожить у меня, пока не станет полегче, ‒ говорит старший Чон, отворачиваясь к стеллажу с чаем и кофе. Перед Чонгуком стоят две пока пустые белоснежные чашки, контрастно выделяющиеся на фоне черного стола. Чонгук думает, что не сможет прожить вечность у друга. – Остальным я не скажу, не беспокойся, но, Гук, вам нужно будет когда-нибудь поговорить. Не отворачивайся ото всех, как бы больно не было. Мы не бросим тебя, даже если ты окажешься не прав, только не исчезай, будто тебя не было, ладно? Обдумай все как следует ещё раз, попробуй посмотреть на ситуацию с другой стороны. Не закрывайся, пожалуйста. Следующие полчаса проходят в тишине, прерываемой разрывающими телефон уведомлениями от друзей. Хосок уходит в комнату, ответив Сокджину и убеждая старшего из хенов, что все в порядке, им вмешиваться пока не стоит. Спустя три дня непонятной внутренней тишины, Гук возвращается в свою квартиру не смотря на просьбы старшего Чона побыть у него ещё немного. В квартире никого, некоторые полки в шкафу пусты, чужая пара обуви не занимает угол коридора. Осталась только чашка с присохшим кофейным ободком, которую Чонгук подарил Мину. Больше ничего, что могло бы напоминать о присутствие старшего в его жизни. Лишь ноющее сердце и грязная чашка. Весь день он посвящает уборке в квартире. Это отвлекает его от навязчивых мыслей, однако лишь на время. К вечеру он вновь сидит на кухне, взглядом прожигая злосчастную посудину. Она была слегка кривая и покрашена не очень равномерно – Гук сказал, что она показалась ему очень милой, на самом же деле он сам её сделал. Мин не выразил жуткого восторга, просто поблагодарил, тут же решив ее опробовать, налив горячего кофе. Пределу радости младшего тогда не было. Хену понравился его подарок. Теперь Чонгук ни в чем не уверен. Звонки и сообщения ещё через три дня окончательно прекращают раздирать его телефон. По групповому чату он понимает, что пропустил по крайней мере две встречи, лишь невесело хмыкая. Чонгук начинает загонять себя во тьму. Больше осознанно, прекрасно понимая грядущие последствия, однако ход мыслей, ровной шеренгой выстроившийся под похоронный марш, уже ничего не останавливало. У каждого в его окружении был кто-то, кто важнее Чона. Всегда. Он никогда не стоял на первом месте. Даже в собственных отношениях являлся своеобразным второстепенным звеном, слепым пятном, которое видно только если под определенным углом посмотреть. Градус выше-ниже ‒ исчезнет. Чонгук рыдает от осознания этого и от мысли собственной никчемности. Один раз он стоит у зеркала, разговаривая сам с собой. Будто обезумевший. Он дал своему внутреннему голосу право слова. И пожалел. Какого это спорить с самим собой, перебивать себя и говорить, что ты на самом деле важен, что все образуется, что он сам дурак? Отвратительно. Чонгук обнаруживает себя склонившимся над унитазом. Его рвет желто-зеленой желчью. Вот уже три дня он ничего не ел и не пил. Он не помнит почему. Просто забывал, смотря в одну точку и думалдумалдумалдумал. О чем именно думал Чонгук не скажет. Мысли оказались на редкость своенравными, убежали, напоследок впившись в закисший мозг когтистыми лапами, оставив глубокие рваные раны. В какой-то момент тело чудовищно тяжелеет. Чонгуку остается догадываться в каком положение находится его рука и как он стоит, потому что в глазах непроглядная тьма. Не произнося ни звука, он сваливается на холодный кафельный пол ванной комнаты в надежде, что это все закончится. Ничего не заканчивается. Гук осознает это в полной мере, когда открывает глаза, тут же их болезненно жмуря от яркого белого света. Казалось, все вокруг него – белое. Даже он сам, но стоило проморгаться, как оттенки начали различаться, являя собой примесь серого и грязно-голубого цвета. Стандартная больничная палата на четыре человека, где он лежал в одиночестве. Во рту ужасно пересохло, язык теплой лепешкой прилипал к ребристому небу, ощущая выпирающие вкусовые рецепторы. Встать за бутылкой воды, стоящей совсем рядом – только руку протяни – казалось невозможной задачей. Живот скрутило болью, голову будто кто-то гвоздем протыкал в висках и накаливал метал. Хотелось кричать, но даже хрипа не исходило из него. Дверь скрипнула. Кто-то в проеме резко застыл, чуть погодя возобновляя шаг, но уже гораздо медленнее и нерешительнее. Гук глаза жмурит от боли, но не может не узнать родные черты лица даже если видятся они расплывчато. Тошнит. За толщей бредового сознания он слышит вопрос, распознавая слова: «ты…чего-то…хч?». Он стонет хрипло, надрывно, тут же ощущая боль и, собрав все имеющиеся силы, кивает в сторону тумбочки. Его чуть приподнимают, чтобы пить было легче. Гук глотает жадно, к себе самому отвращение испытывая, но не может остановится. Теплая воды стекает по подбородку, впитываясь в больничную одежду. Бутылка валяется в низкой мусорке пустой. В палате стоит тишина, от которой внутри все ноет. Чонгук знает, что Юнги губы поджимает, слова подбирая. Он всегда так делал. Но не с Намджуном. С Кимом хен никогда не скрывался, все как на духу рассказывал, не боясь собственных эмоций. Чонгук же каждый день видел поджатые губы, почти побелевшие полностью. – Чонгук, – Мин слегка хрипит, будто не говорил долго. Младший весь сжимается, глаза закрывая. Страшно. Страшно услышать слова отвращения и ненависти, хотя он этого полностью заслуживает. Страшно услышать слова благодарности и новость о том, что они с Джуном благодаря ему сошлись. (Только не это, пожалуйста. Если он действительно это скажет, то лучше бы Гук дальше валялся в ванной). – Нам нужно поговорить, правда нужно, но я подожду до твоей выписки. Только не сбегай, хорошо? У Чонгука дежавю по венам растекается. Он внутренне смеется горько. Хосок-хен тоже просил его об этом, но он не послушался. Юнги почему-то слушать хочется. Мин кивка согласия дожидается, выдыхая облегченно что ли? Выходит из палаты, на последок говоря, что зайдет завтра. Чонгук умоляет его это не делать, но губы его будто слиплись. Следующие четыре дня состоят из капельниц, уколов, промывания желудка, жидкой безвкусной каши и Юнги, который действительно заходит каждый день. Врач разговаривает именно с ним, выдает бумажки с рецептами и рекомендациями по восстановлению, спрашивает нет ли у больного аллергии на что-то. И Мин отвечает, слушает и прислушивается. Чонгук предпочитает молчать, будто ночью в церковь сбегал, принимая обет перед Богом слова ни одного не вымолвить больше за свою жизнь. Дня выписки Чон боялся, как огня, загоняя себя предположениями о туманном будущем. О чем Юнги хочет с ним поговорить? Зачем он оставался рядом? Почему продолжал ухаживать, хотя Чонгук просил уйти? Зачем он его израненному сердце надежду дает? Зачемзачемзачемзачемзачем. Желчь ощущается на корне языка. Она горькая, противная, концентрирующая все внимание на себе, не давая здраво мыслить, а сея внутри лишь «плохо». Чонгуку кажется, что эта зеленоватая субстанция достигла его мозга и сам он стал этим ПЛОХО. Он смотрит на Мина, сидящего за рулем, везущего их в квартиру младшего, чтобы поговорить. По-го-во-рить. Отвратительное сочетание букв и звуков. Чонгуку не нравится. Он хочет убежать от этого явления, но сам не осознает, когда железная дверь открывается, а после ограждает его от большого и неизведанного мира, оставляя наедине со взрослой жизнью, проблемами, со своим проклятьем, горем и любовью. Юнги мнется в коридоре, не зная куда себя деть. Чону тоже интересно куда его деть. В кухне на удивление до мурашек холодно и неуютно, хоть Чонгук долго добивался максимального уюта в каждом уголке квартиры, чтобы ему было комфортно. (Чтобы было комфортно Юнги) Штора колыхается от морозного вечернего ветра, забираясь через окно в квартиру, где казалось и так все покрыто льдом. Капелька воды оглушительно громко разбивается об алюминиевую раковину, наполненную грязной посудой, покрытой легким липким слоем. На скатерти уже намертво остались кольца от кофе. Возможно, мир вне квартиры умер. Дети не кричали, взрослые не переговаривались между собой, жалуясь на работу, дядя из соседней квартиры не вышел на балкон покурить и громко поговорить по телефону. Царящую тишину прервал свист чайника. Сколько бы не советовали Чону поменять на эклектический, он стоял на своем, предаваясь ностальгии по детству и бабушке, у которой стоял такой же чайник со свистком. Хотелось вернуться в то время, спрятаться под столом и не признавать вину за разбитую вазочку, случайно столкнутую мячиком. Юнги жевал губы, пока разливал по чашкам кипяток, заваривая кофе. Себе он добавил три ложки сахара. Все это в той кривой, несуразной и совершенно непривлекательной чашке. Старший заламывал пальцы, сдирая заусенцы, отчего ранки кровоточили, однако Мин не останавливался, в итоге растирая кровь по фалангам, пока те в комочки маленькие не скатывались. Чонгук следит за красивыми пальцами старшего, ощущая себя натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Юнги нервничает. Очень нервничает и глаза его бегают по полу, не выше столешницы, будто он физически не может поднять взгляд, как и выпрямить спину. Чонгук осознает себя в точно таком же положение. Хочется смеяться, но больше горько заплакать от всего этого неподъемного нечто, именуемого чувствами. Юнги тоже плохо, и он ощущает себя потерянным ‒ только сейчас осознает Чон. ‒ Зачем? ‒ единственное, на что способен поддаться язык младшего. Мин вздрагивает заметно, взгляд не поднимает, лишь немного повернув голову к Гуку. ‒ Зачем я пришел в больницу или… ‒ Чонгук кивает. Юнги сглатывает, кусая губы, подбирая слова. ‒ Я переживал. Все переживали. Ты пропал, и никто не мог до тебя дозвониться, а я не хотел тревожить тебя после…после случившегося так быстро. Хосок говорил, что ты в порядке и я думал, что все правда хорошо, но, когда я вернулся за некоторыми вещами…Все нихуя не было хорошо. Я не говорил остальным, что ты в больнице, потому что доктор сказал, что тебе нужен покой, а они бы завалили тебя кучей вопросов. Хотя, до того, как тебя увидеть, я действительно хотел их позвать, но… Ты выглядел так, будто умереть готов. Юнги выдыхает резко, хватаясь за чашку с кофе, как за спасательный круг, слишком резко и часть выливается на скатерть, тут же впитываясь в светлую ткань. ‒ Я посчитал это своей ответственностью, поэтому остался. Чонгуку кажется, что ребра внутри проламываются, врезаясь обломками в легкие, задевая остатки сердца. От этих слов почему-то неприятно и кисло. ‒ Я не ребенок, чтобы брать за меня ответственность. Я сам этого хотел. Кружка резко стукает о стол, ещё больше разливаясь содержимым. Чонгук лишь слышит шевеление, засматриваясь на растекающуюся лужу. Его резко хватают за одежду, встряхивая и подтягивая ближе. Чон поворачивает голову, всматриваясь в хмурые брови и плескающуюся злость на дне любимых карих глаз, гадая, откуда у его маленького хена столько силы. ‒ И мне нужно было позволить тебе умереть? Просто оставить истощенного на полу и уйти? Ты это мне предлагаешь сделать? Просто взять и уйти, будто я ничего не видел, будто не ты вот-вот исчезнешь из моей жизни, из жизни ребят? За кого ты меня принимаешь, Чон Чонгук? Гнев не уходил, он просто принял другое обличие. Скорбное, отчаянное, затопленное слезами. Руки на футболке слабеют, но не отпускают до конца, цепляясь за чужую фигуру. Юнги оседает на колени, утыкаясь головой в бедро Чонгука, и младший совершенно ничего не понимает. Заглушенные рыдания единственное, что наполняет маленькую кухню. Ком сдавливает горло, не давая нормально вдохнуть и Чон дышит урывками, ощущая подкатывающую истерику. Почему Юнги плачет? Почему так волнуется, почему ему так плохо? Зачем он так цепляется за Чонгука, если не любит? Почему Мин будто распадается на части перед ним, хотя раньше от него улыбки было сложно добиться или хотя бы краем уха услышать смех? Что произошло? Может это жалость или страх потерять кого-то близкого. Что происходит? Почему так больно, нестерпимо, невыносимо больно от всего, что касается их двоих? ‒ Почему я, хен? ‒ выдавливает задушено из себя Чонгук. Юнги все ещё плачет, со временем чуть утихая. Он начинает говорить, все ещё уткнувшись в чужое бедро. ‒ Потому что ты прекрасный, волшебный и такой…такой ты, ‒ глухо усмехается Мин. ‒ Потому что ты заботишься о своих хенах, наплевав на самого себя и в итоге нужно заботиться как раз таки о тебе, но не открыто, потому что ты начинаешь сопротивляться. Потому что ты запоминаешь все мелочи, которые тебе раз сказали. Ты дуешься, если считаешь, что кто-то тебя опекает, говоря, что не ребенок, но сам ведешь себя по-детски. У тебя спросонья лицо всегда такое опухшее, будто пил всю ночь, а ещё ты боишься подкроватного монстра, хотя обожаешь ужастики. Потому что ты единственный замечаешь, когда мне плохо и знаешь, что не нужно говорить, а просто остаешься рядом. Ты не просишь меня перестать грызть ногти, как остальные. Вместо этого ты ищешь причины моего стресса и пытаешься помочь устранить. Потому что это ты, Чонгук. Потому что я люблю тебя. Любит. Любит. Лю-бит. У Чонгука звон в ушах непрерывный и заеденное «любит» на задворках. Раз за разом. Говорят, если повторять одно слово множество раз, оно теряет смысл, разлагаясь на ничего не значащие буквы и сочетания звуков, но Чонгук продолжает повторять «любит», которое лишь расцветает кровавыми очертаниями у него в мозгу и воссоздается из остатков сердца. Что происходит? Почему хен говорит, что любит его? Он его любит? Его ‒ Чон Чонгука? Любит. ЛЮБИТ. ‒ Я не понимаю, хен, ‒ Юнги вскидывает на него голову, холодея от чужой неконтролируемой улыбки, ощущая обжигающие слезы на щеках. ‒ Ты ведь Намджуна любишь. Все это знают, абсолютно все это знают, Юнги. Даже Сокджин говорил, что мне стоило сто раз подумать перед тем, как начать встречаться с тобой, потому что Намджун может одуматься и…Все. Все знают, что ты не любишь меня, хен. Ты никогда мне не улыбался искренне, как только ты умеешь. Когда у тебя десны видны, а я ведь так люблю твою улыбку, но ты так улыбался всем, не мне. Им. Намджуну. Когда тебе было плохо, я пытался помочь тебе, я видел это, но шел ты всегда к Намджуну. Ты никогда не просил у меня помощи. Я так хотел стать для тебя опорой и поддержкой, но ты никогда не выбирал меня. Ты выбирал его, ‒ Чонгук крупно дрожит, ощущая, как его челюсть больно стучит, не переставая. Голос скачет, то вверх, то вниз, но он не может остановится. ‒ Почему ты говоришь сейчас, что любишь меня, если никогда этого не показывал. ‒ Чонгук, ‒ Юнги держит его руки крепко, кладя дрожащие ладони на свои холодные мокрые щеки, шмыгая покрасневшим носом. ‒ Гука, посмотри на меня, пожалуйста, ‒ он хочет убежать, вырваться из этой хватки и побежать куда-то далеко, где нет ничего и никого. Возможно, Чон бы так и сделал, но перед ним сидит не кто-то, а Юнги, кажущийся таким маленьким и хрупким, готовым вот-вот разбиться в дребезги. Чонгук боится, что эти осколки не соберет потом, поэтому смотрит в любимые до боли глаза, застеленные влагой. ‒ Гукки, я так сильно тебя люблю, так сильно, что боялся, что ты уйдешь, если увидишь меня настоящего. Не ответственного хена, а часто хмурого, неинтересного парня, который жалуется и ноет по пустякам. Но я эгоист, чертов эгоист, который хотел ощущать то тепло, которое ты излучал, чтобы ты улыбался мне не так, как другим, хотел увидеть тебя с той стороны, которую не видели они. Страх потерять тебя был слишком велик, и я боялся, очень боялся сделать что-то не так, поэтому сам не понимая строил из себя непойми что, хотя ненавидел за причинённую тебе боль и то, как ты хмурился, и как глаза отводил, когда я был с Джуном. Чонгук, я знаю его всю жизнь, и он видел все мое дерьмовое взросление, и именно он помог мне разобраться со своими чувствами к тебе. Именно он вправил мне мозги, но было поздно. Да, я люблю его, как брата, но ты...я словами передать не могу весь спектр эмоций, который ощущаю к тебе каждый раз, когда вижу, слышу. Юнги говорит правду. Младший знает это, чувствует. В голове его полная каша, он понятия не имеет, что ответить. Что он должен сделать? Что сказать? Как сделать так, чтобы хен не исчез? Он захлебывается своими чувствами, глотает их, вместе с вырывающимися из горла звуками, способный лишь тонуть в объятиях. Никто из них больше не пытается вымолвить и слова. Слишком тяжело что-то сказать, ответить большей искренностью, чем прозвучала уже в этой маленькой кухне. Юнги ещё долго сидел на полу, уложил голову на бедра младшего, изредка вздрагивая плечами. То ли от выплаканных слез, то ли от сквозняка, гуляющего незваным гостем по квартире. Юнги стоит на пороге, медленно натягивая на себя вязанный шарф. Его взгляд потуплен в пол. Сейчас Чонгук осознает чужое смущение, но не в силах попросить остаться ещё чуть-чуть, успокоить как следует. Чон сам был бы не против сбежать, ощущая себя уличенным в слабости, будто весь мир на него давит и потешается. Юнги мнется немного, набираясь сил, чтобы посмотреть в глаза младшему. Он много не говорит, лишь просит послушать новый альбом и уходит. Чонгук бы хотел, чтобы хен остался рядом навсегда, даже если это всегда пройдет в липком молчании. Просьба старшего заседает глубоко в голове. Парень вновь полностью убирает квартиру, выкидывает испортившиеся продукты из холодильника и наконец принимает полноценную ванную. Окруженный теплой водой, Чон чувствует себя гораздо спокойнее и безопаснее. Он тянется рукой к телефону, набирая в приложение Agust D. На обложке последнего альбома белыми буквами написано feat. RM. Чонгук смотрит, не понимая своих ощущений, но решает не зацикливаться, включая первую песню. В альбоме всего было четыре композиции. Две совместные, третья Намджуна и последняя Юнги. Первые песни явно выделяются из их привычного стиля. Они наполнены большей мелодичностью и лирикой, в которой неизменным остается глубина смысла. Чонгук переслушивает их несколько раз, выделяя основной темой – взросление и становление личностью. Партии Джуна спокойные, звучащие как рассказ повидавшего жизнь старика, обучающего зеленых юнцов. Юнги же звучит надрывно, будто отчаявшийся в своем поиске и так не находящий покой. Он скорее бессмертный колдун, который пытается найти смерть, так и не найдя смысла в жизни. Чон чувствует себя так же, внутренне сжимаясь от голоса Мина. Сольная песня Намджуна была похожа на сказку о ребенке, у которого ничего не было. Ребенок не позволял себе плакать, пока на него не упала Луна. После призрак ребенка был вынужден наблюдать за протекающими годами со стороны, пока мир не исчез. Чонгук из последних сил сдерживался, чтобы не позвонить хену и узнать о скрытом, прекрасно понимая, что ему все равно бы не рассказали. Момент прослушивания последней, заключительной, песни парень оттягивал до последнего. Его руки слегка дрожали, когда он нажимал на плей и из динамика послышалась музыка. Немного пианино и битов, голос Юнги вливается постепенно, очень гармонично, из шепота к концу переходя к своеобразному крику. Крику отчаяния, боли и страха потерять того, кого он любит. Припев, пропитанный ненавистью к своей слабости и невозможности переступить себя. Песня заканчивается повисшим в воздухе вопросом и поставить точку или запятую не во власти Юнги. Это должен сделать кто-то другой. Это должен сделать Чонгук. Юнги сидел до самого утра на иголках в ожидание неизвестно чего. Он прожигал телефон взглядом, глаза уже болели, но он не мог заставить себя лечь спать и дать организму отдых после всех переживаний. Тревога внутри бурлила, будто в его доме маньяк, способный выскочить из-за угла и начать пытать Мина. Джин, вставший попить воды, пугается сгорбленного на диване силуэта, резко вскочившего на ноги, вскрикивая, но виновник чужого испуга совершенно не обращает на проклятия внимание, читая два пришедших сообщения. «Хен, давай встретимся завтра?» «Я люблю тебя»