Часть 38
25 апреля 2026 г., 03:30
Примечания:
можно я выложу главу, не перепроверив ее еще раз. я просто максимально нетерпеливый человек, мне поскорее надо было закрыть гештальт и закончить эту историб! приятного прочтения <3
«…но я буду любить её,
и она будет любить меня —
и ничто не разлучит нас».
Существовало ли на свете понятие более тяжкое и более прекрасное, чем «шанс»? Взгляд Манджиро, лишённый былой угрозы, но приобретший несвойственную ему прежде тяжесть, скользил по контурам знакомого мира, будто ощупывая его на предмет подлинности. Казалось, сама ткань реальности здесь была тоньше, и сквозь неё проступали призрачные силуэты иных, несостоявшихся «сейчас», как плёнки, наложенные одна на другую. Он стоял на краю, на стыке бесчисленного множества «если бы». Эту фразу он, возможно, ненавидел больше всех на свете. Она была похожа на проклятую щель в полу, в которую можно было провалиться, на тлеющий уголёк, способный разжечь пожар в памяти. «Если бы я был сильнее…» «Если бы я успел раньше…» «Если бы я просто заметил…» В тех прошлых, отброшенных жизнях, эти «если бы» были его ночным кошмаром. Они висели на нём гирями, давили на плечи, заставляя каждую новую потерю переживать не как трагедию, а как личное, вопиющее поражение. Это был язык беспомощности, горького сожаления, это был взгляд назад, который парализует, не давая сделать шаг вперёд. Он ненавидел её, потому что она была бесплодна. Она ничего не меняла, лишь выгрызала душу изнутри, оставляя после себя лишь пепел и кислотный привкус вины. С юности его жизнь, да и жизнь всех, кого он знал, была подчинена яростной, неистовой реакции. На обиду, на предательство, на вызов, на потерю. Каждый поступок был взмахом меча, разрубающим узел проблем, но редко — актом созидания. Они строили свою силу, свою честь, свою территорию, но не строили будущее. Оно приходило к ним как неизбежное следствие, часто горькое и кровавое. И вот теперь, пронеся сквозь пламя памяти знание о всех этих последствиях, он смотрел на мир, который был не реакцией, а выбором. Выбором, который навсегда заткнул глотку этому вечному «если бы». Они не дали ему шанса. Они вернулись и переписали предложение с самого начала, заменив сослагательное наклонение на повелительное. «Исправим». «Спасём». «Не допустим». «Не потеряем». Сано часто задумывался о том, что тяжелее и важнее: яростно сражаться за что-то в пылу мгновения, или же тихо, ежедневно, нести ответственность за то, что уже отвоевано? Первое требует вспышки, героизма, готовности умереть. Второе — куда более изнурительного мужества. Мужества жить. Мужества просыпаться в мире, который больше не требует твоей крови, а требует твоего терпения, твоего внимания, твоего спокойного участия. Иногда ему казалось, что это исправленное настоящее не награда, а высшая, последняя проверка. Проверка на то, достоин ли он не героической гибели, а обыкновенного, мирного счастья. Способен ли он оценить не гром победы, а тишину после битвы. Тишину, в которой слышно, как шелестят листья, как смеётся девушка на соседней улице, как бьётся собственное, наконец-то не ожесточённое сердце. И в центре этой новой, хрупкой вселенной покоя была Эбири. Раньше, в тех других жизнях, она была маяком в его бурю, но далёким, до которого нужно было плыть, преодолевая штормы. Теперь она стала самой землёй под ногами. Той теплой, плотной, пахнущей дождем и жизнью почвой, из которой пьют силу корни, которая держит и не дает упасть, которая одна способна родить из себя на призрачную страсть, а долгое, крепкое дерево совместной судьбы. Не драма, не трагедия, не великая страсть, оплаченная кровью, а просто жизнь. Утренний кофе, случайные поездки, совместная прогулка под размытым закатом, наполненная искренним смехом. Именно это и было самым невероятным чудом из всех, что они совершили. Они превратили эпическую, кровавую сагу о мести и потерях в тихую, неприметную сонату о простом человеческом присутствии. Они отвоевали не бессмертие и не славу. Они отвоевали право на незначительные моменты. На скуку. На лень. На простые разговоры ни о чём. И это — самая большая роскошь после всего пережитого из всех возможных. Его связь с Эбири теперь была лишена надрыва необходимости. Она не была спасательным кругом. Она стала воздухом — тем, чем дышишь, не замечая, но без чего существование невозможно. В её взгляде он больше не искал спасения от своих демонов. Они были усмирены, заперты в клетку памяти. Он искал и находил отражение этого самого мира. Мира, где можно просто быть. Быть рядом. Быть в тишине. Быть защитой, которая не нуждается в постоянной демонстрации силы. В мире всегда царили истины, столь же простые и вечные, как движение светил по небосводу, и столь же сложные для постижения и сокровенные, как тайна человеческой души. Это как знать, что земля вертится вокруг солнца. Сердце бьется в груди. Жизнь неизбежно стремится к смерти, а любовь — к обладанию. Боль отзывается болью. А человек, познавший глубину потери, будет цепляться за обретённое с силой, в тысячу раз превосходящей первый, небрежный захват. И было среди них главное откровение его жизни — Эбири Баджи принадлежит Сано Манджиро, а Сано Манджиро принадлежит Эбири Баджи. Это был не закон, не договор, не притязание. А простой, фундаментальный, как гравитация факт, сохранивший свою силу через распады и миров и смену эпох. Она была точкой, вокруг которой кристаллизовался его хаос; тихой гаванью, к которой его корабль, избитый штормами иных реальностей, прокладывал курс во всех без исключения вселенных. Не в смысле собственности, но в смысле принадлежности глубокой, духовной и взаимной, как принадлежность дыхания — лёгким, а крови — сердцу. Он не пришел к этому выводу через мучительные размышления или долгий анализ чувств. Он не открыл это, подобно ученому, в пыли библиотек или лабораторий. Он узнал это телом, душою, всем своим существом, истерзанным странствиями по коридорам времени и лабиринтам собственной погибели. Это было знание, купленное не поцелуями и признаниями, а кровью, отчаянием и ценою нескольких жизней — своих и чужих. Знание, выжженное в нем, как клеймо на изуродованной плоти. Поэтому то, что для постороннего взгляда выглядело бы игрой чувств, для него являлось глубоким и спокойным знанием, предначертанностью души. Фактом более достоверным, чем биение собственного сердца. Ибо сердце может остановиться, а это — нет. Его чувства к ней — нет. Был тот ясный, знойный час, когда поздний август, ещё не готовый расстаться с летом, ронял в воздух последнее, густое тепло. Час, когда солнце, сместившись с зенита, начинало свой неторопливый путь к закату, но его свет, потеряв полуденную агрессию, всё ещё был ярок, золотист и щедр, заливая всё вокруг медовой, почти осязаемой дымкой. Воздух, плотный и тёплый, словно пропитанный запахом нагретой хвои, спелых плодов и далёкого моря, висел неподвижно, лишь изредка колеблемый ленивым дуновением. Весь мир казался застывшим в прозрачном янтаре этого совершенного, протяжного мгновения. Манджиро Сано стоял у перил набережной, ощущая сквозь тонкую ткань футболки ласковое, почти живое тепло дерева. Его фигура, всё ещё несущая в своих линиях былую, сокрушительную мощь, казалась удивительно спокойной. В его глазах, этих знаменитых, пронзительных глазах, что видели слишком много концов и боли, не было прежней ледяной бури. Была глубина. Та, что появляется у человека, перечитавшего одну и ту же книгу много раз, знающего каждую её строку наизусть, каждую возможную вариацию сюжета, и наконец-то держащего в руках тот единственный, исправленный и завершённый экземпляр. Он видел не просто город, залитый поздним солнцем. Он видел наслоения времён, призрачные тени ушедших миров, наложенные на прочный, сияющий холст настоящего. Рядом, в созвучном молчании, пребывал Такемичи Ханагаки. Между ними не было нужды в словах. Их связывала тишина, куда более красноречивая, чем любая речь; тишина общих катакомб памяти, вырытых в толще не случившегося. Они вдвоём несли в себе целые миры-призраки, параллельные потоки времени, где боль, смерть и отчаяние брали верх. И среди всех тех теневых миров, главным, самым острым призраком для Манджиро была не его собственная гибель, нет. Её он встречал не раз, с разным выражением лица — то со страхом, то с вызовом, то с облегчением. А неизменный факт разъединения. Расстояние, которое не могла измерить никакая география, а лишь пустота в груди. Расстояние между ним и ней. Мысли его текли широко и плавно, как воды реки Сумида в час отлива. Он думал о том, что связь их была подобна невидимой нити, протянутой через все вариации судьбы. Не громкой, не декларируемой, но абсолютной. В тех сломанных мирах она проявлялась в странном спокойствии, которое находило на него в её присутствии, даже мимолётном. В ярости, которая в нём кипела, когда ей грозила опасность. Куда более слепой и беспощадной, чем в битвах за «Тосву». В том, как её смех, звонкий и чуть хрипловатый, мог рассеять мрак в его голове лучше любых слов. Она была компасом, стрелка которого всегда, при любых бурях и потрясениях, неизменно дрожала, но все равно указывала верный путь. Память об их первом поцелуе была выжжена в его душе. Это было не под романтичным дождём, не после признаний в любви. Это случилось в самый разгар ссоры, когда она смотрела на него с такой злостью, какой он в ней никогда раньше не видел. Она кричала, что устала, что не понимает, чего он хочет, что между ними ничего нет и, наверное, уже не будет. И в голосе её было столько боли, что он вдруг отчётливо понял: она не просто злится. Она боится. Боится, что он её отпустит. Тогда он спокойно, почти равнодушно согласился с ее желанием поставить точку. Помнит, как она замерла. В её тёмно-зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на испуг — не ожидала, что он согласится так легко. Не ожидала, что он не станет спорить, не станет удерживать. Внутри у неё что-то оборвалось, он видел это. И в тот же миг, прежде чем она успела сказать что-то ещё, прежде чем она успела спрятать эту боль за очередным злым словом, он шагнул к ней. Тогда он решил, что если и ставить точку, то только ради того, чтоб начать что-то новое. Она не успела ответить. Он не дал. Он поцеловал её — впервые за всё время, не спрашивая, не оставляя себе пути к отступлению. И в этом поцелуе не было ни злости, ни горечи, ни той тяжести, что копилась между ними так долго. Она не оттолкнула его. Её руки, только что сжатые в кулаки, медленно разжались, а потом вцепились в его рубашку. Крепко, почти отчаянно, будто он мог исчезнуть, если она не удержит. А теперь… Теперь мир был выверен, как сложное уравнение, наконец-то решённое. Углы были сглажены, острые лезвия судьбы вложены в ножны. Здесь не нужно было спасать отцов от невидимых болезней или возвращать из-за океанов. Здесь нужно было просто жить. И в этом отлаженном, спокойном мире их связь из подспудной, тихой реки вышла на поверхность, превратившись в ясное, неоспоримое русло. Она была в каждом его взгляде, в его молчаливом присутствии где-то рядом, в той силе, которую она, сама того не ведая, давала ему просто тем, что была. Была жива, была счастлива, была где-то тут, в пределах досягаемости. Вместе с Такемичи, своим немым братом по исправленному времени, он наблюдал, как по улице, залитой этим прощальным, нежным светом, шла Эбири. Рядом с ней, жестикулируя и заливаясь своим знаменитым, громким смехом, шагал Казутора Ханемия. Это зрелище тоже было частью новой гармонии. В прошлых, тёмных вариациях Казутора был ходячей раной, отравленным, одиноким зверем, чья привязанность к Эбири в иных реальностях принимала уродливые, болезненные формы. Теперь же, исцелённый от тех ран, что когда-то свели его с ума, он был просто… собой. Беззаботным, нагловатым, неугомонным бабником. Его флирт с Эбири был лёгким, как дуновение ветра, лишённым тени той мрачной одержимости. Это была просто игра солнца на воде — яркая, мимолётная и неглубокая. Майки смотрел на это без единой искры ревности, лишь с тихим, внутренним пониманием. Он видел разницу. Видел, как все встало на свои места. Их связь далеко не в обладании. И не в громких словах. Она — в тишине, которая между ними не бывает пустой. В знании, что где бы она ни была, что бы ни делала, она — его точка равновесия. И он — её защита, даже если она в этой защите не нуждается в данный миг. Она всегда была его не потому, что он её завоевал, а потому, что иного просто не может быть. Ни в одной из вселенных. Такемичи смотрел, как Эбири смеялась чему-то, сказанному Казуторой, отмахивалась от него веером сложенной школьной газеты. Как он что-то увлечено рассказывал, наклоняясь к ней чуть ближе, чем следовало. Солнце, цепляясь за её волосы, зажигало в них медные искры. Она ещё не увидела Сано, стоящего в тени деревьев. Но он-то видел её. Видел живой, окончательный и бесповоротный результат всей их борьбы. Он наблюдал. Не глазами восемнадцатилетнего юноши, пылающего ревностью, а взглядом, отягощенным памятью многих лет и многих судеб. Видел, как его друг с обычной для него беспечной грацией и сияющей улыбкой, пытался обнять Эбири. Видел, как она смеялась — свободно, без той затаенной горечи и усталости, что навсегда поселились в ее глазах в иной, несостоявшейся жизни. Она отталкивала Казутору, но в этом жесте не было отторжения, лишь легкая, дружеская снисходительность. И от этого зрелища в душе Майки не поднималось ни волнения, ни гнева. Лишь глубокая, почти философская уверенность в тщетности происходящего, подобная той, что испытывает взрослый, глядя на детскую попытку ухватить солнечный зайчик. Манджиро не спешил рушить ту идиллию. Он снова давал мгновению — моменту перед встречей, моменту совершенного, выстраданного покоя — растянуться. Потому что впереди была не просто вечерняя прогулка. Впереди была целая жизнь. Такемичи посмотрел на Майки, потом на Казутору, потом снова на Майки. — Ты ожидал этого? — спросил он негромко. — Что придется побороться? Майки медленно выдохнул. Он не сразу ответил, давая вопросу просочиться сквозь слои своего необыкновенного знания. Бороться? Слово казалось теперь таким малым, почти жалким. Он прошел через войны, которые перекраивали реальность. Он сражался с демонами, что носили его собственное лицо. Он терял все, чтобы обрести шанс начать сначала. То, что происходило сейчас, на этом мирном школьном дворе, залитом солнцем, было не борьбой. Это было напоминание. Необходимая, хотя и слегка утомительная, формальность. Ритуал, подтверждающий давно установленный порядок вещей. Он смотрел на Эбири, на то, как она поправляет волосы, слушая очередную шутку Казуторы, и в глазах его не было ни тревоги, ни ревности. Только спокойная уверенность человека, который уже видел все возможные варианты этого сюжета. — Догадывался. — И тебя это не беспокоит? Майки усмехнулся. Значило это, что вопрос задан скорее для успокоения чужой совести, чем из настоящего беспокойства. — Немного. Такемичи помолчал, обдумывая. Потом вздохнул — тем особым вздохом человека, который тоже знал цену этому спокойствию. — Мы столько прошли, — сказал он тихо. — Столько переписали. Так что… в погоне за счастьем — не смей падать духом. Он повернулся к Майки и посмотрел ему прямо в глаза — серьёзно, по-дружески, без тени той обычной своей неуверенности. В черных глазах Манджиро мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное. Он перевёл взгляд на Эбири. Та в этот момент тоже смотрела на него — через плечо Казуторы, украдкой, но так откровенно, что сомнений не оставалось. Он не упадёт. С ней точно никогда. Парень встал. Движение его было неторопливым, исполненным внутренней, неспешной силы. Он отряхнул несуществующую пыль с колен, будто сбрасывая с себя последние тени нерешительности. И пошел. Не ускоряя шага, не меняя выражения лица, он направился к ним — к Эбири и Казуторе, — как полководец, идущий занять давно подготовленную и бесспорно свою позицию. Диалог, долетевший до него, был предсказуем. Казутора, с пылом неофита, говорил о дружбе как основе прочных отношений. — С дружбы вообще-то начинаются самые крепкие отношения, ты подумай об этом. Эбири закатила глаза. — Я не фанатка полигамных отношений. Так что беги, тебя уже заждались. — Кто? Майки подошел в самый момент, когда жизнь, в лице завибрировавшего телефона, наглядно демонстрировала всю шаткость построений его друга. Истина в виде сообщения от другой девушки предстала перед ними во всей своей некрасивой наготе. — Она, например, — произнес Майки, и кивнул на экран его телефона. Два слова его прозвучали тише гула двора, но с весомость гири. Мир, казалось, на мгновение замер, а затем плавно, без сучка и задоринки, вернулся на предназначенные ему рельсы. Казутора отступил, смущенный и разоблаченный. И тогда Майки, не произнося больше ни слова, совершил то, что было для него естественным, как вдох и выдох. Он наклонился и положил свой подбородок на плечо Эбири. Не как вызов, не как демонстрацию. А как факт. Как утверждение простейшей истины: вот он, а вот она, и между ними нет места ни для чьей другой тени. Майки чувствовал под своей щекой тонкую ткань ее рубашки, тепло ее кожи, мгновенную напряженность, сменившуюся странной, трепетной податливостью. Он слышал, как участилось ее дыхание, как забилось где-то в глубине, под костью, ее сердце — тот самый неутомимый мотор, что годами поддерживал в нем жизнь даже в самых темных безднах. Его тишина. Его буря. Его гавань. Его свет. Его радость. Его единственная неопровержимая реальность. Его любовь. И всё это он не говорил ей вслух. Он вообще редко говорил такие слова. Но он передавал их каждой клеткой своего тела, каждым взглядом, каждым движением, когда оказывался рядом. Это было не то, что можно объяснить словами. Это было как ток, который проходил между ними, невидимый, но такой сильный, что его чувствовали все, кто оказывался поблизости. Когда она входила в комнату, его плечи расслаблялись — это видел каждый, но никто не мог сказать, почему. Когда она смеялась, уголки его губ поднимались чуть раньше, чем он успевал это заметить. Когда она смотрела на него, воздух между ними становился плотнее, тяжелее, будто пространство сжималось, не в силах вместить столько невысказанного. Это замечали все. Друзья переглядывались, когда он, сам того не осознавая, поворачивался к ней всем корпусом, когда она говорила. Такемичи усмехался в сторону, видя, как Майки тянется к ней через весь стол, даже не прикасаясь. Прохожие на улице оборачивались, чувствуя эту странную, почти болезненную напряжённость между двумя людьми, которые даже не смотрели друг на друга. Но сейчас больше всех это чувствовал Казутора. Он стоял рядом с ней ещё минуту назад, что-то говорил, улыбался, наклонялся — и вдруг ощутил это. Как будто его просто выключили из уравнения. Как будто между ним и Эбири выросла стена, а точнее — встал кто-то третий, хотя Майки тогда еще даже не подошёл. Он просто смотрел. И этого оказалось достаточно. Казутора перевёл взгляд с Эбири на Майки, потом обратно, и на его лице появилось то самое выражение, которое бывает у человека, который понял, что играл не в той лиге. Он не обиделся. Он не расстроился. Он просто вдруг отчётливо осознал: то, что происходит между этими двумя, не имеет к нему никакого отношения. И никогда не имело. — Ладно, — сказал он, и в голосе его не было обычной шутливости. — Я, пожалуй, пойду. Он не стал ждать ответа. Он развернулся и пошёл прочь, на ходу доставая телефон, чтобы написать той, кто действительно ждала его. И в его походке не было поражения — было облегчение. Потому что даже он, вечно легкомысленный, вечно ни к чему не привязанный, понял: то, что он видел, не стоило трогать. Это было слишком настоящее. Слишком большое. Слишком их. А Майки и Эбири остались стоять друг напротив друга, и между ними не было слов, но было всё. — Прокатимся кое-куда? Она уже начала привыкать к тому, что он водит её в такие места, о которых она раньше даже не слышала. Байк мягко затормозил у края лесной дороги, и Майки заглушил двигатель. Тишина, которая наступила следом, была такой густой, что звенела в ушах. Она сняла шлем и огляделась. Озеро лежало перед ними, спокойное и чистое, как зеркало. Вода была такой прозрачной, что на мелководье можно было разглядеть каждый камушек на дне. Вода отражала небо — такое же спокойное, без единого облачка, и от этого казалось, что они стоят на краю мира, где нет ничего, кроме этого леса, этой воды и них двоих. Где-то вдалеке, у дальнего берега, вода падала с небольшого уступа — негромко, почти ласково, создавая тот самый уютный шум, который не режет слух, а наоборот, успокаивает, настраивает на что-то глубокое, сокровенное. — Красиво, — выдохнула она, и это слово было таким маленьким, таким ничтожным по сравнению с тем, что она чувствовала. — Ага, — ответил он просто, и она услышала в его голосе что-то новое — расслабленное, почти домашнее. Он слез с байка, потянулся, разминая спину после долгой дороги, и она невольно задержала взгляд на том, как под его футболкой двигаются мышцы. Она уже давно перестала себе врать: она смотрела на него. Всегда. Каждый раз, когда он оказывался рядом. Она ловила себя на том, что её взгляд сам скользит по его плечам, по его рукам, по его шее, по тому, как он держится — легко, свободно, как человек, который чувствует себя в своём теле так же уверенно, как в собственной коже. Майки отошёл к краю воды, нагнулся, потрогал рукой. — Холодная, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая усмешка, которую она знала так хорошо. — Самое то. — Для чего? — спросила она, ещё не понимая. Он повернулся к ней, и в его глазах блеснуло что-то озорное, почти мальчишеское — то, что она видела только тогда, когда он был по-настоящему счастлив. — Искупаться, — сказал он, и прежде чем она успела ответить, стянул футболку через голову. Эбири замерла. Она видела его без футболки и раньше — мельком, когда он переодевался после тренировки, когда они ездили на пляж компанией. Но сейчас было что-то другое. Сейчас они были одни. Сейчас никто не отвлекал. И сейчас она позволила себе смотреть. Его тело было не таким, как у тех парней с обложек, — не пересушенным, не накачанным до неестественности. Оно было настоящим. Широкие плечи, узкие бёдра, плоский живот, на котором при каждом движении проступали очертания крепких мышц. Кожа светлая, чуть блестит на солнце. И эти две линии, что сходились книзу, обозначая границу между прессом и тем, что начиналось за ремнём джинсов, от которых у неё перехватывало дыхание каждый раз, когда она ловила себя на том, что смотрит туда. Она смотрела. И не могла отвести взгляд. Чувствовала, как её щёки заливает жаром, но ей было всё равно. Потому что вместе с этим жаром в ней поднималось что-то другое — то, что она пыталась заглушить все эти месяцы, то, что просыпалось каждый раз, когда он оказывался слишком близко, когда его рука касалась её спины, когда он наклонялся к её уху, чтобы что-то сказать. Она хотела его. Не просто быть рядом, не просто слышать его голос, не просто знать, что он есть. Она хотела прикоснуться к нему. Провести пальцами по его плечам, по его груди, по этому животу, где мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Она хотела наклониться и поцеловать каждый кубик, каждый мускул, каждый сантиметр его тела, который она так долго рассматривала издалека. Она хотела чувствовать его под своими губами, под своими пальцами, под своей кожей.***
Лето сменялось осенью, осень — зимой, зима — новой весной. Они ссорились, мирились, смеялись, молчали вместе. Он уходил в свои гонки, она — в свои чертежи и проекты. Так прошло семь лет. Семь лет, за которые они успели прожить несколько жизней — одну за другой, не спрашивая у времени разрешения. Когда ей исполнилось двадцать, её взяли стажёром в небольшое архитектурное бюро. Она приносила кофе, чертила чужие эскизы, ездила на объекты с рулеткой и блокнотом. Её не замечали, но она смотрела, отмечала, запоминала, училась. Через два года она уже вела собственные проекты — небольшие, но важные. Частные дома за городом, интерьеры ресторанов, однажды — детский сад в новом районе. Признаться, на практике работа оказалось не такой, о которой она мечтала в детстве. Тогда она рисовала замки и мосты, города, которые сами вырастали из земли. Теперь она чертила вентиляционные шахты и считала нагрузки на перекрытия. Но даже так… было в этом что-то настоящее, твёрдое. То, что она создавала руками, оставалось стоять на земле. Люди жили в этих домах, дети играли в этом саду. И это, наверное, было важнее замков. Однако к двадцати трём годам она начала чувствовать, как что-то идёт не так. Проекты стали однотипными, заказчики — требовательными и неблагодарными. В коллективе, когда она начинала, было тепло. А теперь — новые лица, новые амбиции. Директор, старик с вечно уставшими глазами, её ценил, но почти не замечал. Коллеги — женщины постарше — смотрели на неё с тихой завистью и скрытой неприязнью. Она была моложе, талантливее, и у неё был жених, который каждый день забирал ее с работы и смотрел на неё так, что любая из них отдала бы десять лет жизни за один такой взгляд. Баджи не понимала, в какой момент перестала получать удовольствие от работы. Просто однажды утром проснулась, посмотрела в потолок и поняла, что никуда идти не хочет. А на работу тем более. Но пошла. Потому что надо. Потому что поздно менять. Потому что кто её возьмёт в двадцать три без какого-либо другого опыта? А тот опыт, который есть, уже не казался ей достаточным. Она ошиблась дверью. Выбрала не ту дорогу. И теперь шла по ней, как по болоту — всё глубже, всё тяжелее, уже по колено, по пояс, по шею. А рядом не было никого, кто мог бы вытащить. Кроме него. Майки к тому времени стал тем, кого показывают по телевизору. Его путь был ровнее, чем её, — или ей только так казалось. Он всегда знал, чего хочет. С детства — байки, скорость, ветер в лицо. В восемнадцать — любительские гонки, победы, которые практически никто не замечал. А в двадцать — первый контракт, первый спонсор, первая лицензия FIA, которая открывала ему дорогу в большой спорт. К двадцати двум — подиумы, пресса, болельщики, которые держали плакаты с его именем на японском и английском. Он выступал за Японию. На его шлеме был красный круг — солнце на белом фоне, как на флаге. Рядом — несколько стикеров спонсоров, логотип энергетика, амбассадором которого он является, пара японских иероглифов. На гоночном комбинезоне был вышит извивающийся дракон. Похожий на те, что рисовали на старых свитках. Иероглифы над ним складывались в словосочетание «Чёрный дракон» — дань уважения старшему брату, который когда-то носил то же имя. Журналисты называли его «Токийский смерч» — за манеру вести гонку агрессивно, рискованно, красиво. За то, что соперники будто разлетались в стороны, когда он шел на обгон. Его боялись. Его уважали. А зрители любили. Он попадал в аварии. Около трех раз за семь лет — если считать серьёзные, с вылетом, с больницей. Первый раз — на тренировке, отказали тормоза. Второй — в Индонезии, соперник выжимал его с трассы, казалось, хотел не просто убрать его с трассы, а ликвидировать полностью. Помнится, в разбирательстве этого дела варились долго. Большие деньги, большие политики, большие страны. Та еще морока. Третий — в Европе, на той самой трассе, где у него пройдёт пробный заезд сегодня. Тогда, два года назад, он перевернулся, сломал руку и три ребра, неделю лежал в клинике, не мог дышать без оксигенотерапии. Эбири прилетела так быстро, как могла. Сидела у его кровати, держала за руку, плакала. А он улыбался и говорил, что всё нормально. Он живой. Она ненавидела его гонки. Ненавидела, когда он уезжал. Ненавидела, когда смотрел в камеру с этой своей уверенной улыбкой и комментировал свой заезд — как будто жизнь была игрой, а не войной, где проигрывают навсегда. Ненавидела, когда он возвращался с синяками и шрамами. И целовать эти синяки, зная, что он снова уедет. Ненавидела себя за то, что не может радоваться за него. Ненавидела эгоистичную, мелочную, чёрную часть своей души, которая хотела, чтобы он бросил всё, остался дома, работал в автомастерской или продавал байки, но был рядом. Живой. Целый. Она никогда не говорила ему этого вслух. Почти никогда. Но он чувствовал. Он всегда чувствовал. И это отравляло их последние месяцы — негромкими ссорами на кухне, долгими паузами в разговорах по телефону, вечерами, когда они молчали в одной комнате, но были в разных мирах. И сейчас он снова в Европе. Соревнования, на которые он готовился полгода. Трасса, где он должен был доказать, что он лучший. Её телевизор был включён. Она сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на него — красивого, от чего-то чужого, недосягаемого. На экране стояла девушка-журналист — светлые волосы, пухлые губы, светлые глаза, белая улыбка, идеальный английский. Она что-то спрашивала про шины, про погоду, про стратегию. Он отвечал — коротко, по-деловому, иногда усмехаясь. — Манджиро, у вас огромное количество поклонников по всему миру. И, конечно, поклонниц. Я вокруг да около ходить не буду, а спрошу прямо; многие хотят знать — свободно ли ваше сердце? Эбири замерла. Пальцы впились в колени. С чего вдруг такое волнение? Майки посмотрел в камеру. На его лице заиграла ухмылка, которая всегда выводила её из себя. Кольцо на его пальце — белое золото, простое, без камней — блестело в свете софитов. А другое похожее кольцо лежало на журнальном столике в их гостиной. Перед Эбири. Потому что она сняла его в очередной ссоре — тем утром, перед его отъездом, бросила на стекло со звоном. Он посмотрел на неё, молча поднял, положил обратно и ушёл. Она не надела его до сих пор. Сано медленно поднял левую руку перед камерой, показывая кольцо на безымянном пальце. Белое золото блеснуло под светом софитов. — Моя любовь, к сожалению, осталась в Японии, — сказал он, и голос его стал мягче, теплее, почти невесомым. — Но победу в этой гонке я посвячу ей. Девушка улыбнулась. — Вы так уверены в своей победе? Он поправил в руках шлем. Провёл пальцем по забралу, будто гладил живое. — Не знаю, как объяснить. Но когда я думаю о ней — я не могу проиграть. Просто не имею права. Он говорил о победе и смотрел на шлем так, будто держал в руках не кусок пластика и карбона, а целый мир. В его глазах горел тот самый огонь, который она так любила и так боялась. Огонь, который делал его живым. Эбири закатила глаза — машинально, по привычке. Он серьезно сейчас на такую широкую аудиторию решил говорить о своих чувствах? Но уголки губ дрогнули, и она не смогла сдержать улыбку. Маленькую, почти незаметную. Гаденыш. Самый натуральный. Как всегда — всё в шоколаде, все взгляды прикованы к нему, а он стоит с этим своим дурацким шлемом и говорит о любви на весь мир. И она сидит здесь, в пустой квартире, в старых шортах, с немытой головой, и смотрит на него, как дура. Потом она перевела взгляд на кольцо, лежащее на столике. Тоже белое золото. Простое, изящное, с мелкими камушками. Они выбрали их вместе, потому что оба не любили пафос. Хотя, о пафосе ее кольца можно и поспорить. Внутри была гравировка: «Вечность». На его — такая же. Каждое утро она надевала его, чувствуя, как тонкий ободок согревается от её пальца. Или это оно согревало ее? Каждое утро он касался губами этого кольца перед тем, как уйти. А сегодня утром она бросила его на стекло. Она взяла кольцо, покрутила в пальцах. Оно было тяжёлым — не металлом, а тем, что за ним стояло. Семь лет. Семь лет, которые он посвятил ей. Семь лет, в которые он ни разу не усомнился в их правильности. Семь лет, в которых она ни разу не усомнилась в нем. Ты эгоистка, Эбири Баджи. Да. Самая настоящая. Это осознание, которое пришло само, без приглашения. Как луч солнца в тёмную комнату. Ты не звал его, но он пришёл, и вдруг ты видишь всё — пыль на полках, грязную чашку на столе, старые носки под кроватью. И себя — настоящую, без прикрас. Свою эгоистичную сущность, за которую он никогда не посмел осудить ее. Эбири требовала от него того, чего не могла дать себе. Чтобы он бросил гонки? Но это единственное, кроме неё, что заставляло его чувствовать себя живым. Единственное, ради чего он просыпался по утрам с горящими глазами. Отдушина, смысл, страсть — всё, чем она не могла стать, потому что она была другим. Она была домом. А гонки были его дополнением. Его крышей. Его ветром. Его способом дышать и выражаться. А она что? Она хотела, чтобы он отказался от всего этого? Слушал её жалобы. Поддерживал, понимал, не осуждал. Но он и так делал всё это. Всегда. Когда она приходила уставшая — он массировал ей спину. Когда она плакала в подушку — он обнимал. Когда она говорила, что ненавидит свою работу — он предлагал уволиться, найти новую, начать сначала. Когда она говорила, что поздно, он смеялся и говорил, что поздно — это сожалеть о том, чего не сделал. Он всегда поддерживал её. Всегда. А она? Баджи не давала ему ничего, кроме навязанного чувства вины. Она смотрела на его победы и думала не о том, как она гордится им, а просто молила у всевышнего, чтоб он не разбился. Она смотрела на его улыбку и думала «какой же ты красивый, когда счастлив». Но ее раздражало то, что таким счастливым делает его не она. Эбири завидовала ему. По-детски, глупо, стыдно. Завидовала тому, что он нашёл своё. То, что заставляло его гореть. А она не нашла. И теперь злилась на весь мир. И на него. За то, что он не злится вместе с ней, а живёт, радуется, побеждает. Она устало выдохнула. На работе завал. Проекты, с которыми ей никто не собирается помогать, коллеги, которые обсуждают её за спиной — её возраст, её жениха, её успехи. Она устала. Выгорела. Поняла, что ошиблась с профессией, может быть, на втором курсе. Но посчитала, что уже поздно что-то менять. А теперь тем более. Кто она без этого? Никто. Пустое место. Девушка гонщика, которая не смогла состояться сама. И она срывалась на нём. На том единственном человеке, который заслуживал только хорошего. Как он терпит это? Как он вообще смотрит на неё? Как не развернулся и не ушёл? Она снова посмотрела на экран. Там уже начиналась гонка — двигатели заревели, камеры показали трассу, его машину с японским флагом. Он надел шлем, и последнее, что она увидела перед тем, как забрало опустилось — его глаза. Чёрные, спокойные, уверенные. Глаза человека, который знает, зачем он здесь. Девушка снова посмотрела на кольцо в своей руке. Золото блеснуло в свете торшера. Медленно, почти невесомо, она надела его на палец. Кольцо легло на место — как будто всегда там было. Тёплое, родное, и такое правильное. И вдруг, как будто что-то щёлкнуло в голове, она вспомнила одно свое желание. Одно-единственное, которое загадала много лет назад. Баджи закрыла глаза, и воспоминания унесли ее в свой омут, накрыв с головой. Тот Новый год был особенным. Не потому, что случилось что-то необычное — нет, всё было как всегда. Компания, шум, беготня по магазинам в поисках последних подарков, вечные споры о том, кто что принесёт на стол. Но было в этом декабрьском воздухе что-то такое, от чего сердце замирало. Может быть, снег, который в Токио выпадал редко и всегда казался чудом. А может быть, он. Они договорились встретиться у храма, как делали уже третий год подряд. Эбири готовилась к этому вечеру с особым трепетом — сама не зная почему. Долго крутилась перед зеркалом, перебирая варианты. Остановилась на тёмно-синем кимоно с серебристыми журавлями — не слишком нарядном, но и не будничном. Рукава мягко струились при каждом движении, широкий пояс оби затянут туго, так, что дышать было трудно, но красиво. Волосы она собрала в высокий пучок, закрепив шпильками с крошечными хрустальными каплями. Когда она посмотрела на себя в зеркало, то на мгновение не узнала. Девушка в отражении была взрослой, серьёзной, почти чужой. Она вышла в прихожую, обула дзори и почувствовала, как холод от деревянной подошвы пробирается сквозь обувь. Глубоко вдохнула — и шагнула в зиму. На улице падал снег. Крупный, мягкий, совсем не похожий на тот противный колючий дождь, который шёл всю неделю. Он ложился на плечи, на волосы, на ресницы, и Эбири вдруг подумала, что это хорошая примета. Когда она подошла к храму, компания уже собралась. Казутора — в длинном тёмном пальто, с вечно растрёпанной чёлкой — что-то рассказывал Такемичи, активно жестикулируя. Эмма, в прекрасной юкате цвета персика, смеялась, прикрывая рот ладонью. Изана рядом с ней — с непривычной улыбкой, которая появлялась, когда он смотрел на младшую сестру. А потом она увидела его. Он стоял чуть поодаль, под фонарём, и снег падал на его плечи, таял в волосах, оседал на ресницах. Он изменился. За последние полгода вытянулся так, что теперь возвышался над ней почти на голову. Он больше не был тем мальчишкой-коротышкой, которого все дразнили в шестнадцать. Теперь он был взрослым. Высоким. Широкоплечим. И она смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Он состриг легендарный хвост, который носила всю свою юность. Теперь волосы — всё ещё длинные, но не ниже ушей — лежали мягкими прядями, открывая шею и скулы, которых она раньше почти не видела. И цвет вернулся к своему родному — чёрному. От блонда, к которому она привыкла, к которому прижималась щекой, который пах свежей выпечкой и ветром, — ничего не осталось. Ей стало грустно от этой мысли. И одновременно — тепло. Потому что перед тем, как сесть в кресло парикмахера, он долго советовался с ней. Сейчас, под фонарём, он заметил её взгляд. Усмехнулся. Сделал шаг навстречу, остановился. Посмотрел на неё — сверху вниз, потому что теперь всегда смотрел сверху вниз, — и вдруг спросил: — Ты что, перестала расти? Она замерла. Потом медленно перевела взгляд на его макушку, потом на свои ноги, потом снова на него. — Я выросла на два сантиметра за два года. Это достижение, между прочим. — Сто шестьдесят два? — он приподнял бровь. — Сто шестьдесят два, — подтвердила она, скрестив руки на груди. Он наклонил голову, разглядывая её так, будто видел впервые. — А я сто семьдесят восемь. — Ты врешь, — сказала она. — Померим? — он сделал ещё шаг, и теперь они стояли так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Она хотела сказать что-то едкое, но вдруг поняла, что не может. Потому что смотреть на него снизу вверх было странно. И приятно. На него в принципе просто смотреть — одно удовольствие. — Я в маму, — сказала она вместо этого. — Кейске — в отца. А я в маму. Он улыбнулся, и в его чёрных глазах заплясали искорки. — Ты правда похожа на маму. — Это комплимент? — Это факт, — он пожал плечами. — А комплимент — это то, что ты красивая, даже когда смотришь на меня снизу вверх с таким злым лицом. Особенно в этом кимоно. Она закатила глаза и отвернулась, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Но спрятать улыбку не смогла. Компания завалилась домой к Майки уже за полночь. Они успели и в храм сходить, и моти съесть, и согреться горячим амадзакэ. Теперь, когда часы приближались к двенадцати, все потянулись в тёплый дом Сано. Эбири скинула дзори в прихожей, прошла в комнату Шиничиро — ту, которую тот уступил для общего сбора, — и переоделась. Кимоно аккуратно повесила на плечики, убрала шпильки из волос, распустила пучок. Волосы упали на плечи — и она вдруг подумала, что так даже лучше. Легче. Свободнее. Она посмотрела в зеркало. Короткое каре, которое она сделала вчера вечером, было ей к лицу. Подвижное, живое, оно обрамляло скулы, открывало шею, делало её взгляд чуть острее, чуть взрослее. Она ещё не привыкла к себе новой. Когда она проходила мимо витрин, её останавливала тень в стекле — девушка с короткими волосами, которая казалась незнакомкой. Сегодня, в толстовке и мягких домашних штанах, она чувствовала себя собой. Настоящей. Без кимоно, без причёски, без макияжа. Она вышла в общую комнату. Майки сидел на подушке у низкого стола, вертел в руках телефон. Увидел её. Замер. Она видела, как его взгляд скользнул по её лицу, по волосам, по тому, как она заправила прядь за ухо. Его чёрные глаза потемнели — не от злости, а от чего-то другого, от того, что она не умела называть, но всегда узнавала. — Нравится? — спросила она, коснувшись кончиков волос. Он не ответил. Только смотрел. Долго, молча, так, что ей стало неловко. — Майки? Он моргнул. Усмехнулся. — Иди сюда, — сказал он, и голос его был чуть хриплым, чуть сбивчивым. Она подошла. Села рядом с ним. Он протянул руку, коснулся её волос — осторожно, как будто боялся сломать. — Тебе идёт, — сказал он тихо. — Очень. Она улыбнулась, чувствуя, как тепло его пальцев разливается по коже. — Правда? — Правда. Он убрал руку, но взгляд не отвёл. — Ты выглядишь… более взрослой, что ли. — Ты тоже, — ответила она. — Я думала, тебе не понравится. — Даже если ты щас побреешься налысо, — сказал он с усмешкой, — я и это выдержу. Она рассмеялась, толкнула его плечом. Он не упал, только покачнулся, и это напомнило ей, насколько он стал сильнее, тяжелее, взрослее. Когда часы пробили полночь, они вышли на улицу. После того, как все фейерверки отгремели, на улице уже не было толпы. Почти все разошлись по домам. Остались только самые близкие: Такемичи, Хината, Дракен, Казутора, Эмма с Шиничиро и другие. Но даже они не задержались на улице. Забежали домой, досматривая новогодние передачи и фильмы. А они остались. Вдвоём. Снег всё ещё падал — мелкий, редкий, почти невесомый. Где-то вдалеке взрывались последние фейерверки — запоздавшие, одинокие, красивые. Небо над Токио было чистым, звёздным, и луна висела низко, почти касаясь крыш. — Загадывай желание, — сказал он, обнимая её сзади. Его руки легли на её талию — уверенно, спокойно, как будто всегда там были. Он притянул её к себе, и она почувствовала его дыхание на своей макушке, тепло его тела сквозь толстую ткань пальто. Она закрыла глаза. «Хочу остаться в этих отношениях на всю жизнь», — подумала она. Загадала для себя, для вселенной, для снега, который медленно падал на её ресницы. После чего коротко кивнула. А он усмехнулся. — Моя девочка, — сказал он тихо, почти шёпотом. Она замерла. Он никогда не называл её так. Никогда в этой жизни. Но что-то внутри неё дрогнуло, как будто отзвук чего-то далёкого, забытого, но очень родного. Она повернулась к нему — так, чтобы видеть его лицо. В его глазах было спокойствие. И что-то ещё. Что-то, чего она не могла объяснить. Будто он уже говорил эти слова раньше. Будто они уже жили эту жизнь, только по-другому. — Что? — спросил он, и в голосе его звучала лёгкая усмешка. — Повторить? Она кивнула. Не могла сказать ничего. — Моя девочка, — повторил он, и в этот раз слова прозвучали ещё мягче, ещё теплее. — Моя. Она выдохнула — шумно, с облегчением. Это было то самое. То, чего она не знала, но ждала всю жизнь. Дурацкое, маленькое слово, которое вдруг стало целым миром. — Твоя очередь загадывать, — произнесла она, когда смогла говорить. — Уже, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что у неё защемило сердце. — Хочу чтобы твоё желание сбылось. Она хотела сказать что-то — что он дурак, что так — вслух— нельзя. Что он должен загадывать для себя. Но не смогла. Потому что поняла: он уже загадал. Давно. И не на один Новый год. Он смотрел на неё сверху вниз, и она видела, как снег тает на его ресницах, как лунный свет падает на его лицо, как его чёрные глаза отражают всё небо целиком. — Я люблю тебя, Майки, — сказала она просто и тихо. Так, как говорят о том, в чём уверены на сто процентов. Манджиро не ответил. Он поцеловал её — крепко, настойчиво, с тем самым оттенком отчаяния, который всегда был между ними. Обнял так, что затрещали рёбра. И она поняла: он не отпустит. Ни в этой жизни. Ни в следующей. Они связаны. И она знала это так же верно, как то, что снег — белый, а небо — высоко. Их желания сбудутся. Она знала. Потому что они уже сбывались. Она открыла глаза. Снегопад закончился. Они вернулись в комнату, когда все уже разошлись. Луна висела низко, и в тишине было слышно, как тикают часы на стене. Майки закрыл дверь. Эбири стояла у окна, спиной к нему, и не знала, куда деть руки. — Эби, — позвал он тихо. Она обернулась. Парень смотрел на неё так, как не смотрел никогда — или смотрел, но она не замечала. В чёрных глазах не было привычной усмешки. Было что-то другое. Тяжёлое, горячее, невысказанное. Он подошёл. Взял её лицо в ладони. Провёл большими пальцами по скулам, по губам — медленно, как будто запоминая. — Можно? — спросил он, и голос его сел. — С каких пор ты спрашиваешь? Но вместо ответа он снова повторил свой вопрос, будто сейчас это особенно важно. Она кивнула. Не могла говорить. Сано поцеловал её — не так, как раньше. Не быстро, не украдкой. Глубоко, неторопливо, как будто пил что-то, чего ждал целую вечность. Его руки скользнули с её лица на шею, с шеи на плечи, с плеч на талию, притягивая ближе. Она запустила пальцы в его волосы — короткие, мягкие, ещё влажные после душа — и почувствовала, как он выдохнул ей в губы. Они двигались к кровати медленно, не отрываясь друг от друга. Он опустил её на покрывало и замер — навис сверху, опираясь на локти, и смотрел. Долго. Внимательно. Так, что ей стало жарко под этим взглядом. — Ты уверена? — спросил он. — Да, — сказала она. И улыбнулась, чтобы он не волновался. Парень мягко улыбнулся в ответ и поцеловал её снова. Дальше всё было… как в тумане? Нет. Туман сюда не подойдет. Она будто побывала в облаках. Или как в очень чётком, приятном, отрывистом сне, где каждое касание отпечатывалось на коже огнём. И просыпаться не хотелось. Его руки — везде. На её талии, на бёдрах, на рёбрах, на ключицах. Они снимали одежду — сначала его толстовку, потом её футболку, его штаны, её джинсы. Неспешно, почти лениво, как будто у них была вечность. Она помнила, как её спина коснулась прохладной простыни, как он накрыл её собой — горячий, тяжёлый, живой. Как его губы прошли по её шее, задержались на ключицах, спустились ниже, заставив выгнуться и забыть, как дышать. Она помнила его дыхание — хриплое, сбивчивое, прямо у её уха. Помнила свои стоны, которые сдерживать было все сложнее и сложнее. Его пальцы, переплетённые с её, прижатые к подушке. Его имя, которое она прошептала в темноту — негромко, почти беззвучно, но он услышал. А потом стало тихо. Очень тихо. Только их дыхание, только шорох простыней, только стук двух сердец, которые наконец, после стольких лет, стольких жизней, стольких бегств и возвращений, бились в унисон. Она не помнила, когда уснула. Помнила только, что он обнимал её, прижимал к себе, и ей было тепло, спокойно, правильно. Та ночь многое поменяла. Но утром, когда она открыла глаза и увидела его спящее лицо в полумраке, ей показалось, что на самом то деле ничего не изменилось. Они всё те же. Он — тот же Майки. Она — та же Эби. Просто теперь между ними не было никаких стен. Они стали близки не только на духовном уровне. И даже дышать стало легче. Из воспоминаний ее вернуло уведомление от него. Спрашивает, чем она занята. Он из машины не успел выйти, а уже пишет ей. Сколько дней его не было? Шесть? Семь? Она потеряла счёт. Каждое утро начиналось с пустой половины кровати, каждый вечер заканчивался тишиной, в которой не хватало его дыхания. По ощущениям — вечность. Целая жизнь, прожитая без него. Эбири еще раз посмотрела на кольцо. Потом на экран телефона. В чате с ним отобразилась надпись «печатает». Mikey неделя почти прошла, может уже поговорим нормально? И вдруг её словно током ударило. Она не хочет обсуждать с ним их отношения вот так. По телефону. Не хочет смотреть на его победу через экран. Не хочет сидеть на этом диване, в этой тишине, когда он там — живой, настоящий, горящий. Она хочет видеть его. Вживую. Слышать рёв моторов не из динамиков телевизора. Чувствовать запах бензина и разогретого асфальта. Видеть, как он снимает шлем, и ловить его взгляд сразу после финиша. Она вскочила с дивана, на ходу натягивая джинсы, хватая куртку, роясь в телефоне в поисках билетов, попутно закидывая вещи в небольшой чемодан. Из Токио в Монако. Больше двадцати часов с пересадками. Но она успевает. Гонка послезавтра. Она успевает. Пальцы летали по экрану, сердце колотилось где-то в горле. Билет. Один билет. Обратный она купит потом. Джекпот! Последнее место. Кто-то сдал билет за час до неё. Она выкупила, не глядя на цену. Потому что сейчас было не до денег. Через три с половиной часа она сидела в самолёте, пристёгнутая ремнём, и смотрела, как за иллюминатором тает японская земля. В салоне было шумно. Где-то сзади плакал ребёнок — надрывно, устало, так, что его мать, кажется, сама была готова разреветься. Эбири поймала себя на мысли, что ещё неделю назад этот звук раздражал бы её. Сегодня — нет. Сегодня она смотрела на ребёнка и думала о том, как странно устроена жизнь. Этот маленький человек кричит, потому что не может иначе. Хотя еще пять минут назад смеялся. Видимо малышу сильно заложило уши. Баджи сама вечно боролась с этой неприятной болью. А потом её взгляд упал на пару через проход. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и мужчина что-то тихо говорил женщине, а она смеялась — тихо, счастливо, запрокидывая голову. Они не были молоды — лет сорок, наверное. Но смотрели друг на друга так, будто только что встретились. Или будто прожили вместе целую вечность и ни секунды не пожалели. Эбири отвернулась к окну. За иллюминатором уже была темнота. Она так и не написала ему. Ни слова. Честно говоря, у нее в этой суете просто не хватило времени. Только Дракена попросила встретить его, если у него будет возможность. Тот, конечно же, не отказал. Он не выдаст ее. Дракен умел хранить секреты. Особенно такие. Монако встретило её солнцем и ветром с моря. Она вышла из здания аэропорта, щурясь от яркого света, и сразу увидела его — высокого, в кожаной куртке, с вечно серьёзным лицом. Дракен. Он стоял у арендованной машины и смотрел на неё с той спокойной улыбкой, которая означала, что он очень рад ее тут видеть. И что она приняла правильное решение. — Прилетела, — сказал он вместо приветствия. — Прилетела, — ответила она, и они обнялись — по-родственному, крепко, как не видевшиеся родственники, хотя прошло всего пару недель. — Не скажешь ему? — спросил Дракен, открывая перед ней дверь. — Пока не. — Зря. Он был бы рад. Со вчерашнего дня хмурый ходит. Я даже догадываюсь из-за кого. Она зажмурила лицо, но ничего не ответила. Села в машину, пристегнулась и достала телефон, думая, есть ли смысл сейчас писать ему что-то? Трасса была огромной. Трибуны гудели, флаги развевались на ветру, запах горячей резины и бензина ударил в нос, как только они поднялись на ярус. Сано все никак не мог понять, куда вдруг пропал его друг. Его механик! Он сидел в кокпите, натягивал перчатки, и внутри всё кипело. Не из-за гонки. Из-за пропавшего друга. И из-за неё. Он знал, что она дуется. Знал, что последние дни они существовали в режиме: утро — кофе без разговоров; вечер — каждый в своём телефоне. Знал, что виноват сам — уехал, не дождавшись, когда она успокоится. Но он не мог ждать. Гонка не ждёт. Контракты не ждут. А она — ждала. И молчала. Сегодня утром он попробовал ещё раз. «Доброе утро». Без ответа. Позвонил — абонент вне зоны доступа. Выключен. Он убрал телефон в карман комбинезона и выругался сквозь зубы. Дракен исчез. Полчаса назад был — настраивал машину, проверял подвеску, подкручивал что-то, и вдруг — нет. Сказал кому-то, что отойдёт, и пропал. Телефон не берёт. Сообщения не читает. Майки хотел разозлиться, но не мог. Что-то подсказывало ему — не время. Не сейчас. Он выдохнул, поправил ремни, проверил зеркала. Собрался. Внутри — привычная пустота, которую он научился включать перед стартом. Никаких эмоций. Только трасса, только скорость, только победа. Иначе нельзя. Но переживания, словно паразиты, заполняющие организм, не давали сосредоточиться. Где она? Что делает? Почему молчит? Почему телефон выключен? Она злится настолько, что не хочет слышать его голос? Или с ней что-то случилось? Редко, очень редко, но в голову закрадывалась эта мысль — и он отгонял её, потому что думать о плохом перед гонкой — верный способ разбиться. Он завёл двигатель. Пока проверяет, все ли в порядке. Рёв мотора заглушил голоса, музыку, шум трибун. Мир сузился до лобового стекла, до кнопок на руле, до показателей на панели. Все в норме. И тут телефон завибрировал. Он хотел проигнорировать. Нельзя отвлекаться. Но пальцы сами вытащили его из кармана. Одно сообщение. От неё. моя Эби я в тебя верю <3 Он прочитал один раз. Второй. Третий. Гул в ушах стих. Плечи опустились. В груди разлилось что-то тёплое, липкое, от чего расхотелось кого-то убивать. Особенного запаханного Рюгуджи, который будто бы сам на себе перевез Баджи из Токио в Монако. Он посмотрел на экран, на эти четыре слова, на её имя сверху — и усмехнулся. — Ты где был!? — Отлить бегал. — В соседний регион? Дракен слегка напрягся. Но ничего не ответил. Он уже успел провести её на место — не в общую зону, а в вип-ложу, почти у самой трассы. Отсюда было видно всё. Стартовую решётку, пит-лейн, повороты, где решалась судьба гонок. И его машину — белую, с красным кругом на капоте и иероглифами того же цвета. На дверях красовался черный дракон. Сано вышел на главную трассу, и воздух ударил в лицо — горячий, сухой, пропитанный бензином и резиной. Трибуны гудели, флаги трепетали на ветру, комментаторы что-то кричали по-английски, но он не слушал. Он шёл к машине, поправляя перчатки на ходу, и внутри была только пустота. Он что-то говорил Дракену по рации. Баджи видела его сосредоточенную позу. И сердце её забилось так, что она почти не слышала рёва моторов. Он уже собирался сесть за руль, как что-то заставило его поднять голову и оглядеться. Она не знала как он понял. Может быть, Дракен подал знак, может быть, он просто почувствовал. Но он повернул голову. И замер. На трибуне, в третьем ряду, между какими-то людьми с флагами, стояла она. Сначала он подумал — показалось. Усталость, напряжение, бессонная ночь перед гонкой — мало ли что может почудиться. Он моргнул. Отвёл взгляд. Посмотрел снова. Эбири. Графитовая толстовка, короткие каштановые волосы развиваются на ветру, руки сжимают поручень. Она не кричала, не прыгала. Просто медленно помахала, смотря в его глаза. Издалека, сквозь толпу, сквозь шум, сквозь этот безумный день, который превратился в нечто нереальное. Сердце пропустило удар. Майки остановился как вкопанный. Кто-то из механиков окликнул его, но он не слышал. Мир вдруг стал тихим — ни рёва моторов, ни гула трибун, ни голосов. Только она. В темно-серой толстовке. На трибуне. Здесь. Он сделал шаг в её сторону — сам не понимая, куда, зачем бросать машину за минуту до старта. Его рука дёрнулась, чтобы снять шлем, но Дракен вовремя одёрнул его. Нельзя. Не время. Сначала гонка. А она стояла и улыбалась. Робко, чуть виновато, но так, что у него перехватило дыхание. Дура. Дура, которая прилетела за тысячи километров. Которая не сказала ни слова. Которая выключила телефон и заставила его волноваться. А потом написала, что верит в него. Он думал, это просто слова. Просто попытка помириться. А она правда здесь. Прилетела. Он выдохнул — шумно, сбивчиво, не замечая, как механик уже подходит к нему, о чем-то предупреждая. Кивнул — себе, ей, вселенной. Улыбнулся улыбкой, которую никто не видел, потому что её скрывало забрало шлема. И пошёл к машине. На информационном табле появилось предупреждение о том, что до начала прогревочного круга осталось три минуты. Он посмотрел на нее еще раз, и прочитал по губам: «удачи». Глупая, еще не поняла, что она и есть его самая большая удача. Гонка началась. Рокоты моторов заполнили воздух и были такими громкими, что закладывало уши. Машины сорвались с места, и первые секунды Эбири не могла понять, где он — все они были просто цветными пятнами, сливающимися в пеструю ленту. Но потом, когда зрение немного привыкло, она нашла его. Белый корпус, красный круг. Он шёл третьим, потом вторым, потом его обошли, и она вцепилась в поручень так, что побелели костяшки. Баджи совсем не разбиралась в гонках. Не понимала, когда нужен пит-стоп, как работают шины, что такое DRS. Она видела только его. Как он выжимает из машины всё, как идёт в обгон на рискованном повороте, как его толкают, как он возвращает позицию. Как борется. И как заставляет ее сердце сжиматься каждый раз. А может даже останавливать. Трасса жила своей жизнью. В какой-то момент две машины столкнулись за его спиной — облако дыма, осколки пластика, красные флаги. Она ахнула, но его машина проскочила — целая, невредимая. Девушка не помнила, как летело время. Два с половиной часа осталось позади. Она помнила только последний круг. Он шёл вторым. До финиша — трёхсотметровая прямая. Первая машина была впереди, но её пилот ошибся на выходе из поворота, и он — её Майки — рванул в ту самую дыру, туда, где секунду назад никто не мог проехать. Машины шли почти вровень. Потом его нос оказался чуть впереди. Потом — вся машина. Он пересёк финишную черту первым. Трибуны взорвались. В ту секунду Эбири не смогла взять свое тело под контроль. Она не слышала свой голос, но точно знала, что закричала так, что сорвала голос. Прыгала, махала руками, и на глазах у неё были слёзы — счастливые, облегчённые. Сано не остановился в зоне финиша. Он не смотрел на механиков, что выбегали из боксов. Он видел только её. На трибуне. Она прыгала, сжимая поручень, и смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых блестели слёзы. Он нажал на тормоз, развернул машину — на круг почёта ему потребовалось меньше минуты. Он не делал пончики перед камерами, не размахивал флагом. Он просто гнал, срезая повороты, чтобы быстрее оказаться в закрытом парке. Там его встретил Дракен. Пилот отстегнул ремни, скинул с себя шлем, и прыгнул через кокпит, даже не дожидаясь, пока ему протянут руку для помощи. В руках у друга было два пропуска. Он схватил Манджиро за плечо, рванул на себя. — Взвешивание через пять минут. Бегом. Ему второй раз повторять не надо. Он уже летел в нужное место. Не к весам, не к журналистам, не к подиуму. Он спешил к своей женщине. На поздравления отвечал автоматически. Не давал себя задержать. Спустилась ли Эбири? Он не помнил. Знал только, что ее точно пропустили. Может, Дракен договорился с охраной. А может, вселенная наконец-то перестала им мешать. Он вылетел за ворота закрытого парка и увидел ее. Растерянную, заплаканную, но счастливую. Она моментально сделала шаг, одновременно с ним. Даже калитку перепрыгнула, не дождавшись, пока ее откроют, на что один из охранников собирался сделать замечание, но Рюгуджи вовремя махнул рукой ему, говоря, что все нормально. И она упала в его объятия. Парень подхватил её, приподнял, и Баджи обхватила его ногами, не думая, не стесняясь, не боясь. Его руки сжали её так, что все ее рёбра прохрустели несколько раз, но ей было всё равно. Она чувствовала его запах, его сердце, которое колотилось так же сильно, как её. Он был горячим — от гонки, от адреналина, от счастья. И она прижималась к нему, не в силах вымолвить ни слова. — Ты приехала, — сказал он в её волосы, и голос его был хриплым, сбивчивым, чужим. — Ты реально приехала. Она кивнула, уткнувшись ему в плечо, потому что говорить не могла — горло сдавило. — Прости, — выдохнула она наконец, и это слово вырвалось само, без спроса, как будто ждало этого момента целую жизнь. Он чмокнул её в висок — быстро, почти невесомо. И в этот момент раздался голос Кена. — Майки, время. Сано кивнул другу, затем перевел взгляд на Эбири. Ему нужно было бежать. Взвешивание, интервью… Его ждали, а он стоял, уткнувшись лицом в ее шею, и не мог оторваться. Поэтому Эбири сама отстранилась от него. — Иди, я тут подожду. Он кивнул, не веря. Не мог поверить, что она правда здесь, правда прилетела, правда дождалась. Его руки не слушались — не хотели отпускать. Дракен взял его за плечо, почти оторвал от неё. — Давай, давай. После церемонии заберёшь, — сказал он спокойно. — А пока она со мной постоит. Иди. Он сделал шаг назад. Ещё один. Не разрывая зрительного контакта. — Ты будешь на подиуме? — спросил он. Эбири перевела вопросительный взгляд на Дракена. Будто он сейчас решал ее судьбу. Он вздохнул с усталой улыбкой. — Попробуем прорваться. На эти слова Баджи улыбнулась. Робко, виновато. С такой нежностью, от которой у него разрывало сердце. Он улыбнулся в ответ — той улыбкой, которую никто не видел, потому что она была только для неё. И побежал к весам, к прессе, к шампанскому. Чтобы побыстрее всё это закончить и вернуться. К ней. Отель был рядом — белое здание с пальмами у входа и кондиционером, который гудел так, что стены дрожали. Но работники уже спешили исправить это. Он закрыл дверь, прислонился к косяку и посмотрел на неё. Она стояла посреди номера, растерянная, с воспалёнными от слёз глазами, в мятой футболке — толстовку пришлось снять из-за духоты — и джинсах, которые она натягивала на бегу. — Так, — сказал он. — Объясняй. Эбири не совсем поняла, чего он хотел от нее. — Почему слёзы льешь без остановки? Что-то подсказывает, что не из-за моей победы. Она вздохнула, села на край кровати, зачем-то поправила покрывало. — Я не имела права срываться на тебе, — сказала она тихо. — Я вела себя как эгоистка. Как ребёнок. Ты всегда меня поддерживал, а я… я только боялась и требовала. И я не хочу так больше. Я не хочу быть той, кто тянет тебя назад. Не хочу, чтоб ты выбирал между мной и этим, — она оглядела комнату, задерживаясь на его спортивной куртке. — Не хочу заставлять тебя нервничать. Он слушал, не перебивая. Потом шагнул к ней, сел рядом. — Эбири, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным, как будто он говорил о погоде. — Ты никуда меня не тянешь. Ты — единственная причина, по которой я вообще хочу возвращаться с трассы живым. Она посмотрела на него. В его чёрных глазах не было ни упрёка, ни усталости. Только она. — Но я рад, что ты сказала мне об этом. Мне приятно. — Я просто боюсь, — сказала она. — Я не хочу каждый раз переживать за твою жизнь. Это выматывает. Это… — Да не ссы, — он усмехнулся, и в этой усмешке вдруг проступил тот самый мальчишка, которого она знала с детства. — Я живучий, как таракан. Ты не поняла ещё? У меня девять жизней. Она закатила глаза — привычно, по-старому. — Три из которых ты уже просрал, попрошу заметить. Он улыбнулся. Широко, тепло, так, что у неё сердце замерло. И притянул её к себе. — Девятую обещаю хранить, — сказал он тихо, прямо в её волосы. Эбири смотрела на него и не могла насмотреться. На его лицо — чуть уставшее, с тенями под глазами, с морщинкой, которой раньше не было. На его руки — сильные, загрубевшие, но такие нежные, когда они касались её. На его глаза — чёрные, глубокие, в которых она тонула снова и снова, как много лет назад, как в той жизни, которую помнил только он. Она чувствовала себя так, будто вернулась домой после долгого, тяжёлого путешествия. Дом был там, где он. И она не хотела уходить больше никогда. Ее руки потянулись к нему сами — не дожидаясь, пока он сделает первый шаг. Поцеловала его — медленно, нежно, с той благодарностью, которую не могла выразить словами. Он ответил — сначала тихо, потом настойчивее, и его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, падая с ней на постель, медленно стягивая с нее вещи, и мир за окном перестал существовать. Позже, когда они лежали рядом — уставшие, счастливые, переплетённые, — он вдруг сказал: — Мне нужен менеджер, кстати. Она приподняла голову с его плеча, посмотрела недоумённо. — Что? — Менеджер, — повторил он, будто это было очевидно. — Дракен не справляется. Он механик от бога, но в переговорах… сама понимаешь. И реклама, и контракты, и вся эта бюрократия. Он ненавидит это. И я ненавижу. А ты… Она усмехнулась. — Нет, Майки. У меня работа. — Работа, которую ты ненавидишь, — сказал он спокойно. — Работа, из-за которой ты плачешь по ночам, когда думаешь, что я сплю. Я вижу, Баджи. Я всё вижу. Она замолчала. — Давай так, — он перевернулся на бок, чтобы видеть её лицо. — Сейчас мы полетим в Японию. Ты увольняешься, а я даю тебе месяц. Отдыхаешь. Приходишь в себя. А потом ты вливаешься в мою команду. Работаем вместе. Что может быть лучше? Я тоже отпуск возьму. — Ты думаешь, всё так легко? — спросила она, но в голосе её не было злости. Только усталое удивление. — В жизни всё должно быть легко, — сказал он, пожимая плечами. — Зачем что-то усложнять? Она хотела возразить, но он не дал. — И зарплатой не обижу, — добавил он, и в его глазах заплясали те самые чёртики. Она закатила глаза, но внутри всё теплело. — А месяц без работы я на что жить буду? — спросила она, и тут же поняла, как глупо это прозвучало. Он всегда был щедр. Никогда не упрекал в том, как и на что она тратит деньги, которые он ей скидывал. А скидывал он ей отнюдь немало. Он округлил глаза — по-настоящему, с удивлением. — Эби, ты че? Ты думаешь, я не смогу взять полную ответственность за мать моих будущих детей? — он склонил голову набок, рассматривая её. Она похлопала ресницами, не зная, что сказать. Удивлена ли она? Однозначно. Детей они никогда не обсуждали серьезно. А сейчас он выдал такое. И это звучало так естественно. — Что? Думаешь, я несколько жизней бегал за тобой просто так? — Он притянул её к себе, уткнулся носом в её макушку. — Ты моя, Баджи, — сказал он тихо, вдумчиво, как будто зачитывал главный закон вселенной. — Как бы ты ни противилась этому факту. Это всё равно что спорить с тем, что вода мокрая. Бесполезно. Так что увольняйся. Она слушала его, и что-то внутри неё наконец расслабилось. Отпустило. Как будто она всю жизнь носила на плечах тяжёлый рюкзак и вдруг сняла его. Он прав. Как и всегда. Баджи взяла телефон, открыла чат с начальником. Пальцы немного дрожали. Сообщение в духе: Прошу принять моё увольнение по собственному желанию. Спасибо за опыт — было отправлено. Ответ пришёл через минуту. Ее не стали расспрашивать почему и зачем. Ей просто пожелали удачи на новом месте. Этим ей и нравился ее директор. Вот и все. Было так легко. Почему она вечно это откладывала? Девушка посмотрела на Майки. Он уже листал сайты с путевками. — Ну что, — спросил он, не поднимая глаз, — куда полетим? На море? В горы? Я слышал, на Мальдивах сейчас сезон. Она смотрела на него — на его взъерошенные волосы, на его сосредоточенное лицо, на то, как он листает турфирмы на телефоне, будто всю жизнь только этим и занимался. И вдруг ей стало легко. Не потому, что всё решилось. Не потому, что будущее стало понятным. А потому, что он был рядом. И теперь будет всегда. — На Мальдивы, — сказала она. Он поднял голову, посмотрел на неё, улыбнулся. — Договорились. И это было начало новой жизни. Их наконец-то спокойной, счастливой, долгой жизни. Без бегства. Без страха. Без сожалений. Им пришлось потерять себя, чтобы обрести заново. И они обрели. И себя, и друг друга. Навсегда.
Примечания:
я щас как заплачу блин! столько лет с этой историей… честно, это какие-то непередаваемые чувства.
и я конечно же извиняюсь за такую задержку. все было будто против того чтоб я оставляла им счастливый конец. (у меня работа слетала несколько раз). но я не сдалась. в жизни и так много всякого неприятного, надо хоть так отвлекаться и окунаться в мир счастья и любви. но, у меня была готовая зарисовка не с самым счастливым финалом. (и есть). я даже думала сделать два развития, два финала, но чет передумала. но если вдруг кому-то станет интересно, я думаю, что смогу выложить бонусом сюда 🥹
всем, что был рядом все это время, огромнейшая благодарность.
я на сутках, на работе - вырубаюсь но оооочень хочу уже нажать на кнопку завершить! поэтому прошу понять и простить и сильно не осуждать! всех обняла!
И ЖДУ МНЕНИЯ ПО ПОВОДУ ФИНАЛА ПЛИЗИК🥹
