lost myself

И тьма стала ему объявлением

света.

Солнце едва пробивалось сквозь жалюзи их совместной квартиры, выхватывая из полумрака следы совместной жизни: стопку манги на тумбочке Казуторы, замысловатый серебряный браслет Эбири, брошенный на комод, и две пустые чашки от вчерашнего чая. — Че-ерт, — донесся из ванной приглушенный стон Эбири. Казутора, уже одетый в темные брюки и белую свободную рубашку, но еще без пиджака, прислонился к косяку. В его руке дымилась сигарета, хотя она тысячу раз просила его не курить в квартире. — Что, опыта не хватило на создание шедевра? — спросил он, выпуская струйку дыма в сторону. Она обернулась к нему. Ее лицо было искажено маской недовольства. Стрелки были чуть неровными, тени казались ей слишком темными. — Я похожа на енота, который проиграл драку, — проворчала она, тыча пальцем в свое отражение. — Ты обалдел? — будто только что заметила тлеющую сигарету в руках. Он подошел ближе, его глаза, острые и насмешливые, изучили ее работу. — Ты так закричала, что мне пришлось сорваться с балкона, извиняй. И… енот — это сильно сказано. Скорее, на панду, у которого был действительно тяжелый день. Но в стиле хай-фэшн. Она фыркнула, но уголки ее губ дрогнули. Он взял с раковины ватную палочку, смочил ее и, не спрашивая разрешения, аккуратно подправил размазавшуюся стрелку. — Не шевелись, а то сейчас вообще в стиле авангард получится. Она замерла, наблюдая за его сосредоточенным лицом. Его пальцы, обычно такие грубые и уверенные, сейчас были поразительно нежны и точны. — Откуда ты вообще умеешь это делать? — удивилась она. — В тюрьме многому учишься, — парировал он, не отрывая взгляда от ее века. — Одному чуваку я подводил глаза перед вызовом к надзирателю. Для устрашения. Сработало. — Это тот, который геем оказался? — Мхм… — он слишком сосредоточено действовал, вызывая улыбку у девушки. — А я думаю, че тебе так неожиданно начал голубой нравится. Мужчина остановился. Выпрямился и посмотрел на нее как на больную. — Ты че, дура? Мне на тебе нравится голубой. — Ну да, ну да. Продолжай давай. Он закатил глаза со слабой улыбкой, а через минуту отступил на шаг. — Ну? Приемлемо? Она посмотрела в зеркало. Стрелки были идеально ровными. Симметричными. Как у него в характере. Осталось лишь накрасить ресницы. — Сойдет, — кивнула она, стараясь сохранить суровость. — Рад, что соответствовал вашим высоким стандартам, ваше высочество. Потом настал черед платья. Оно было красивым, элегантным, нежно-голубого цвета. Но сидело чуть не так, как ей хотелось. — Я кажусь себе пузатой курицей, — заявила Эбири, вертясь перед зеркалом в спальне. Из-за шелковых складок казалось, что она объелась пельменей. Казутора, застегивая на запястье часы, бросил на нее оценивающий взгляд. — Расслабься ты, — он подошел и помассировал ее плечи. — Ты выглядишь как женщина, которая собирается на бои без правил, а не на свадьбу, — она слегка пихнула его, но он только слабо посмеялся. — Ну вот, уже лучше. — Легко тебе говорить! Ты просто надел черное, и все смотрят на твое вечно хитрожопое лицо, а не на костюм! — Это и есть мой фирменный стиль, — его руки обняли ее за талию, а подбородок уперся в ее макушку. Их отражения встретились в зеркале. — И перестань его дергать. Там все в порядке. Более чем. — Ты просто так говоришь… — Я всегда «просто так» говорю, — перебил. — И я всегда прав, — он повернул ее к себе и поцеловал — быстро, твердо, перекрывая все возражения. — Иди собирайся, а то опоздаем, и Пачин решит, что мы его не уважаем. А я его, в общем-то, уважаю. Иногда. Перед тем, как уйти, он аккуратно провалил ее причёску, задерживаясь на ее пряди. И жест, вроде бы такой простой и незначительный, заставил сердце вновь встрепенуться. Как и тогда. Пять лет назад. Она приезжала к нему в тюрьму каждые две недели на протяжении года. Сначала из чувства долга. Потом из дружбы. А потом… Однажды, поздней осенью, она говорила о чем-то незначительном, а он молча смотрел на нее через толстое стекло, и в его взгляде было не привычное отстранение, а какая-то новая, невыносимая тяжесть. — Эби, — перебил он ее. Голос был хриплым. — Хватит. — Хватит чего? — удивилась она. — Хватит приходить. Хватит смотреть на меня, как на несчастного щенка. Я не щенок. Я убийца твоего брата. И я там, где заслуживаю быть. Ее глаза наполнились слезами. Не от жалости. От ярости. — Ты не убийца, Казутора. Ты идиот. И ты не будешь решать, приходить мне или нет! — А кто будет? Ты? — его усмешка была горькой. — Да, я! — она ударила ладонью по столу. — Потому что ты… потому что ты стал мне нужен. Не как память о Кейске. А как ты. Угрюмый, саркастичный, черствый осел! — все его попытки отдалить от себя Эбири знатно ее задолбали. И очень сильно противоречили его же желаниям. — И я буду приходить, пока тебя не выпустят! А потом… — А потом что? — его голос прозвучал тише. Он придвинулся ближе к стеклу. — А потом я тебя поцелую. Так что готовься. Ханемия замолчал. Воцарилась тишина, нарушаемая только гулким эхом тюремного коридора. Сначала он подумал, что ему послышалось. Но слова ее все еще громко и звонки звучали в его голове. Потому он медленно, почти не веря, улыбнулся. Это была редкая, настоящая улыбка, доходившая до глаз. — Угрожаешь заключенному? Низко, Баджи. — Это не угроза, — вытерла она слезы тыльной стороной ладони. — Это обещание. Общение, которое она сдержала. В день его досрочного освобождения, за которое она билась все эти годы, собирая документы, ходя по инстанциям и доказывая, что семья погибшего не считает его виновным, она ждала его у ворот. Он вышел. Похудевший, бледный, но с тем же несгибаемым стальным взглядом. Он нес в руках тот самый, жалкий полиэтиленовый пакет с вещами. Они стояли и молча смотрели друг на друга. Пять лет. Пять лет она ждала этого момента. — Ну что, — сказала она, делая шаг вперед. — Готов к исполнению обещания? Парень не ответил. Он просто уронил пакет на землю, шагнул к ней, схватил ее за лицо и поцеловал. Это был не нежный, исследующий поцелуй. Это был поцелуй голодного человека. Поцелуй, в котором была вся тоска, вся ярость, вся надежда и вся благодарность. Она ответила ему с той же силой, вцепившись в его поношенную куртку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Когда они наконец оторвались друг от друга, он прижал ее лоб к своему. — Идиотка, — прохрипел он. — Совсем идиотка. Ждала. — А ты думал, я шучу? — ее голос дрожал. — Я всегда думал, что ты шутишь. Но, похоже, мне придется смириться с твоим чувством юмора. Они пошли домой. Не к нему. Не к ней. В дом, где его уже ждали его друзья. Свадьба Пачина была роскошной, но с душой. Зал украшали белые цветы и шары, а в центре стояла гигантская ледяная скульптура — два сцепившихся в поединке дракона, что было очень в духе жениха. Гости пестрили смесью дорогих костюмов и ярких, экстравагантных нарядов — отражение двух миров, в которых вращался Пачин. Музыка была громкой, веселой, и воздух дрожал от смеха и перезвона бокалов. Эбири, отойдя от столика с бокалом шампанского, заметила знакомую группу. И в центре, как всегда, был Такемичи. Его плечи тряслись, а лицо было залито слезами, но на этот раз — от счастья. Дракен, исполинский и невозмутимый, похлопывал его по спине так, что тот чуть не падал. — Ну и история получилась, — глухим басом произнес Дракен, и в его глазах светилась редкая, теплая гордость. — Мы живы. Благодаря тебе, Такемучи. — Ребята… — выдавил из себя Такемичи, всхлипывая и пытаясь вытереть лицо рукавом. Со всех сторон посыпались ответные реплики, полные любви и благодарности. Хината, сияющая, взяла его за руку: — Посмотри на всех. Сколько же судеб ты спас, просто не сдаваясь. Ты удивительный. — Я бы один не справился, — прошептал Такемичи, окидывая взглядом друзей. — Все вы помогали мне. Каждый. Эбири наблюдала за ним, придерживая бокал. Она скептически относилась ко всей этой мистике с путешествиями во времени, но глядя на него — на его искренние, детские слезы, на язык тела, выражавший чистое, ничем не замутненное счастье, — она не могла не умиляться. Он был тем самым якорем, который удержал их всех от гибели. И сейчас, спустя годы, он наконец-то вернулся из своего «прошлого» в настоящее, поняв свою ценность. — О чем тут говорим? — раздался сзади саркастичный голос. Эбири обернулась и встретилась взглядом с Казуторой. Он стоял, засунув руки в карманы брюк. — О том, как сильно мы все тебя любим, — парировала Эбири, поднимая бокал. — Ага, так сильно, что Такемучи аж заплакал от умиления, — добавил Чифую, стоявший рядом, и закатил глаза с такой театральностью, что Эбири прыснула куда-то в сторону. Казутора передразнил их, скорчив уморительно-сладкое лицо: — Ну какие вы юмористы, — потом его взгляд снова стал колючим. — Выглядите, как идиоты. Ладно он, Эби. Но ты то… — Ой, отвали. В этот момент в их компанию залетел жених. Пачин, уже изрядно выпивший, с разлету врезался в их круг, обняв за шеи и Такемичи, и Дракена. — Э-э-э! Вы че тут веселитесь!? И без меня! — заорал он, сияя во всю свою ослепительную улыбку. — Я тут звезда главная, напомнить!? Общий смех прокатился по группе. Дракен отстранил его с отеческой снисходительностью. — Дурень. Главная звезда тут невеста. Успокойся. Пачин, отдышавшись, гордо оглядел сначала свою женщину, а потом своих друзей. Затем приказал всем выйти на танцпол и зажечь, как в последний раз. Хаяшида унаследовал бизнес родителей. Он уверен, что они строят будущее Японии. На деле он — лицо компании, отвечающее за связи с общественностью, в то время как Пеян (кто бы мог подумать!) — мозг и исполнительный директор, который и тащит на себе все операционное управление. Он решил, что за Харуки кто-то должен следить. Чтоб ему больше не приходили глупые идеи купить очередной заброшенный склад на окраине города под «перспективный лофт». Мицуя — начинающий модельер. Его бренд «LuMa» только набирает обороты. Но это со слов самого Такаши. Друзья его же считают, что он сильно скромничает — его авангардные коллекции, вдохновленные уличной культурой, уже вызвали ажиотаж в модных кругах Токио. Хаккай и Юзуха работают вместе. Он стал востребованной моделью, специализируясь на спортивной одежде и брутальном стиле. Юзуха, его менеджер, следила, чтоб его «брутальность» не переходила в «нахальство» на съемках. У братьев Кавата своя раменная. Недавно стало известно, что они расширяются и открывают еще одну, в другом районе. Чифую открыл зоомагазин. Не без помощи Казуторы. Последний ему хорошо помог со всякими документами. Магазин стал местной достопримечательностью благодаря нестандартному подходу и тому, что Чифую мог часами рассказывать о характере каждого хомяка. У Казуторы свой Фитнес-зал. Для него это место, где учат не качаться, а выживать. Открытый полгода назад, он быстро стал популярным благодаря суровым, но эффективным тренировкам и отсутствию пафоса. Идея пришла ему в тюрьме, где он понял ценность дисциплины и физической формы. У Инупи с Дракеном магазин байков и запчастей. И мастерская. «Black Dragon custom». Эбири открыла свою кофейню. И никогда не думала, что ей так это будет нравится. Каяне же работает в сфере красоты. Они с Мицуей все еще вместе. И по их глазам можно было прочесть их любовь, растущую каждый день. Эбири, наблюдая, за всеми друзьями испытывала такую радость, которую простыми словами описать было нельзя. Затем ее взгляд переключился на Чифую, который что-то яростно шептал на ухо Казуторе, а тот отвечал едва заметной усмешкой. Не выдержав, вздохнула с преувеличенным умилением: — Боже мой, вы просто невыносимо милые вместе. Пора и вам начать готовиться к собственной свадьбе. Казутора тут же парировал, не моргнув глазом: — Ревнуешь? Не бойся, ты у нас на главных ролях в качестве почетного свидетеля. — Да, — подхватил Чифую, подмигивая ей. — Ты будешь держать мое кольцо. Только не потеряй, оно дорогое. — А кольцо Казуторы будет из веревки, сделанной в тюрьме, для ностальгии, — добавила Эбири, не сдаваясь. — Для аутентичности, — кивнул Казутора с полной серьезностью. Затем задержал взгляд на Мацуно. — Пососемся? — его руки потянулись к другу, но тот лишь с улыбкой отмахнулся. — Пошёл ты, придурок. Казутора повернулся к Эбири с выражением лица: «Как так!? Че за дела?». — Любимая, меня отшили. Я возвращаюсь. — Пошёл ты, придурок. — Да вы обалдели. Чифую с Баджи переглянулись и показали Ханемии средний палец. Это была их динамика — тупые, иногда гейские шутки, из-за которых они первое время готовы были убить Эбири, но всегда с чувством меры, под которыми скрывалась глубокая, нерушимая дружба. В этой странной троице они нашли свое уникальное равновесие между сарказмом, поддержкой и тем странным пониманием, которое рождается только у людей, прошедших через ад и обратно. Когда Пачин, сияя, целовал свою невесту, Эбири невольно улыбнулась. Казутора же выглядел скучающим, но его рука лежала на колене Эбири, и его большой палец время от времени проводил по ее коже успокаивающими кругами. — Сентиментальная дурочка, — буркнул Казутора, замечая ее мокрые глаза. — А ты бесчувственный урод, — парировала она, не глядя на него. — Зато честный, — он повернулся к ней, и в его глазах, в этих вечно язвительных глазах, она увидела то, что он показывал только ей. Глубину. Преданность. Любовь. Которую он до сих пор выражал через сарказм и редкие моменты стопроцентной, обнаженной нежности. Она взяла его руку и переплела свои пальцы с его. Так они и просидели до конца церемонии — двое бывших разбитых, нашедших в этом сумасшедшем мире свое странное, саркастичное и абсолютно идеальное друг для друга счастье. Спустя несколько дней им всем пришло одинаковое уведомление. Парк, который десять лет назад был их дикой, необузданной территорией, теперь облагородили. Асфальтированные дорожки сменили грунтовые тропинки, появились аккуратные лавочки и фонари. Но старый клен, их свидетель, стоял все так же, могучий и чуть более потрепанный временем. Его листья, багряные и золотые, тихо шумели на ветру, словно приветствуя старых гостей. Они собрались почти все. Повзрослевшие, одетые не в школьную форму, а в повседневную взрослую одежду. Хаккай сдержал слово и напомнил всем. Не хватало только одного. Самого важного. — Подождем, — тихо, но твердо сказал Такемичи, его взгляд был полон непоколебимой, хоть и наивной веры. — Он обещал. И они ждали. Сначала шутили, вспоминали былые дни. Потом разговоры стали тише. Эбири прислонилась к стволу клена, ее сердце колотилось в странном, тревожном ритме. Что, если он правда придет? Что она увидит в его глазах? Безумного лидера «Бонтена» или того восемнадцатилетнего парнишку, который когда-то переворачивал весь ее мир одним лишь взглядом? Ей было страшно от обеих перспектив. Появление первого разрушило бы последние крохи ее светлых воспоминаний. Появление второго… оно разорвало бы ее сердце на части, потому что напомнило бы обо всем, что они потеряли. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как надежда и ужас борются внутри нее. Но час сменялся другим, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грустные тона, а его все не было. Надежда таяла, как последний снег, оставляя после себя горький осадок. — Бессердечный ублюдок, — сдавленно произнес Пеян, ломая тягостное молчание. — Все эти десять лет ни слуху ни духу. И сейчас не пришел. — Хватит ждать, — Дракен решительно шагнул к заветному месту и начал копать землю руками. Остальные молча последовали его примеру. Вскоре металлическая коробка, покрытая ржавчиной, была извлечена на свет. Вскрыв ее, они погрузились в море воспоминаний. Каждый взял свой конверт. Пеян, читая свое наивное, но искреннее письмо к Пачину, не сдержал скупой мужской слезы. Как и сам Хаяшида. Не говоря ни слова, просто обнял его за плечи, и в этом жесте была вся их многолетняя дружба. Дракен развернул свой листок. Его письмо было спокойным, как он сам. — «…и не забывай никогда: у тебя есть Эмма». Сердце у Эбири екнуло. Фотография основателей «Тосвы» и его фотография с Эммой, где она сияла своей ангельской улыбкой, открыла старую рану. Эммы не стало через полтора года после того, как она впала в кому. Это случилось прямо перед Новым годом, и огни праздника казались им тогда кощунственными. Но боль сейчас была не острой, а тихой, смиренной. Эбири помнила ее не больной и хрупкой, а сияющей, доброй, самой светлой частью ее юности. Предательская слеза скатилась по ее щеке. Тут же сзади ее обняли тонкие, но сильные руки. Это была Каяне. Она была рядом, когда Эмма уходила, и сейчас, как тогда, молча делила с ней эту тихую грусть. Эбири мягко улыбнулась, касаясь ее руки в знак благодарности. Когда очередь дошла до Эбири, она взяла свой конверт и отошла в сторону, заранее попросив, не читать вслух. Все, конечно, поняли ее. Пальцы ее чуть дрожали, когда она разворачивала пожелтевший листок. Ее шестнадцатилетнее «я» смотрело на нее с этих строк. «Себе, 26-летней. Привет из весны. Если ты это читаешь, значит, сбылось мое самое большое, детское и наивное, но искреннее желание. Значит, мы все собрались. Все эти люди, которые сейчас для меня — целый мир. Надеюсь, мы все еще общаемся, не потеряли связь и по-прежнему важны друг для друга. Это было бы настоящее чудо. Сейчас вокруг все цветет, но в моем сердце до сих пор лежит осенний холод. Та осень забрала папу, а потом... потом и Кейске. До сих пор не верится, что его нет. До сих пор больно дышать, когда вспоминаю его улыбку. Мама старается держаться, но я вижу, как она плачет, когда думает, что я не слышу. Остались только мы с ней. И вы. Майки... мой Майки. Он сейчас со мной. Он — моя опора, мое солнце, которое пытается растопить лед внутри. Надеюсь, что через 10 лет вы все так же вместе. Что он сдержал свое слово и всегда защищал тебя. Надеюсь, ты смотришь на него и чувствуешь то же безумное счастье, что и я сейчас. Люби его, Эби. Люби его за нас обеих. Эмма... она в больнице. Мы все молимся за нее. Я верю, что к тому времени, как ты это прочтешь, она уже давно проснулась, смеется и строит всем планы. Скажи ей, что я... что мы все ее очень ждали. И... Казутора. Он в тюрьме. До сих пор не могу произнести это имя без кома в горле. Он был лучшим другом моего брата. И он... виновен. И не виновен. Кейске перед смертью прошептал мне: «Прости его». И я пытаюсь. Я не знаю, получилось ли у меня к твоим 26 годам. Но я очень стараюсь. Потому что ненавидеть его — это предать последнюю волю брата. А жалеть его — предать саму себя. Надеюсь, ты нашла в себе силы поставить в этом точку. Какую бы она ни была. Я надеюсь, что ты стала сильнее. Что ты не сломалась под грузом этих потерь. Что наша мама счастлива. И что наша большая, шумная, разбитная компания все так же собирается вместе, чтобы посмеяться и поссориться, как в старые добрые дни. Цените это. Цените каждую секунду. Потому что я сейчас, в шестнадцать, уже знаю, как все может измениться в один миг. Твоя 16-летняя Эбири, которая изо всех сил верит в то, что наше будущее будет светлым.» Она не сдержала тихих слез. Эти строки вернули ей ту боль, ту хрупкость и ту отчаянную надежду, с которой она жила тогда. Это было письмо девочки, которая потеряла почти все, но цеплялась за оставшихся людей, как за спасательный круг, и верила в чудо простой дружбы. Казутора, видя, как она вытирает щеку, подошел. — Надо же, какой я была красноречивой в шестнадцать. — Можно? — спросил он. Его голос был нежнее обычного. — Тебе не понравится, — предупредила она, зная, что писала его десять лет назад, полная любви к Майки. Казутора лишь пожал плечами, дав ей понять, что это не имеет значения. Тогда она молча протянула ему письмо. Он читал медленно, и Баджи видела, как сжимаются его челюсти, когда он дошел до строк о Кейске и о нем. Он проживал эту боль заново, так же, как и она. Когда он дочитал, он поднял на нее взгляд. — Ты смогла простить его? — тихо спросил он, и в его глазах читалась та же старая, неизбывная вина. Она посмотрела на него — на того самого мальчишку, сломленного горем и чувством вины, который стал мужчиной, за которого она была готова бороться. — Смогла, — она улыбнулась ему сквозь слезы и, поднявшись на цыпочки, нежно поцеловала его в губы. В этом поцелуе было прощение, принятие и обещание будущего. — Это что было? — он удивился, но его руки сами обняли ее за талию. — Просто так, — выдохнула она, прижимаясь лбом к его груди. — Просто потому, что ты здесь. И потому, что мое детское желание сбылось. Мы все здесь. Потом она достала из коробки кулон — железного человека, которого Казутора подарил ей еще до тюрьмы, в те редкие моменты, когда они общались как друзья. Взамен на ее кулон с Бэтменом. — Ты его хранила? — он удивлено смотрел на вещицу. — Ага. Выкидывать было грех. Старк бы не одобрил. Казутора усмехнулся и на этот раз сам поцеловал в уголок губ девушку. Не отпуская из своих объятий, подталкивал ее к остальным друзьям. — Хоть он и не пришел, может, посмотрим его письмо? — предложил Дракен. Такемичи развернул конверт, и его голос, сначала дрожащий, креп с каждой строчкой, наполняя тишину под старым кленом. «Всем идиотам, которые это читают. Если вы собрались, значит, я скорее всего с вами. А если нет… что ж, тогда читайте без меня. Чем же я занимаюсь спустя 10 лет? Даже представить не могу. Наверное, что-то крутое и опасное, ха-ха. А вот вы… Думаю, у вас все серьезно. Мицуя. Если ты все еще идешь по пути, связанным с модой (а я не сомневаюсь), то у тебя уже наверняка есть свой бренд. И он чертовски крутой. Ты всегда это чувствовал. Хаккай. Ты так сильно любишь Мицую, что, скорее всего, вертишься рядом. Может, ты его главный муза или даже модель. А может, у вас вообще совместный проект. В любом случае, Мицуя, не давай ему слишком зазнаваться. Пачин. Ты точно пошёл по стопам бати. Стал уважаемым человеком, в дорогих костюмах. Даже странно это представлять. Пеян, ты, конечно, ему помогаешь. Как же без этого. Следи, чтобы этот дурак не разорил семейное дело в первый же месяц. Ты — его мозг. Всегда был. (Я понимаю, это даже звучит смешно, но согласитесь… Па мало одного мозга. А своего тем более). Улыбашка, жопой чую ты занимаешься чем-то опасным. Ты же безбашенный. Но я почти не волнуюсь. Потому что знаю, Злюка — ты рядом с ним. Вы как Инь и Ян. Где один, там и второй. Кенчик. У тебя тут и выбора-то нет — только мастерская байков. Твои руки созданы для этого. И твое сердце тоже. Это дело всей твоей жизни, я это знал еще тогда. Чифую. Уверен, ты все так же хмуришься и думаешь о Баджи каждый день. Надеюсь, ты нашел способ быть счастливым, несмотря ни на что. Или хотя бы перестал так сильно винить себя. Казутора. Думаю, как только ты вышел, ты ринулся в ночные клубы, чтобы «наверстать упущенное» и цеплять девчонок. Такемучи. Я убью тебя, если ты не сделаешь счастливой Хинату! У тебя нет права ее разочаровать. Береги ее. Эбири. Моя Эби. Я надеюсь, я за эти 10 лет хоть раз сказал тебе, как сильно тебя люблю? Я же не такой дебил, чтобы забывать об этом? Но если вдруг я такой… то знай. Конечно, я тебя люблю. Ты — самое светлое, что было в моей жизни. И я знаю, что ты меня тоже любишь. Хотя еще и не сказала мне это. Упрямая тупица. Где бы мы ни были. Я смотрю на нашу компанию и думаю — вы же настоящие идиоты. Каждый из вас. (Кроме Эби! Она просто сейчас так убийственно смотрит на меня, будто видит, что я пишу. Че же ты там строчишь так?) Но самые лучшие. Знаете, я свернул «Тосву» не только ради тебя, Такемучи. Ради всех. Чтобы вы повзрослели, нашли себя и не цеплялись за призраков прошлого. Чтобы вы искали то, что для вас по-настоящему ценно. Возможно, мы больше не встретимся. Возможно, наши дороги разошлись слишком далеко. Но я надеюсь, вы понимаете? Как бы далеко мы ни были, мы связаны. Всегда.» Тишина, повисшая после этих слов, была густой и значимой. Письмо было настолько живым, таким точным и пронзительным, что, казалось, он стоял здесь, рядом, и говорил это все своим упрямым, немного насмешливым тоном. — Да, — тихо, но четко сказал Пеян, ломая молчание. — Мы далеко, но связаны. И я уверен, он сейчас думает о нас. Где бы он ни был. — В этом и есть взросление, походу, — заключил Улыбашка, смотря куда-то вдаль, на огни города. — Не в том, чтобы быть всегда вместе, а в том, чтобы знать, что связь никуда не делась, — дополнил Хаккай. В этих словах была горькая правда. Майки, даже предчувствуя свою тьму, оставил им не боль разлуки, а уверенность в этой невидимой, но нерушимой связи. Да, он был далеко. Но светлая часть его, та, что писала это письмо, всегда была и будет с ними. Да, он был далеко. Погруженный во тьму, которую сам и выбрал. Но в этот момент, где-то в глубине души, та светлая часть, та, что писала это письмо, что когда-то была Манджиро Сано, вспоминала своих друзей. Всегда была и будет с ними. Он писал это, уже предчувствуя свой уход, и это было его прощанием. Его способом сказать: «Я помню. Я люблю вас. Но мой путь иной». Такемичи подошел к Эбири и протянул еще один, совсем маленький конверт. — Для тебя. Подумал, что его не стоит читать вслух. Эбири кивнула и поблагодарила. Казутора остался рядом, и она почувствовала его спокойное, твердое присутствие. В нем не было и тени ревности. Он понимал, что ее прошлое с Майки — часть ее, и относился к этому с уважением, без болезненного собственничества. Она вскрыла конверт. «Эби, К тому моменту, как ты это прочтешь, ты, наверное, уже все поняла. Прости, что не смог сделать тебя счастливой. Не смог быть тем, кто нужен тебе рядом. Моя дорога ведет в темноту, а твоя — к свету. Я всегда это знал. И я знаю, что ты смогла простить его. И я знаю, что из всех тебя сделает счастливой именно он. Поэтому, пусть это и больно, я прошу — не думай обо мне. Живи своей жизнью. Полной и счастливой. Это правда то, чего я хочу больше всего. Эй, Казутора, знаю, что ты сейчас скорее всего стоишь сзади и все читаешь. Обидишь ее — и тебе конец. Из всех я могу доверить ее только тебе. Постарайся не облажаться и не заставляй меня жалеть. Будьте счастливы. Оба. — Твой когда-то Майки» Они стояли, пораженные. Казалось, он не просто угадал будущее, а увидел его, как на ладони. Он знал, что Эбири простит Казутору. Знал, что они окажутся вместе. И, словно настоящий стратег, даже из прошлого смог передать эстафету, выбрав для нее самого достойного, по его мнению, человека. Эбири чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Это было не просто прозорливость. Это было прощание. Он писал это письмо, уже зная, что уйдет, и старался обустроить их жизнь без него, дать им свое благословение. В его словах не было ревности или горечи, только спокойная, почти отцовская забота и желание видеть ее счастливой. И в этом была вся его трагедия. Казутора первым нарушил молчание. Он фыркнул, но в его глазах не было насмешки, а лишь странное, тяжелое уважение. — Черт. Даже отсюда, из прошлого, умудряется мне угрожать. Типичный Майки. Его слова сняли всеобщее напряжение. Кто-то тихо рассмеялся, кто-то выдохнул. Эбири посмотрела на Казутору и увидела в его взгляде то же понимание, что и у нее. Они оба видели в этих строках не соперника, а старого друга, который, даже сбившись с пути, пытался о них позаботиться. Она взяла его за руку, переплетя пальцы. Ее ладонь нашла в его крепкой хватке опору. — Пора, — тихо сказала она. Один за другим, с капсулой времени в руках и грузом прочитанных писем в сердце, они начали расходиться. Закат уже давно угас, сменившись ранними вечерними сумерками. Фонари в облагороженном парке зажглись, отбрасывая длинные тени. Они уходили не как группа несчастных подростков, оплакивающих прошлое, а как взрослые люди, несущие в себе и светлую память, и боль утрат, и благодарность за те десять лет, что у них были. Они были связаны. Как и писал Майки. И эта связь была прочнее любого расстояния, времени и даже смерти. И только когда компания вышла из парка, все вспомнили, что не дали шанса прочесть Такемичи его письмо. Бедолаге пришлось зачитывать его в одиночестве. А под старым кленом, на только что закопанном месте, лежал крошечный, никому не заметный камушек, который Эбири положила туда перед уходом. Тихий знак. И прошлому, и будущему. И тому, кто был где-то далеко, но чье письмо навсегда останется в их сердцах. Вечер был тихим, почти идиллическим. Готовить Баджи совсем не хотелось, поэтому это дело на себя взял Ханемия. Они ужинали на кухне, доедая приготовленную им невероятно вкусную пасту, когда Эбири, отодвинув тарелку, негромко спросила: — О чем ты говорил с Такемичи вчера? Казутора не поднял глаз, сосредоточенно доедая последнюю вилку. — Обычное. О старых временах. О том, какой Пачин идиот. — Не ври мне, — ее голос оставался тихим, но в нем появилась сталь. — Я видела ваши лица. Это было серьезно. Он тяжело вздохнул, отодвинул тарелку и наконец посмотрел на нее. — Эби, не надо. — Надо. Говори. Он видел, что она не отступит. Потому сдался. — Мы хотим найти Майки. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Эбири замерла, ее лицо стало маской неверия, а затем вспыхнуло яростью. Если бы она в этот момент ела или пила — точно бы поперхнулась. — Вам заняться нечем больше? — ее голос сорвался на крик. — Или жить надоело?! Её чувства были настоящим коктейлем из чистого, животного страха и старой, незаживающей боли. Да, она когда-то любила Майки безумно, той всепоглощающей любовью подростка. Но тому мальчику было восемнадцать. Сейчас ему почти тридцать. И последние десять лет он был не человеком, а воплощением тьмы, мифом, которым пугали детей. «Бонтен». Она давно смирилась с этой потерей, как смиряются со смертью. Она похоронила его в своем сердце и построила новую жизнь. И теперь эти двое идиотов собирались всколыхнуть ее могилу? В глубине души, под толщей страха и гнева, шевельнулось что-то теплое и предательское — та самая связь, которую ничто не могло разорвать. Но она тут же задавила это в зародыше. Это уже не был ее Майки. Это было чудовище, которое могло уничтожить всех, кого она сейчас любила. — Он другой человек! — кричала она, вскакивая. — Он опасный психопат, Казутора! Его разыскивает пол-Токио, а вторую половину он уже купил! Да че там Токио. По всему миру разыскивается. — Нам просто нужно поговорить! — парировал он, тоже поднимаясь. — Нет! Если тебя так вдохновили его письма, то напомню; это было десять лет назад. Забудь про эту идиотскую идею! Или… — она потеряно разглядывала разные предметы, стараясь за что-то уцепиться, пока придумывает мысль. — Или мы разойдемся! Он выдохнул, раздраженно. — Что за бред? Ты сейчас из-за этого все рушишь? — И тогда он произнес то, о чем, вероятно, думал все эти годы, но никогда не решался сказать: — Ты боишься своих чувств к нему? Она остолбенела. Воздух вырвался из ее легких, словно от удара. Глаза расширились от шока и боли. Прежде чем она сама поняла, что делает, ее рука схватила кухонное полотенце и со всей силы ударила его по лицу. Звук был оглушительным в тишине кухни. Он замер. — Долго же ты ждал момента, чтоб сказать это! — ее голос сорвался до хрипа. Она уже не кричала, она визжала от ярости и обиды. — Я за тебя боюсь, придурок! Я не хочу получить звонок, что тебя нашли в канаве с перерезанным горлом! Он стоял, потирая покрасневшую щеку, его взгляд был мрачным и непробиваемым. Он понимал, что сказал глупость, но отступать не собирался. — Ты, как никто другой, должна меня понимать. Я многим обязан Майки. Он… он простил меня. За Кейске. За Шиничиро. Когда я был готов сгнить в тюрьме и ненавидел весь мир, его прощение… оно стало первым лучом. Я жив благодаря ему, — его голос стал тише. — Я должен попытаться. — Ладно, — кивая больше от нервов, чем от согласия, произнесла девушка. Не говоря больше ни слова, она развернулась и ушла в спальню. Казутора остался на кухне, пытаясь остыть, чувствуя, как ярость сменяется ледяной тяжестью. Через пятнадцать минут, когда он зашел в комнату, его сердце остановилось. Она стояла у шкафа, ее движения были резкими и точными. На кровати лежал открытый чемодан, куда она уже сложила стопку своих вещей. Это был удар под дых, хуже любого ножа. Он видел не просто чемодан. Он видел крушение всего их мира, всей той хрупкой стабильности, которую они выстраивали годами. Квартира, их общая, вдруг показалась ему пустой и чужой. Мысль о том, что она может уйти, вызвала в нем первобытный, панический страх, который был сильнее любого долга перед прошлым. — Куда ты? — он перекрыл ей путь. Его голос прозвучал хрипло. — Уйди, — бросила она ему через плечо, не глядя. Он шагнул вперед и схватил ее за локоть, заставив обернуться. — Я сказала, уйди! — Я не отпущу тебя. Она вырвала руку и посмотрела на него. В ее глазах не было слез, только холодная, отчаянная решимость. — Тогда выбор за тобой. Либо ты забываешь об этой идиотской затее с Майки. Либо я ухожу. Навсегда. Эбири ненавидела себя в этот момент. Ненавидела эти ультиматумы, этот шантаж. Это было низко, подло и не по-взрослому. Но другого выхода она не видела. Она не могла позволить ему броситься на амбразуру ради призрака из прошлого. Страх за него был сильнее гордости, сильнее принципов. Она готова была на все, даже на разрушение их отношений, лишь бы он остался жив. Он долго смотрел ей в глаза, ища хоть каплю слабины, колебания. Но видел только сталь и бездонную, немую мольбу. Не заставляй меня хоронить и тебя. В его голове пронеслись все аргументы. Долг. Честь. Прошлое. Он многим был обязан Майки. Но что значили эти долги перед призраком по сравнению с живой, дышащей женщиной перед ним? Перед их общим будущим? Он представлял себе ее лицо, если бы он ушел и не вернулся. Это было невыносимо. Он не мог сделать ей так больно. Не мог бросить ее из-за самоубийственной попытки спасти того, кто, возможно, уже давно не хочет быть спасенным. Не заставлю. Он сдался. Быстро и тихо. — Хорошо, — выдохнул он. — Только успокойся. — Только после того, как ты пообещаешь. — Обещаю, — сказал он, и эти слова были тяжелыми, как свинец. Но он был человеком слова. Если пообещал — сдержит. И тогда он медленно, будто боялась, что она передумает, закрыла чемодан, возвращая ее вещи на полку. — И с Такемичи поговори. У него через пару недель свадьба с Хинатой. Чем он думает? Ханемия кивнул. — Поговорю. С той ситуации и обещания прошло несколько недель. Напряжение между ними постепенно спало, сменившись осторожным перемирием. Они снова говорили, снова спали в одной кровати, но тень того разговора витала в воздухе. За два дня до свадьбы Такемичи и Хинаты дверь открылась, и в квартиру вошел Казутора. Он был не просто бледным; его лицо было серым, землистым, а в глазах стояла такая пустота, будто из них вынули душу. Мужчина шагнул в прихожую и остановился, не в силах сдвинуться с места, уставившись в пол. Затем поднял взгляд на Эбири. Смотрел, но будто не видел ее. — Казутора? — голос Эбири дрогнул от предчувствия. Она подошла ближе. — Что случилось? Казалось, ему потребовались невероятные усилия, чтобы сфокусироваться. — Такемичи, — его голос был хриплым шепотом, полным пепла. — Его нашли. В заброшенном многоэтажном доме на окраине. Мурашки, ледяные и острые, побежали по коже Эбири. Она инстинктивно схватилась за спинку стула. — Он… в больнице? Он жив? Казутора покачал головой. Движение было неестественно медленным, будто его шея была сделана из чугуна. — Нет. Три пулевых. В грудь. Он умер на месте. Воздух вырвался из легких Эбири, словно от удара. Три пулевых. Такемичи. Их солнечный, сильный мальчик, их нерушимая скала, тот, кто всегда вставал, несмотря ни на что. — Нет… — вырвалось у нее шепотом. — Это неправда. Не может быть. — Это не все, — Казутора произнес это так тихо, что она едва расслышала. Он сжал кулаки, его костяшки побелели. — Майки… Майки тоже нашли. У того же здания. Мертвым. Выпал с окна. Мир рухнул. Сначала это была острая, режущая боль за Такемичи. За его несостоявшуюся свадьбу, за Хинату, за всех них, кто потерял свой свет в его лице. Потом, словно вторая, более тяжелая волна, накатила весть о Майки. Не было места для старой тоски или неразделенных чувств. Была только оглушающая пустота и чудовищная, не укладывающаяся в голове картина: Такемичи, застреленный, и Майки, разбившийся насмерть. Что произошло в том здании? Какая тьма нашла их там? Ее разум отказывался цепляться за детали. Она чувствовала только всепоглощающее горе и леденящий ужас. Звон в ушах заглушил все звуки мира. Потом волна леденящего онемения, словно все ее чувства и эмоции разом отключились, чтобы защитить ее от удара. Потом, как лавина, накатили образы. Юный Майки, улыбающийся ей своим дерзким, беззаботным смехом. Его глаза, полные любви. Потом — тень «Бонтена», холодная и безжалостная. И теперь… ничего. Пустота. Давно похороненная надежда, что однажды он очнется, вырвется из тьмы, окончательно умерла. Но вместе с ней умер и тот мальчик, которого она когда-то любила. Это была двойная смерть. Потеря настоящего и окончательная потеря прошлого. Слез не было — был только шок, парализующий и безмолвный. Казутора стоял, ощущая тяжесть этой двойной потери, как физическую гирю на плечах. Такемичи… его смерть была настолько несправедливой, такой чудовищной, что не поддавалась осмыслению. А Майки… Чувство вины было едким и горьким. Он обещал Эби не искать его, и теперь его нашли мертвым. Он не смог защитить никого — ни живого, ни мертвого. Он смотрел на Эбири, на ее бледное, потерянное лицо, и понимал, что их большая, страшная тайна о Майки только что умерла вместе с ним, оставив после себя лишь безысходные вопросы и дыру в мире, которую ничем не заполнить. Он чувствовал себя беспомощным. И впервые за долгие годы — по-настоящему, до костей испуганным. Они стояли друг напротив друга посреди своей гостиной, в полной тишине, разделенные бездной смерти, в которую рухнул их прошлый, только начинающий приобретать краски, мир, и не зная, смогут ли они когда-нибудь построить мост через эту пропасть.

***

— Да, я только что получила твой подарок, — голос Эбири звучал ровно, почти естественно. Она прижимала телефон к уху, глядя в окно. Билеты на концерт пришли ей на почту. — Это неожиданно. Спасибо, Исао. Он говорил что-то на другом конце провода, его голос был полон радостного ожидания. Южная Корея. Концерт ее любимой группы. Мечта, которая когда-то казалась такой захватывающей. Он просил не переживать ее ни о чем. Все расходы брал на себя. С нее требовалось лишь присутствие и хорошее настроение. — Конечно, я в предвкушении, — сказала она, и ее собственные слова показались ей чужими. — Да, я тоже тебя люблю. Она положила телефон и тяжело выдохнула. Этот вздох — глубокий, сдавленный, полный неизбывной тяжести — был знаком Каяне лучше любых слов. Подруга сидела на кровати, примеряя новую толстовку Эбири — подарок Исао на два года их отношений. Или на два года лжи? Мысль о поездке в другую страну с Исао повисла в воздухе тяжелым, чужеродным грузом. Она была с ним в других городах Японии. Но в других странах… Была только с Манджиро. И тогда память, коварная и точная, как картограф грехов, развернула перед ее внутренним взором тайный календарь. Не просто даты. А острова во времени, залитые одновременно адским пламенем и райским светом. Самые черные и самые яркие пятна на карте ее жизни. 27 сентября. Через два месяца после ее семнадцатилетия. Он снова ждал ее у порога, тень в ночи. Она помнила не просто ночь. Она помнила атлас его кожи при лунном свете, проступающий в щели между шторами. Помнила, как ее пальцы скользили по шрамам на его спине, читая их, как брайлевский текст боли, который только она могла понять. На этот раз не было ярости или страсти отчаяния. Была тихая, обреченная нежность. Он целовал ее плечо, шепча: «Прости…», а она плакала в подушку, потому что не могла простить саму себя. Это была ночь, когда они пытались слепить друг из друга прежних себя, и у них ничего не вышло. Утром на тумбочке лежала коробка ее любимых конфет — тех, что он как-то своровал для нее в детстве. 4 декабря. Эта день отпечатался в ней не датой, а ощущением — ледяной стены за спиной и обжигающего дыхания на шее. Она помнила не его лицо, а отсвет луны в его расширенных зрачках, дикий и бездонный. Помнила звук своего сдавленного стона, который терялся в гулком пространстве склада, и то, как ее ногти впивались в его кожаную куртку, не для страсти, а чтобы просто удержаться в реальности. Это была не близость, а ритуал саморазрушения, танец двух раненых зверей, пытающихся выжечь моральную боль физической. Это было похоже на битву — жесткую, молчаливую, где они пытались выбить друг из друга всю вину и тоску. 5 марта. Этот день пахнет влажной землей и обещанием весны, которое так и не сбылось. Она возвращалась домой поздно, купив хлеб для завтрака по просьбе мамы. В кармане пальто беззвучно вибрировал телефон — ее сообщение: «Жду». И еще одно. От Исао. Просил отписать, как доберется до дома. Он стоял в узком переулке напротив ее дома, залитый тенью, словно сама тьма приняла его очертания. Его фигура была не просто силуэтом, а живым разломом в обыденности ее вечера. Сердце ее не упало и не подпрыгнуло — оно резко и болезненно замерло, пропуская удар. Он не позвал ее. Просто шагнул назад, вглубь переулка, и она, как загипнотизированная, последовала за ним, забыв о хлебе в сумке, о свете в окне ее квартиры, о человеке, который ждал ее там. О Исао. В небольшом номере отеля, куда он привел ее молча, пахло хлоркой и чужими жизнями. И был момент — один-единственный, вырванный у судьбы, — когда он вошел в нее, и его взгляд был ясным, чистым, ее. В тот миг, в ту хлипкую иллюзию, ей показалось, что они могут все исправить. Что он может сбросить с себя эту очерненную кожу и снова стать тем, кто украдкой клал конфеты в ее школьную сумку. Стыд накатил на нее холодной волной, леденящее осознание, что они не выбрались из ловушки. Они просто на мгновение забыли, что находятся в клетке. И этот миг забытья был самым болезненным уколом из всех. 17 апреля. А эта ночь… она отличалась. Она была тихой. Он не требовал, не брал. Он просто принес с собой целое небо звезд и бутылку гранатового вина, которое казалось нектаром богов. Они сидели, их плечи почти соприкасались, и говорили о пустяках. Но на самом деле эти «пустяки» — самое главное. Она помнила, как теплый ветер играл с его прядями, и он был не страшным лидером преступной группировки, а уставшим мальчиком. Они не целовались. Они делили друг с другом свое одиночество, и в этом была странная, извращенная невинность. Это была самая светлая ночь, потому что в ней не было тела, а только души. И самая черная, потому что к утру стало ясно — их души тоже не могут быть вместе. 1 июня. Воздух в ее комнате был густым и неподвижным, словно сама природа затаила дыхание в ожидании развязки. Эбири стояла, сцепив руки в замок, чтобы они не дрожали. — Уходи, Майки. Это… это неправильно. Грязно, — голос ее звучал хрипло, но в нем была выстраданная твердость. — Я люблю Исао. Я не могу больше так с ним поступать. Манджиро замер. Словно глыба льда, на которую внезапно упала тень. Затем его губы тронула странная, кривая улыбка — не насмешливая, а какая-то отрешенная, почти печальная. — Уверена? — тихо спросил он. И вопрос этот повис в воздухе, многогранный и опасный. Уверена ли в своих чувствах? В своем решении? В том, что хочет, чтобы он ушел? В чем? Она тяжело сглотнула, чувствуя, как предательская влага выступает на ладонях. И этот миг слабости стал для него единственным ответом, который ему был нужен. Он не набросился. Но это был стремительный, неотвратимый шторм. В два шага он преодолел расстояние между ними, его руки подхватили ее, и через мгновение ее бедра уперлись в холодную, полированную поверхность комода. Воздух вырвался из ее легких от неожиданности, но протеста не последовало. Лишь тихий, сдавленный стон, когда его пальцы вцепились в ее оголенные бедра, прижимая ее к себе. В ее голове звенел собственный голос. Остановись. Это ужасно. Не могу. Не хочу. Её тело, предательское и помнящее, выгибалось навстречу, требуя большего. Это была агония, выплеснувшаяся в физическую форму, отчаянная попытка доказать друг другу, что связь между ними все еще жива, даже если она отравлена. Резким движением он повернул ее спиной к себе, задирая ее юбку. Губы прижались к ее уху, и он прошептал слова, которые вонзились в нее острее любого лезвия: — Грязь? — его голос был низким, горячим шепотом, заполнившим все ее существо. — Значит, тебе нравится быть грязной? Потому что твое тело говорит мне обратное. Оно плачет по мне. И это была правда. Самый горький, самый унизительный факт. Ее тело предавало ее с каждым вздохом, с каждым стоном, вырывавшимся из груди вопреки воле. Когда все закончилось, она стояла, все еще опираясь о комод, ее ноги подкашивались, а по щекам текли беззвучные слезы. Она слышала, как за спиной раздается шорох одежды — он собирался уходить. Молча, как призрак. Но вместо того, чтобы уйти, он сделал шаг назад. К ней. Его губы, всего мгновение назад такие требовательные, теперь коснулись ее обнаженного плеча — легко, почти благоговейно. Поцелуй был таким нежным, что от него перехватило дыхание. В этом прикосновении было все: и извинение, и прощание, и та боль, которую он никогда не умел выражать словами. — Прости, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. И тогда она обернулась. Глаза ее были залиты слезами, в них читалась вся вселенская тоска, стыд, мерзость к самой себе и безмолвная мольба. — Майки, пожалуйста… — ее голос сорвался на шепот, хрупкий и надломленный. — Давай закончим это. Окончательно. Он смотрел на нее — на это прекрасное, искаженное болью лицо, на слезы, которые он снова заставил ее пролить. И ему стало физически тошно. Не от нее. Никогда от нее. А от осознания, что именно он, своим эгоизмом, своей неспособностью отпустить, превратил их любовь в ядовитый источник ее страданий. Превратил ее в ту, кто теперь ненавидит себя. Он видел, как она сгорает в огне вины из-за него, и этот огонь опалял и его душу. И тогда она увидела это. Единственную слезу, которая, словно предатель, скатилась по его щеке, оставив после себя мокрый след. Он не смахнул ее. Он просто смотрел на нее, впитывая каждую черту, каждый изгиб губ, каждую ресницу, отмеченную влагой. Это был взгляд на прощание. Взгляд человека, который принимает решение. Он все понял. Понял, что самая большая любовь, которую он может ей сейчас проявить, — это исчезнуть. Он медленно, почти церемонно, кивнул. Ни слова. Просто долгий, прощальный взгляд, полный безграничной боли и обреченного принятия. Затем он развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. На этот раз — навсегда. Он давал ей шанс. Шанс забыть, зажить, стать счастливой в той жизни, куда он больше никогда не посмеет войти. Это была его последняя жертва. И самая тяжелая. Последнее, что ей пришло от него — букет нежно-голубых гортензий. На ее совершеннолетие. — Эби? Ты че, опять загрузилась? Голос Каяне, резкий и полный заботы, будто кинжалом, разрезал плотную пелену воспоминаний. Эбири вздрогнула и попыталась отмахнуться, сделать вид, что все в порядке. Но ее взгляд, скользнув мимо подруги, случайно зацепился за собственное отражение в зеркале. И ее чуть не вырвало. Не метафорически. Реально подкатил спазм, и она судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки отвращения. В отражении смотрела на нее не взрослая девятнадцатилетняя девушка, а лгунья. Предательница. Та, что целый год носила в себе гнилой, вонючий секрет, улыбаясь в лицо человеку, который верил ей безгранично. Прошел целый год с той последней встречи. Год, за который она не смогла забыть ни одного прикосновения, ни одного шепота в темноте. Совесть грызла ее изнутри, тихо и методично, как червь. Она стала мастером грима. Перед Исао она надевала маску идеальной девушки. Иногда, когда чувство вины достигало пика, ее охватывал настоящий приступ отчаянной, показной нежности. Она могла неожиданно обнять его сзади, пока он готовил ужин, прижаться щекой к его спине и прошептать, голосом, дрожащим от неподдельных, но не тех эмоций, что он у нее самый лучший. Самый добрый. самый терпеливый. Самый любимый. Она осыпала его комплиментами, которые обжигали ей губы. Она старалась быть идеальной — готовила его любимые блюда, целовала его в щеку перед учебой или работой, сжимала его руку в кино так крепко, будто боялась, что он вот-вот исчезнет. Все это было попыткой загладить вину, заткнуть ту дыру в душе, которую она сама же и пробила. Но чем отчаяннее она старалась, тем острее чувствовала себя самозванкой. И сейчас, глядя на билеты в Южную Корею — щедрый, светлый подарок человека, который строил с ней общее будущее, — она поняла, что находится на пике своего самообмана. Он так старался для нее, не зная, что самым ценным его подарком было его доверие, которое она растоптала. Каяне, видя ее бледное, искаженное отвращением лицо, тяжело вздохнула. Она знала все. Каждую дату, каждую слезу, каждую стыдную, пьянящую подробность. Эбири вывалила на нее эту историю год назад, рыдая в подушку, и потом еще много раз возвращалась к ней, пытаясь найти оправдание или хотя бы понять. Каяне, как любая настоящая подруга, слушала, поддерживала, но внутри сжималась от гнева и жалости. Она понимала силу этой токсичной связи, но видела, как она разрушает Эбири изнутри. — Эби, — сказала Каяне уже мягче, подходя ближе и загораживая собой ее отражение в зеркале. — Хватит заниматься самобичеванием. Это было год назад. Да, это было неправильно. Ужасно неправильно, черт возьми! Но… хватит. Ты не можешь вечно нести этот гроб с собой, — она положила руки ей на плечи, заставляя посмотреть на себя. — Ты либо прощаешь себя, либо… либо ты разрушишь все, что у тебя есть сейчас, с Исао. И это будет уже твой сознательный выбор. Еще большая ошибка. Ты заслуживаешь быть счастливой. Просто дай себе на это право. И Исао. Жестоко, но он будет счастливее, не зная правды. Эбири затихла. Каяне внимательно наблюдала за ней. — Ладно, хватит копаться, — Каяне решительно хлопнула себя по коленям, пытаясь сменить градус в комнате. — Ты не согласилась, надеюсь, на предложение той белобрысой? Эбири, все еще чувствуя подкатывающую тошноту, с облегчением ухватилась за новую тему. — Нет. Конечно, нет. «Та белобрысая» — Сенджу Кавараги. Юная, но уже возглавлявшая собственную, быстро растущую группировку. Со стороны — хрупкая девушка, но талантливый и безжалостный боец. Они с Эбири пересеклись недавно, и между ними возникло странное взаимопонимание. Эбири пару раз наблюдала за ее тренировками, и леденящее душу сходство с манерой Майки заставляло ее содрогаться. Они были знакомы еще с детства; Сенджу часто пропадала в доме Сано, сражаясь с Майки почти на равных. Именно поэтому Сенджу так хотела видеть Эбири в своих рядах. Она проверила ее прошлое — бокс, возобновленные полтора года назад интенсивные тренировки. Но главный козырь был в другом: Эбири была идеальным рычагом давления на Манджиро. Приманкой, которую тот, Сенджу была уверена, не сможет проигнорировать. — Но это же… типа возможность увидеть Майки… — сама не веря, что произносит это вслух, пробормотала Эбири. Каяне тут же поджала губы, ее лицо выразило красноречивое «ну вот, опять». В этот момент телефон Эбири завибрировал и загорелся. На экране закрасовалась фотография — ее с Исао, счастливые, улыбающиеся друг другу на фоне заката. Идиллия. Ложь. Эбири снова закрыла лицо руками, и из ее груди вырвался сдавленный, почти животный стон. В сердце резко и болезненно заломило, словно его сжали в тисках. — Какого черта? — прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к подруге. — У меня есть Исао. Он… он вот здесь, на фото, он самый лучший человек в моей жизни. Так какого черта я снова… снова о нем?! Баджи в очередной раз вывалила на Каяне груз своих терзаний, уже такой знакомый обеим. — Каждый день, Кая. Каждый день я просыпаюсь, и первая мысль… не о нем, а о том, что я его обманываю. Я живу с этим целый год, и лучше не становится, только хуже! Каяне, выслушивая эту исповедь в сотый раз, как в первый, на этот раз ответила жестче: — Если до сих пор так — надо что-то делать, Эби. Ты так свихнешься. Серьезно. Эбири подняла на нее заплаканные глаза, в которых читался ужас. — Думаешь, признаться ему? — ее голос сорвался на смешок, полный отчаяния. — Господи, как это глупо! Я разрушу все! Он… он смотрит на меня, как на что-то чистое. — Ну, а у тебя не получается закрыть на это глаза и продолжить жить спокойно, — парировала Каяне, не отводя взгляда. — Ты не такой человек, Эби. Ты не умеешь так. — Я хуевый человек, — с горькой усмешкой констатировала Эбири, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Есть такое, — Каяне сказала это с таким невозмутимо-шуточным лицом, что Эбири на секунду растерялась, а потом фыркнула сквозь слезы. — Спасибо, — выдохнула она с сарказмом. — Ну, знаешь! — Каяне ткнула в нее пальцем. — Если бы ты была совсем хуевой — тебя бы не мучала совесть. Это, конечно, не оправдание, но все же, — она замолчала, обдумывая слова, и ее взгляд стал серьезнее. — Может, Вселенная уже дает тебе знак? Может… то, что ты не можешь забыть и думаешь об этом каждый день, и есть знак — признаться? А вот знак, когда это сделать лучше… надо дождаться. Эбири замерла, впитывая ее слова. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием. Потом она подняла голову, и в ее глазах вспыхнула странная, обреченная решимость. — Поняла. Пойду к нему сегодня. Каяне аж подпрыгнула. — Вот так сразу!? — воскликнула она, широко раскрыв глаза. — Эби, может, все-таки подумать? С планом? С репетицией? — Не буду тянуть, — Эбири встала с кровати, ее движения были резкими, будто она боялась, что решимость испарится. — Иначе я еще год буду сидеть и ждать «знака», а он не придет. Лучше быстро и больно, чем так… это медленное самоубийство. Каяне смотрела, как ее подруга сгребает с пола сумку и смотрит на телефон, проверяя, когда Исао был в сети. Она понимала, что это безумие. Но она также видела, что другого выхода для Эбири действительно нет. Оставалось только надеяться, что этот взрыв не уничтожит всех окончательно. Вообще, решение это созрело в Эбири, как нарыв — болезненное, неотвратимое, требующее вскрытия. Она шла к дому Исао не с решимостью воина, а с обреченностью приговоренной. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Она не планировала слов, не репетировала речь. Просто шла, повинуясь инстинкту — выплюнуть правду, чтобы отравленная пустота внутри наконец перестала расти. Дверь открыла мама Исао. Ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой. — Эбири! Какой приятный сюрприз! Заходи, моя хорошая. — Здравствуйте, — голос Эбири прозвучал хрипло. Она попыталась улыбнуться в ответ, но получилась лишь жалкая гримаса. — Исао дома? — Дома, дома! Только в душ зашел, минут пять назад. Хочешь, подождёшь в его комнате? Или со мной чай попьешь? В душе… У нее есть время. Слишком много времени, чтобы передумать. — Я… я в комнате подожду, если можно. — Конечно, иди. Он скоро. Комната была такой, какой она и ожидала — пацанский «срач», но с претензией на порядок. На кровати в беспорядке лежала пара футболок, на столе стояли несколько пустых банок из-под энергетиков, но пыли не было. В углу красовалась ударная установка — его отдушина. Стены были выкрашены в белый, как и большая часть мебели. Исао действительно любил этот цвет, говорил, что он успокаивает. В воздухе витал его знакомый, приятный запах — чистого белья, легкого одеколона и чего-то неуловимо своего. Эбири медленно прошлась по комнате, будто впервые. Ее пальцы скользнули по клавишам его синтезатора, по корешкам книг на полке. Она пыталась впитать эту атмосферу его мира — простого, предсказуемого, честного. Мира, в котором ей не было места. Внезапно на столе загорелся экран его ноутбука. Исао, уходя, не закрыл его полностью. Сработало уведомление. И тут ее взгляд упал на открытое окно мессенджера. Она знала, что это ужасно. Неприлично. Но ноги сами понесли ее к столу. Имя собеседника — Макото, его ближайший друг. Тот самый, что пару лет назад пытался за ней приударить, пока она была с Манджиро. Их диалог был свежим. Tadashi Слыхал, опять движ по группировкам пошел? Бывшего твоей, Сано, хотят достать

Isao

слышал.

Tadashi Че думаешь?

Isao

да плевать

пусть достают

ее только пусть не трогают.

Эбири почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он знал. Знает о той опасной тени, что витает над ее прошлым. И его волнует только ее безопасность. От этого стало еще горше. Tadashi А с конвертом че? Так и не выкинул до сих пор?

Isao

бля, не могу

Tadashi Ты долбоёб?

Isao

мне стыдно пиздец,

что я ей сразу не показал

а если выкину…

как будто последнюю

ниточку обрежу

Tadashi И че, ты на него молиться собираешься? А если она найдет?

Isao

я его убрал в старые вещи

если узнает…

думаю, не простит

Tadashi Ну ты вафля… Сожги его нахрен и забей Легче станет Наверно. Эбири отшатнулась от экрана, словно от огня. «Конверт». «Не простит». Что это? Гением быть не надо, чтобы понять — речь о ней. Что он мог скрывать? За что она не смогла бы простить? Тот самый холодок сменился липким, паническим страхом. Старые вещи… Ее взгляд забегал по комнате. Где? Шкаф? Антресоль? И тут ее осенило. Воспоминание ударило с четкостью кадра из фильма. Пару месяцев назад она увидела на его старой фотке классную футболку с принтом. Сказал, что старая. А она, что очень крутая. Он намек сразу понял. Встал и потянулся к большой картонной коробке, лежавшей на верхней полке шкафа. Достал оттуда вещь и бросил ей: «Дарю». Эбири резко подняла голову. Та самая коробка. Она все еще там. Сердце заколотилось где-то в горле. Она пододвинула стул, встала на него, но все равно не дотягивалась. Тогда она, с трудом дыша, набросала на стул несколько толстых книг. Ноги дрожали, когда она забралась на эту шаткую конструкцию. Еще мгновение — и она чуть не полетела вниз, но судорожно ухватилась за край шкафа. Коробка была в ее руках. Она спустилась, села на пол, отдышаться. Потом, почти не глядя, стала рыться внутри. Старые тетради, диски, какие-то безделушки, шмотки… И тут ее пальцы наткнулись на гладкую бумагу. Баджи достала его. Простой белый конверт. И на нем — два слова, от которых сердце ее просто остановилось, провалившись в абсолютную пустоту. «Для Эби». Почерк был ей знаком до боли. Тот самый, угловатый и неусидчивый. Почерк Майки. Мир Эбири не просто перевернулся. Он рассыпался в прах, а из обломков сложилась новая, ужасающая картина. Пальцы дрожали так, что она едва могла удержать листок. И почерк был его, но строки… строки были чужими. Полными дыр, отчаяния и боли, которую она никогда за ним не знала. «Эби, Если ты это читаешь, значит, я снова оказался слабее своего слова. Я обещал себе не передавать это. Но я не могу. Я тону. Я помню тот день. Ты сказала: «Уходи». А потом: «Я люблю его». Это было как два ножа. Первым ты меня убила, вторым — пригвоздила к земле, чтобы я не смог уползти и спокойно сдохнуть. Я обещал себе тогда… что исчезну. Стану для тебя призраком. Но я не могу, черт возьми, я не могу! Ты не представляешь, что творится у меня в голове. Это не я. Это какое-то чудовище, которое носит мое лицо, а я заперт внутри и смотрю на все через грязное стекло. Оно темное, холодное и безумно одинокое. И единственный лучик света, который пробивается сквозь эту грязь… это ты. Я знаю, что опасно. Знаю, что эгоистично. Знаю, что требую от тебя невозможного. Но я умоляю тебя. Умоляю, Эби. Не бросай меня. Даже если я стану монстром. Даже если буду делать ужасные вещи. Будь рядом. Твое присутствие… твои глаза, полные той старой любви… только это напоминает мне, кто я на самом деле. Или кем я был. Это единственное, что не дает мне полностью провалиться во тьму. Я не прошу тебя любить меня. Я не имею на это права. Я прошу… просто быть. Иногда. В моем аду. Стать моим ангелом-хранителем в самом темном из миров. Пожалуйста. Я пытался держаться. Но каждый день без тебя — это шаг ближе к краю. И я боюсь, что в следующий раз, когда я шагну, обратной дороги уже не будет. Прости меня. Прости за эту слабость. Прости за эти слова. Но я не могу молчать. Твой навсегда потерянный, Майки» Она читала, и с каждым словом воздух в комнате становился гуще, тяжелее. Она не дышала. Письмо было криком. Криком тонущего человека, который в последнем отчаянном порыве хватается не за соломинку, а за того, кто находится на берегу, таща его за собой в пучину. «Даже если я стану монстром… Будь рядом» Что с ним случилось? Это было похоже на болезнь. Психический разлом. И он просил ее… быть его сиделкой в этом безумии. Его якорем в шторме его демонов. Рваный, свистящий выдох вырвался из ее груди. Она судорожно прижала ладонь ко рту, пытаясь загнать обратно подкатывающий вопль. Но было поздно. Паника, копившаяся месяцами, прорвалась. Слезы хлынули градом, горячие и беззвучные сначала, а потом ее тело стало сотрясаться от рыданий. Она уже не могла сдерживаться. Она плакала, сжавшись в комок на полу в комнате Исао, зажимая рот кулаком, но сдавленные, хриплые всхлипы все равно вырывались наруху. Он не просто ушел. Он остался. Он был там, в этом письме, в этой отчаянной мольбе. Он звал ее. И часть ее, та самая, что никогда не переставала его любить, откликалась на этот зов с разрушительной силой. А другая часть, та, что строила жизнь с Исао, с ужасом понимала, что этот зов — приговор для них всех. Дверь тихо щелкнула. Эбири не услышала. Она была в другом измерении, запертая между строк письма и собственной истерикой. Ее тело сотрясали беззвучные, но яростные спазмы, слезы текли ручьями, смешиваясь с тушью и оставляя темные пятна на паркете. Пальцы, вцепившиеся в злополучный листок, были белыми от напряжения. Дыхание рвалось короткими, свистящими рывками. — Эби…? Голос Исао был тихим, но в мертвой тишине комнаты прозвучал как выстрел. Его взгляд скользнул по ее заплаканному лицу, по трясущимся рукам, и наконец упал на открытую коробку на полу. Он все понял. Мгновенно. Лицо его помертвело. Девушка медленно подняла на него взгляд, не в силах вымолвить ни слова. — Когда? — ее собственный голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Когда оно пришло? — Перед Новым годом, — так же тихо ответил он, его взгляд был прикован к полу. Перед Новым годом. В ее сознании, словно щелкая переключателем, сложился пазл. Новый год… Тогда не стало Эммы. Боль, острая и знакомая, кольнула ее с новой силой. Она вспомнила пустоту, холод, несправедливость этой потери. А Майки… его не было на похоронах. Она решила тогда, что он окончательно потерян, что в нем не осталось ничего человеческого. А он… он в это самое время писал это письмо. Смерть сестры добила его. Он тонул и звал на помощь. Единственного человека, кто, как он верил, мог его понять. А она даже не знала. Она отвернулась, решив, что ему все равно. — Почему? — выдохнула она, и голос ее снова сорвался на шепот. Она не кричала. В ней не было сил даже на это. — Почему ты не сказал? — Я не смог, — он сглотнул, его пальцы непроизвольно сжались. — Ты бы ушла. Ты бы бросила все. Ради него. Бросила бы меня. Я… испугался. Исао стоял, ссутулившись, вина и страх читались в каждой линии его тела. Он не оправдывался. Он констатировал факт своего малодушия. — Ты не имел права, Исао… — прошептала она, снова закрывая лицо руками. — Он… он был один… — Знаю. И мне жаль… Я не должен был, но… прости меня, Эбири. Она лишь мотала головой, не в силах принять его извинений. Знак от Вселенной? Ирония судьбы? Исао сделал шаг к ней, опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я люблю тебя слишком сильно, чтобы отпускать. А ты… — его голос дрогнул, — ты не любишь меня настолько, чтобы выбрать меня. В его словах не было упрека. Была горькая, выстраданная правда, которую он наконец озвучил. — Но я выбрала тебя! — воскликнула она, поднимая на него мокрое от слез лицо. — Тебе пришлось, — тихо парировал он. — Я… я тогда понимал это. Но все равно… хотел быть с тобой. Надеялся, что и твои чувства станут такими же. Что на первом месте смогу быть я. Не кто-то другой. И мне даже показалось в какой-то момент, что у меня получилось. Но видимо, — он горько усмехнулся, глядя на ее истерзанное лицо, — только показалось. Ее сердце сжалось от новой волны самоотвращения. Она могла оправдать его подлый поступок. Ненавидя его за сокрытие письма, она одновременно понимала его мотивы. И это делало ее вину только острее. Он поднял ее лицо, собираясь снова извиниться, но она опередила его. — Прости меня. — За что? — искренне не понял он. Она посмотрела на него с бесконечным сожалением, а потом резко встала, едва не пошатнувшись. — За все. Прощай, Исао. — Эби! Пожалуйста, выслушай! — он вскочил и схватил ее за руку. — Нет… — она попыталась вырваться, но ее движение было вялым, без агрессии. Она просто поняла. Поняла, что была эгоистичной тварью, использовавшей его любовь для своего комфорта, прикрываясь якобы «другими», но настоящими чувствами. — Пожалуйста, Эбири! Я идиот. Я эгоист. Но я люблю тебя! Так сильно, что больше всего на свете не хочу терять! — Я тебя тоже, Исао. Но… — она мотала головой, сдерживая новый поток слез. — Тогда давай поговорим. Просто выслушай меня. Пожалуйста, милая. Шатен мягко обхватил ее лицо руками, и слезы снова потекли по ее щекам. Она снова прошептала «прости» — дважды, словно заклиная. Он стал успокаивать ее, его голос стал тише, нежнее. — Эй, эй… ты чего. Тише, принцесса. Не извиняйся. И она окончательно разревелась, потеряв последние остатки контроля. Она вцепилась в него, как утопающий, а он крепче прижал ее к себе, гладя по волосам, по спине. Он вытирал ее слезы большими пальцами, целовал мокрые щеки, шептал успокаивающие слова. И тогда, в этом хаосе слез и его нежности, она выдала: — Нам надо расстаться, Исао. — Эби… — его голос прозвучал как стон. Он не переставал целовать ее. Медленно. Сначала щеки, затем веки, потом уголки губ. Она тяжело дышала, но не отстранялась. Ее губы сами начали отвечать на его поцелуи — жадно, отчаянно. — Нет, я так не могу, Исао, — попыталась она протестовать, но это прозвучало слабо. Настолько, что он не обратил на это внимания. Он прошептал что-то ей в губы, его руки скользнули вниз, обхватив ее талию. Его прикосновения становились увереннее, настойчивее. Его ладони легли на ее грудь, и на ее лице отразилась жестокая борьба. Она тоже не хотела отпускать его. Особенно сейчас. Она хотела его. Его близости. Его любви. Любви… Мысль снова окатила ее ледяной волной вины. Она мягко попыталась отодвинуть его. — Исао… — Давай не сейчас, — произнес Исао, его губы скользнули по ее ключице, заставляя ее откинуть голову назад. Потом он снова нашел ее губы, и только сейчас она осознала, что он все это время был лишь в полотенце на бедрах, узел которого ослаб. Он быстро расстегнул несколько пуговиц на ее рубашке, а потом, не сдержав нетерпения, просто порвал ткань. Она тяжело дышала — от его поцелуев, от его прикосновений, от его желания. От его любви. И снова — вина. Холодная, тошная. — Дело не в письме, — снова попыталась она остановить его. — А в чем? — кажется, он сам н заметил, как задал этот вопрос. Больше для галочки. Потому что он уже не слышал. И ответить ей не дал, накрыв ее губы своими мягкими. — Я… — вместо признания вырвался сдавленный стон. Его язык играл с ее. — Исао, я… — Не сейчас, — повторил он. Голос был смазанным. Сейчас его правда мало что волновало. — Что бы ты ни хотела сказать… И тут она набралась смелости. Если она сейчас не скажет, то сейчас не остановится и снова будет жалеть. Слова вырвались наружу тихо, но с четкостью лезвия: — Я спала с Майки. Он замер. Руки его онемели на ее талии. Он медленно отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде было не неверие, а скорее… шоковая обработка информации. — Ты что? Когда? — его голос прозвучал глухо. Последний вопрос звучал с такой… надеждой? — Несколько раз, — прошептала она, глядя в пол. Эти слова зависли в воздухе и тяжелым, ядовитым эхом отдавались в его голове. Он будто потерял опору. — Я же… я имею право хотя бы знать, когда? — выдавил он. — В первый год наших отношений. — В смысле? На протяжении года? Она лишь кивнула, не в силах говорить. Боль, наконец, прорвалась сквозь шок. Его лицо исказилось. — И когда был… последний раз? — Больше года назад. Первого июня. — Че так? Почему перестали? — он смотрел на нее, и она видела, как он сдерживает ярость, смешанную с болью. И он имел на это полное право. — Я… я решила закончить. Мне было гадко. От себя. От всего этого. — Ну, спасибо и на этом, — он горько усмехнулся, и эта улыбка была чистой защитой, щитом от сокрушительной боли. Потом он покачал головой. — Это же тогда… ты мне в первый раз сказала, что любишь. Ирония судьбы была удушающей. — Ну ты просто… огонь, — выдохнул он, и в его голосе слышалась не злоба, а горькое, беспомощное разочарование. Эбири прикрыла глаза, не в силах выносить его взгляд. Он отвернулся и долго смотрел в окно, в ночной Токио. Его спина была напряжена. Что он мог сделать? Кричать? Оскорблять? Он чувствовал, что это ничего не даст, а только заставит его возненавидеть себя позже. Он ведь в глубине души всегда знал, всегда догадывался. Но никогда не поднимал эту тему. Боялся. И теперь эта трусость обернулась против него. Он сам был соучастником этой лжи. — Твою мать, — тихо, с чувством полной безысходности, выругался он. Она встала спустя какое-то время. Хотела подойти, но не посмела. — Я… — начала она, но ему было больно слышать ее голос. Будто в уши насыпали битого стекла. — Я даже извиняться не имею права… — закончила она. — Правильно. Не извиняйся, — он повернулся к ней, и она впервые увидела его глаза — красные, налитые слезами, которые еще не пролились, но готовы были хлынуть в любую секунду. — Потому что я не уверен, что не прощу тебя. От этих слов ей стало еще больнее. Он добавил, глядя куда-то мимо нее: — Хочу все-таки сохранить какое-никакое самоуважение… Он не знал, что делать дальше. Гнать ее? Умолять остаться? Все было бессмысленно. Они стояли в центре комнаты, разделенные невидимой стеной из лжи, боли и все еще живой, но такой искалеченной любви. Ночь за окном была безразлична к их драме. А в комнате пахло слезами, разбитыми сердцами и горькой правдой, которая пришла слишком поздно. Тем временем в офисе «Свастика Канто», которая находилась под командованием Манджиро Сано, проводилось собрание. Это уже не была банда сорвиголов, собиравшаяся на их базе. Это была отлаженная, жестокая машина, чей офис занимал целый этаж в стеклянном небоскребе в сердце Токио. Воздух здесь был стерильным и холодным, пахло дорогим кофе и сталью. На смену выцветшим банданам пришли дорогие костюмы, но в глазах бойцов по-прежнему читалась готовность к насилию — просто теперь оно было легализовано деньгами и влиянием. Шло обсуждение Войны «трех небожителей». Майки, откинувшись в кресле во главе стола, больше слушал, чем говорил. Его группировка против «Брахман» Сенджу Кавараги и… Майки бросил взгляд на досье. «Рокухара Тандай» Терано Сауса. Силы последнего были неизвестны, было много слухов о его мощи и жестокости. И это раздражало многих, но не Сано. — Саус — тёмная лошадка. Опасно, — высказался Хаджиме. — Но это не все. Его зам — Какуче Хитто. И братья Хайтани. — А у Сенджу те двое, — добавил другой. — Бывшие сооснователи «Чёрных Драконов». При Шиничиро. Вакаса и Банкей. Имя брата на секунду заставило Майки вздрогнуть, но его лицо осталось каменным. Ему было плевать. Они были пылью. Он просто убьет их всех, если придется. — Собрание окончено, — его голос, низкий и не терпящий возражений, разрезал воздух. — Всем расходиться. Люди стали расходиться, и вскоре в просторном кабинете остался только он. Майки встал и подошел к панорамному окну, глядя на сияющий огнями Токио. Его королевство. Его тюрьма. Тут к нему подошла рыжая девушка, с пышными, будто ставшими еще соблазнительнее формами, в откровенно короткой юбке и топе, с которого был сброшен пиджак. Иза. Секс с ней всегда был быстрым и функциональным — без нежности, без поцелуев, просто физическая разрядка. И вот она снова здесь. С ним. — Они улетают… в Южную Корею, — прошептала она с мягкой, ядовитой издевкой, подходя к нему сзади. Майки не подал вида, но мышцы его спины напряглись. Он понял, кого она имеет в виду. Конечно, понял. Иза закинула руки на его плечи, ее пальцы с намеренной медлительностью начали разминать зажатые мускулы. — Тебе надо расслабиться. Он прикрыл глаза, позволяя ей это делать на несколько секунд. Потом резко повернул голову, его взгляд скользнул по ее груди, почти вываливающейся из топа, и уперся в ее большие, светлые карие глаза, полные вызова и голода. — Могу помочь, — соблазнительно и грязно выдохнула она. Он резко развернулся, схватил ее и с силой прижал к полированной поверхности стола. От неожиданности она охнула. — Помогай, — его голос был низким и лишенным всяких эмоций, кроме презрения. Он уже расстегивал свою ширинку, грубо раздвигая ее ноги, но она остановила его, уперев ладонь в его грудь. В ее глазах снова вспыхнула та самая мольба, смешанная с вызовом. — Поцелуй меня. Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, будто взвешивая всю мерзость этого момента. Затем, с тихим рычанием, он впился в ее губы. Это не был поцелуй. Это было нападение. Их зубы стукнулись, его губы были жесткими, холодными, лишенными какой-либо страсти, кроме желания унизить, осквернить сам акт. Он показывал ей, кем она для него является — грязной отдушиной, не стоящей ни капли нежности. Но Изе было плевать. Она так долго этого ждала. Она вцепилась в него, отвечая влажным, жадным поцелуем, тяжело дыша в его рот, не в силах оторваться. Зато он мог. Резко, почти с отвращением, он разорвал поцелуй. Она потянулась за вторым, но он остановил ее ледяным взглядом, который ясно говорил: «Твоя очередь». Она поняла, чего он хочет. Поняла по тому, как он надавил на ее плечи. Опустившись перед ним на колени, она с торжествующей ухмылкой облизнула губы. Ее пальцы потянулись к его ремню. Он стоял над ней, смотря в окно на огни города, одной рукой держась за край стола, а другой запустив в ее рыжие волосы, направляя ее движения. Не с нежностью, а с владением. Каждым своим действием он хотел показать ей, что ей никогда не стать той, кем она так хочет. Для него никогда. Глядя в свое отражение в темном стекле, он видел не главаря мафии, а самого себя — опустошенного, оскверненного и бесконечно одинокого, пытающегося заткнуть дыру в душе вот этой грязной пародией на близость. И чем яростнее была ее работа, тем пустыннее становилось у него внутри. Прошло два месяца. Два месяца тишины, которая звенела в ушах громче любого крика. Эбири существовала в режиме автомата: учеба, подработка, магазин, дом. Ее мир сузился до размеров экрана телефона, на котором изредка всплывало имя «Исао». Его сообщения были как аккуратные, осторожные щупы, запущенные в разрушенный город. «Как ты?» «Все ок», — отвечала она. Два слова, которые были самой чудовищной ложью в ее жизни. Ничего не было «ок». Внутри царил хаос. Ей не хватало его. Не просто парня. Ей не хватало Исао — того спокойного, надежного присутствия, что было фоном всей ее взрослой жизни. Она тосковала по его смеху, глупому и заразительному, когда он смотрел дурацкие стендапы. По тому, как он молча приносил ей чай, когда она, нахмурившись, делала домашку. По его руке на своей талии во сне — тяжелой, теплой, настоящей. Эбири лишилась не просто отношений. Она разрушила убежище. Исао был для нее не только парнем. До всего этого, до Майки, до всей этой боли, он же был ее ближайшим другом. Ее личным дневником в плоти. Она сливала ему все: страхи о будущем, злость на учителя, восторг от новой песни любимой группы. Он выслушивал, кивал, иногда подтрунивал, но всегда — всегда — был на ее стороне. Он был тем безопасным портом, в который она могла вернуться после любых бурь. А теперь этот порт был закрыт для нее. По ее же вине. И самая горькая ирония заключалась в том, что сейчас, когда ее мир рушился окончательно — со смертью Дракена, с ужасом, происходящим с Майки после очередной утраты, — ей отчаянно хотелось прибежать к нему, уткнуться лицом в его грудь и выговорить всю свою боль. Сказать, что ей страшно. Она не справляется. Дракена нет. Майки сходит с ума. А она… разбила все. Разбила их. И теперь ей некуда идти. Но она не могла. Гордость? Нет, гордости не осталось. Была лишь губительная, удушающая горечь от собственной глупости. Она сама вытолкнула его из своей жизни, предпочтя ядовитые тайны здоровой правде. Просить его о поддержке теперь, после всего, что она натворила, казалось верхом лицемерия и эгоизма. Поэтому она молчала. Отвечала «норм» и проглатывала комок в горле, глядя на его старую толстовку, которую так и не вернула. Она видела его имя на экране, видела его онлайн. И сердце сжималось от одновременной боли и тепла. Он помнил о ней. Он проверял ее. А она… она сидела в своей квартире-склепе, в полном одиночестве, и понимала, что самое большое наказание — это не его гнев, а его тихая, отстраненная, но в тоже время настойчивая забота, которой она больше не заслуживала. Она потеряла парня. Она потеряла лучшего друга. Она потеряла свое убежище. И все это — ценой своей собственной, непростительной трусости и лжи. И от этой мысли было обидно до физической тошноты. И это отвратительное чувство вины съедало ее изнутри, смешиваясь с тоской и по Майки, чье письмо она зачитала до дыр. Она ненавидела себя за то, что сломала Исао, и за то, что не смогла быть рядом с Майки, когда он так отчаянно звал. Когда новость о смерти Дракена достигла ее, Эбири заревела. Потом она просто села на пол и засмеялась. Тихим, сухим, безумным смехом. Это была настолько чудовищная, нелепая шутка вселенной, что слез просто не оставалось. Отец, Кейске, Эмма, теперь Дракен… Кто следующий? Казалось, мир методично выдергивал из-под ее ног все опоры. Но одна опора все же оставалась. По имени Ханагаки Такемичи. Он как-то заглянул к ней. Выглядел изможденным, но в его глазах горел тот самый знакомый, несгибаемый огонь. «Я все изменю. Поверь мне». И ему правда хотелось верить. Он рассказал о будущем. О том, что видел. И самое главное — о Майки. Сказал, что он не монстр. Все в будущем были счастливы. Но это далеко не заслуга Такемичи. А Майки. Все были счастливы. Все, кроме него. Сано знал, что несёт разрушения. Потому он всегда был в тени. Приглядывал за всеми. Но сам был один. Очень одиноким. И эта тьма… Этот «чёрный импульс» — это не болезнь. Это проклятие. Тогда Эбири слушала, не веря своим ушам. Проклятие? Его кто-проклял? Из-за Шиничиро? Год назад она бы высмеяла подобное. Но сейчас перед ней стоял живой пример — человек, прыгавший во времени. И если это правда… значит, Майки не виноват. С ним просто случилось нечто ужасное, что-то, что он не мог контролировать. Ханагаки обещал выбить из него эту тьму, каким бы сильным не был этот импульс. Они вместе все исправят. Даже если Такемичи придется умирать снова и снова. Он будет восставать из пепла. Теперь, когда он знаю правду, не имеет права сдаться. Его речь в тот день, полная безумной, самоубийственной веры, стали тем якорем, за который ухватилась ее измученная душа. Надежда, слабая, как первый луч после долгой ночи, теплилась в ней. Эбири поверила ему. Она не вступила в «Тосву» второго поколения. Это было не про нее. Да и в отличии от Кавараги, Такемичи не пытался ее завербовать или уговорить вступить. Но она пообещала помочь. И ее помощь привела ее к церкви, где она ждала Тайджу Шибу. Когда он вышел, она была кратка. — Ты нужен Такемичи. Вроде как, ты ему должен. Тайджу, уже наслышанный о новостях, лишь кивнул с высокомерной улыбкой. — Понял. Время и место. Она бросила ему пакет с новой формой, которую сшил Мицуя. Там был и адрес. План был в действии. В день битвы Эбири не пошла туда. Она не могла вынести зрелища. Вместо этого она нашла одного парня из «Тосвы». — Ты будешь моими глазами, — приказала она, и в ее голосе была сталь, которую она сама в себе не узнавала. — Любое серьезное ранение, любой выстрел, любой ключевой поворот — мгновенно мне. Понял? Он понял. И сообщения приходили. «Тайджу здесь». «Дерутся». «Все по плану». А потом пришло самое страшное. «Майки бьется с Ханагаки. Майки не в себе». И тогда ее ноги сами понесли ее. Но что она сделает? Вызовет копов? Но какой толк от полиции против тьмы, что держала в страхе весь криминальный мир? Майки в двадцать один год был не просто бандитом, он был институтом, тенью, нависшей над городом. Зачем ты бежишь? Что сделаешь? Заткнись. Думаешь, он очнется от твоего голоса? Замолчи. О, или от твоего поцелуя его тьма исчезнет. Как в дешевой сказке, где любовь побеждает все проклятия. Наивный. Детский. Бред. Закрой рот! Несмотря на внутренние споры, ноги все равно привели к источнику того ада, в котором, Баджи знала, горела и ее душа. И вот она увидела их. Картина, что навсегда врезалась в ее память. Майки, с лицом, искаженным нечеловеческой яростью, проткнул Такемичи катаной. Но Такемичи, вместо крика, насадился на клинок еще глубже и обнял Сано. — Я не проиграю, Майки! — его голос был хриплым, но полным силы. — Я возьму «Черный импульс» на себя! Можешь не переживать. Потому что ты мой друг. На всю жизнь. Майки замер. Безумие в его глазах стало рассеиваться, уступая место шоку и непониманию. — Друг?… Такемучи? Он посмотрел вниз, на кровь, заливавшую землю, и его затрясло. — Пожми мою руку, — прошептал Такемичи. — Ты же теперь мой триггер. Глаза Ханагаки начали угасать. Майки охватила дрожь. — Ты чего несешь?… — Неважно, сколько понадобится попыток, — повторял Такемичи, его голос слабел с каждым словом. — Я всех спасу. — Неважно… сколько… попыток… Ужас, чистый и первобытный, исказил лицо Майки. — Держись, Такемучи! — он рухнул на колени рядом, подхватывая тело друга. — Нет! Нет! Вставай! Не умирай! А Такемичи все шептал свои пророческие слова, пока его тело не обмякло окончательно. Майки тряс его, кричал, озирался по сторонам, ища помощи, спасения, чуда. И его взгляд встретился с ее взглядом. В этот миг время остановилось. Баджи видела не главаря банды. Она видела того самого мальчика, который когда-то боялся темноты. Она видела в его глазах всю его боль, все его одиночество, весь ужас от содеянного. И она видела мольбу. Ту самую, что была в письме. И ее сердце сначала разорвалось от жалости, но затем… Оно просто превратилось в лед. Потому что надежда, которую ей подарил Такемичи, умирала вместе с ним на ее глазах. Сано на мгновение застыл. В ее глазах он не нашел осуждения. Он нашел… пустоту. И понимание. И это было хуже любого проклятия. Она видела его настоящего, того, кого он пытался похоронить под слоями тьмы, и этот взгляд был для него и спасением, и приговором одновременно. Он оторвался от нее, снова закричав, чтобы вызвали скорую. Еле держась на ногах, Эбири подошла и опустилась рядом. Она положила руку на шею Такемичи. Никакого пульса. — Он мертв, — сказала она тихо, и ее голос был плоским, безжизненным. Майки с ужасом посмотрел на нее. Как она, его Эби, может говорить это так спокойно? Его Эби… его свет… — Нет… не может быть… — он снова посмотрел на Такемичи. — Очнись! Я ведь отдалился от всех, чтоб этого не произошло! А если ты так умрешь… то во всем этом не было смысла! Ну же! Прошу! Но Такемичи не отвечал. Он стал для каждого из них опорой. Для Пачина, который рыдал, не стесняясь слез. Для Мицуи, который сжал кулаки так, что побелели костяшки. Для Хаккая, который смотрел в одну точку, не в силах осознать потерю. Для всех, кто стоял вокруг, — он был их солнцем, их нравственным компасом, их верой в то, что все можно исправить. И теперь этого солнца не стало. И тогда с Майки сорвался крик. Не крик ярости «Свастики Канто». Это был душераздирающий, животный вопль абсолютного отчаяния, боли и потери. Звук, в котором была вся его сломленная жизнь, все его грехи, все его одиночество. Крик, от которого кровь стыла в жилах и который, казалось, должен был расколоть небо над Токио пополам. Он тряс бездыханное тело Такемичи, вцепившись в него, как в последнюю соломинку, и выкрикивал единственное, что оставалось, последнюю, тщетную мольбу: — ОТКРОЙ ГЛАЗА!