Питер Пэн и Гермиона

      Последнее, что услышал Драко, прежде чем остаться в лагуне совсем одному, это плеск русалочьих хвостов. Они нырнули под воду, возвращаясь в свои спальни. Спальни были расположены в коралловых пещерках, и на каждой двери было по колокольчику, который звонил, когда дверь открывалась и закрывалась. Колокольчики прозвенели. И все стихло.       Вода неизбежно прибывала. И чтобы чем-то занять себя до того момента, как волны накроют его с головой, Драко приглядывался к какому-то непонятному предмету, который плыл по поверхности воды. Он решил, что это кусок бумаги, может, часть воздушного змея, и лениво размышлял над тем, сколько.времени этому куску бумаги потребуется, чтобы прибиться к берегу.       Вдруг он заметил, что предмет не просто качается на волнах, а движется направленно, одолевая высокие валы.       «Какой отважный кусок бумаги!» — с восхищением подумал Драко.       На самом деле никакой это не был кусок бумаги. Это была птица Нет на своем гнезде, которая делала отчаянные усилия, чтобы добраться до Драко. Она решила спасти его, отдать ему свое гнездо, несмотря на то, что в нем лежали яйца.       Она кричала Драко, что плывет к нему, чтобы выручить его из беды, а он спрашивал ее, что она там делает, но вся беда в том, что они не знали языка друг друга.       В некоторых сказках люди разговаривают с птицами, и, конечно, я мог бы изобразить дело так, что они друг друга понимали. Но лучше уж говорить правду. А правда заключается в том, что ни слова не было понятно ни тому, ни другому. — Я хочу, чтобы ты перебрался в мое гнездо, — говорила птица Нет отчетливо, делая большие паузы между словами. — Чего ты там каркаешь? — вопрошал в свою очередь Драко. — Я же тебе говорю, — повторяла птица, — перелезай на мой плот. — А я спрашиваю, — повторял Драко, — чего ты там каркаешь?       Птица Нет начинала терять терпение. Эти птицы вообще очень нетерпеливые. — Тупица несчастная, ты почему не делаешь, как я тебе говорю?       Драко почувствовал, что она обзывается, и крикнул наугад: — От такой же слышу!       Потом они оба прокричали друг другу одно и то же: — Да заткнись ты! — Да заткнись ты!       Тем не менее птица Нет твердо решила, спасти его. Страшным усилием она подогнала гнездо к скале и слетела с него, несмотря на то, что в нем лежали яйца.       Наконец-то он понял!       Он ухватился за край гнезда, влез на него и благодарно помахал птице Нет рукой. Но она кружилась над ним вовсе не для того, чтобы услышать от него благодарность. Она беспокоилась, что он станет делать с ее невылупившимися птенцами. Драко взял в руки по птичьему яйцу и начал их разглядывать. Птица накрыла голову крылом, чтобы не видеть кончины своих не родившихся детей. Но она все-таки глянула один раз сквозь перья.       Не помню, говорил ли я о том, что на скале пираты укрепили когда-то старый корабельный флагшток, и на него набили перекладину, чтобы обозначить, где они спрятали награбленное сокровище. Мальчишки как-то обнаружили пиратский склад. И для развлечения они покидали бриллианты и жемчуга чайкам, которые хватали драгоценные камни на лету, думая, что им предлагают угощение, и страшно злились на мальчишек за такой некрасивый обман.       Но флагшток все еще торчал на месте. На него джентльмен Кэрроу как-то повесил свою шляпу — это была матросская шляпа с широкими полями, сделанная из непромокаемого брезента. Драко подогнал гнездо к скале, взял шляпу, перевернул ее и осторожно опустил в нее оба яйца. Шляпа спокойно заскользила по поверхности воды. Птица Нет мгновенно поняла его замысел, она высказала ему свое восхищение, и уж это то Драко понял и немедленно с ней согласился.       Драко вытащил флагшток, укрепил его в центре гнезда, как мачту, а из своей рубашки сделал парус.       Птица Нет опустилась на шляпу и тут же снова уселась на яйца. Течение понесло ее в одну сторону, а ветер, наполнив парус, погнал гнездо с Драко от скалы к берегу. Они расстались, очень довольные друг другом, издавая радостные возгласы.       Схватка в лагуне обеспечила Драко преданность краснокожих. Не было такой вещи, которую Тигровая Лилия или любой из ее племени не сделали бы для Драко. Ночь напролет они прятались по кустам, наблюдая за домом под землей и обеспечивая его безопасность. Даже днем они бродили в окрестностях, покуривая Трубку мира. Они называли Драко Великий Белый Отец и падали перед ним ниц. И надо сказать, что это ему было очень по душе. — Великий Белый Отец очень рад, что индейские воины охраняют его дом, — говорил он им важно, приняв величественную позу, в то время как они распластывались перед ним на траве. — Моя Тигровая Лилия, — говорила прекрасная дочь вождя. — Моя очень рада, что Драко меня спасал. Моя Драко охранять. Моя не давать пиратам его обижал.       Она была слишком прекрасна, чтобы так униженно перед ним склоняться. Но Драко считал, что он этого заслужил. Он снисходительно кивал и говорил небрежно: — Это хорошо. Благодарю. Драко высказался.       Он последнее время усвоил это выражение, когда хотел, чтобы от него отстали. Сейчас мы с вами добрались до того вечера, который все они впоследствии будут называть «Ночью ночей» из-за того, какие произошли тогда события и как они завершились.       С утра день начался спокойно и так же спокойно продолжался, и за весь день ничего не случилось. И вот уже индейцы, завернутые в свои войлочные одеяла, заняли каждый свой пост наверху, а мальчишки внизу, в своем доме, сели ужинать. Все, кроме Драко, который отправился выяснять, который час. На острове время узнавалось так. Сначала вы шли и разыскивали крокодила. Потом вы должны были стоять возле него или ходить следом, пока часы не пробьют у него в желудке.       На этот раз. все сидели и пили какбудтошний чай, шумно прихлебывая, болтая и поминутно ссорясь. Гомон стоял прямо-таки оглушительный. Гермиона не возражала против шума, но она не могла терпеть манер. У них был заведен строгий порядок. Никому не разрешалось давать сдачи за столом или толкать соседа под локоть. Если возникал какой-нибудь спор, надо было не выражать своего несогласия оплеухой, а обратиться к Гермиона за правосудием. Положено было поднять руку и сказать: «Я подаю жалобу на того-то». Но чаще всего они или об этом забывали, или, наоборот, замучивали Гермиона жалобами. — Тихо! — прикрикнула она на них после того, как уже, по крайней мере, раз двадцать она повторила просьбу не говорить всем зараз. — Твоя мисочка уже пустая. Гарри, сыночек? — Нет, мама, я еще не допил немножечко, — ответил Гарри, заглядывая в воображаемую мисочку. — Он даже и не притрагивался к своему молоку, — вмешался Блейз. Это было уже ябедничество, и Гарри не упустил своего шанса: — Я подаю жалобу на Блейза. Но Джон успел поднять руку еще раньше. — Да, Джон? — Можно, я сяду на место Дракоа, пока он не пришел? — Сесть на папино место, Джон? Да как же это можно? — Он понарошку наш папа! — упорствовал Джон. — Он даже не знал, как папы себя ведут, пока я его не научил. Рон поднял руку. Он был из них самый послушный, пожалуй, даже единственный, кто был послушным, и Гермиона относилась к нему особенно нежно. — А я мог бы быть всехним папой? Наверное, нет? — спросил он робко. — Нет, Рон. — А если я не могу быть папой, может, я буду маленьким, вместо Майкла, или тоже нет? — Нечего тебе, — тут же отрезал Майкл. — В корзинке буду спать я. — А может, я буду Двойняшкой, или тоже — нет? — Где тебе! — заявили Двойняшки, оба сразу. — Двойняшкой быть очень трудно! — Раз я никем не могу быть, хотите, я покажу вам фокус? — Нет! — завопили все хором. Тогда Рон умолк, но снова началось несносное ябедничание: — А Гарри, когда кашляет, не закрывает рот рукой. — А Двойняшки кашу едят руками. — А Тео слопал все орехи! — Боже мой, боже мой! — вздыхала Гермиона. — Право же, я иногда думаю, что от детей больше расстройства, чем радости.       Потом они кончили ужинать, успокоились, затеяли игры. Гермиона принесла корзину с драными чулками, уселась штопать. На каждой коленке по дыре — уж это как водится!       Наверху послышались шаги, Гермиона услыхала их первая. — Ребята, папа идет. Встречайте-ка его! Мальчишки, как много-много раз уже бывало, весело вытащили Драко за ноги из его ствола. Как много раз прежде, но больше уж этого не будет никогда!       Он принес мальчишкам орехов, а Гермиона сообщил точное время. — Драко, ты их балуешь, — притворно вздохнула Гермиона. — Ничего, старушка, — добродушно отозвался Драко, вешая свое ружье на гвоздь.       Один из Двойняшек подошел к Драко: — Папа, а что, если мы потанцуем? — Начинай, сынок! — И ты с нами!       Драко был прекрасным танцором, но он притворялся, будто смущен такой просьбой: — Я? Греметь старыми костями? — И мама тоже. — Что? — засмеялась Гермиона. — Такая многодетная мать — и вдруг да пустится в пляс? — Но в субботу то вечером можно! — воскликнул Гарри.       Это был вовсе и не субботний вечер, а впрочем, мог бы быть и субботним. Они уже давно потеряли счет дням, но всегда, когда им хотелось что-нибудь выклянчить, они объявляли, что наступал субботний вечер.       И они все вместе от души потанцевали. — Правда, хорошо, Драко? — сказала Гермиона. — У нас такая хорошая семья. Знаешь, мне кажется. Тео похож на тебя. И Майкл тоже.       Она подошла к Драко и положила руки ему на плечи. — Драко, конечно, такая большая семья состарила меня. Но тебе ведь не хотелось бы, чтоб кто-то другой оказался на моем месте?       Нет, он не хотел бы. Но он взглянул на нее как-то странно, каким-то мигающим взглядом. Так смотрит человек, когда он хорошенько не знает, проснулся он или все еще спит. — Драко, что случилось? — Я просто подумал, — сказал он слегка испуганным голосом, — ведь это же понарошку, что я — их отец? — Ну, конечно.       Послышался вздох облегчения. — А то мне бы пришлось оказаться взрослым, а я не хочу. — Не надо, раз не хочешь, Драко! Скажи мне, а как ты ко мне по правде относишься? — Как преданный сын. — Я так и думала, — сказала Гермиона и отошла в другой конец комнаты. — Как ты странно говоришь, — заметил Драко, искренне не понимая ее. — Вот и Тигровая Лилия — не хуже тебя. Она, кажется, что-то хочет от меня. А не пойму, что. Может, она тоже хочет быть моей мамой? — Нет. — А что же тогда? — Я не хочу говорить. — Может, Динь-Динь знает? Динь-Динь сидела в своем будуаре за задернутой занавеской и подслушивала. Драко вдруг осенила идея: — Динь, может, ты хочешь быть моей мамой? — Дурачок ты! — крикнула она из-за занавески злым голосом. — А я почти что с ней согласна, — огрызнулась Гермиона.       Можете себе представить, чтобы милая, добрая Гермиона огрызнулась? Но разговор этот был ей тяжел. А к тому же она ведь не знала, что их всех ждет еще до того, как кончится эта ночь.       Никто из них не знал. Может, это и хорошо. Они прожили, по крайней мере, еще один счастливый час.       Все улеглись в кровать. Это был час, когда Гермиона рассказывала сказку. Сегодня она обещала им рассказать сказку, которую больше всего любили. Ту сказку, которую ненавидел Драко. Обычно, когда она ее начинала, он уходил из дома или затыкал уши.       Может быть, если бы он поступил так и на этот раз, они все еще были бы на острове. Но в ту ночь он остался сидеть на стуле, и мы скоро увидим, что произошло.       Теперь слушайте, — сказала Гермиона, начиная сказку. — «Жил-был однажды один джентльмен…» — Лучше б это была, леди, — заметил Тео. — Пусть бы он был белой крысой, — вставил Блейз. — Тише, дети, — успокаивала мама Гермиона. — Леди жила-была тоже. — Мамочка, а она жива? — перебил ее один из Двойняшек. — Жива. — Как я рад, что она не умерла, — сказал Рон. — Ты рад, Джон? — Конечно, рад. — А ты рад. Блейз? — Да, рад, рад, отстань. — А вы рады. Двойняшки? — Вот именно, что рады. — О господи… — вздохнула Гермиона. — Потише, вы там, — одернул их Драко. Он считал, что Гермиона заслуживала с их стороны честной игры, какой бы мерзкой ни была ее сказка. — Джентльмена звали, — продолжала Гермиона, — мистер Дарлинг, а ее звали миссис Дарлинг. И как вы думаете, кто у них был еще? — Белая крыса, — быстро проговорил Блейз. — Невозможно догадаться, — сказал Рон, который знал всю сказку наизусть. — Тише, Рон. У них были дети. — Какая хорошая сказка, — сказал Блейз. — Но они в один прекрасный день улетели в страну Неверленд, туда, где живут потерянные дети. — Я так и думал, — вмешался Тео. — Не знаю, как я догадался, но я это понял сразу же. — Тише! Лучше подумайте о том, что чувствуют несчастные родители, у которых улетели все дети. Представьте себе, как им грустно. — Ууу, — застонали они все хором, хотя им было решительно наплевать на чувства несчастных родителей. — Подумайте только, каково им глядеть на опустевшие кроватки! — Ооо! — вздохнули все. — Ах, как грустно! — закричал один из Двойняшек бодрым голосом. — Не знаю, может ли все это хорошо кончиться, — подхватил второй. — Если б вы знали, как сильна материнская любовь! — сказала Гермиона с торжеством в голосе; — Вы бы не опасались ничего.       Вот тут она подошла как раз к тому месту, которое Драко ненавидел. — Обожаю материнскую любовь, — завопил Блейз и стукнул Рона подушкой. — Ты уважаешь материнскую любовь. Рон? — Чрезвычайно, — сказал Рон и дал Блейзу сдачи. — Заметьте, — сказала Гермиона, — что героиня сказки знала: когда бы они ни вернулись, мать оставит для них окно открытым, чтобы они могли прилететь домой. — А они прилетели? — Они вернулись, — сказала Гермиона. — Потому что окно было распахнуто для них долгие-долгие годы.       Ах, дети, дети! Так велика их вера в материнскую любовь, что им казалось, что они могут себе позволить побыть бессердечными еще немножко!       Когда Гермиона закончила свой рассказ. Драко тихонечко застонал. — Что у тебя болит, Драко, милый? — всполошилась Гермиона. — Это не такая боль, — сказал Драко. — Какая же? — Гермиона, ты ошибаешься насчет матерей. Они все окружили его, страшно встревоженные его волнением, и он поведал им то, что до сих пор скрывал: — Я раньше думал так же, как и ты. Я считал, что моя мама никогда не закроет окно. И поэтому я не торопился возвращаться, и прошло много, много, много солнц и лун. А потом я полетел назад. Но окно детской было заперто, а в моей постельке спал мальчик. — Ты в этом уверен? — Да.       Так вот оно как бывает! Значит, надо что-то предпринять. Никто так хорошо не понимает, что пришла пора сдаваться, как ребенок. — Пора, — сказала Гермиона. — Но не сейчас же? — завопили мальчишки, растерявшись.       В глубине того, что называется душой, дети понимали, что ребенок может обойтись без матери. Это матери кажется, что он не может без нее обойтись. — Немедленно, — сказала Гермиона. — Мама, наверное, думает, что я умерла.       Она так испугалась за мать, что в эту минуту не подумала о Драко и сказала ему довольно резко: — Драко, надеюсь, ты займешься необходимыми приготовлениями? — Пожалуйста, — сказал он спокойно, как, будто она попросила его передать ей вазочку с орехами.       Он поднялся наверх по стволу и отдал краснокожим несколько коротких приказов. Когда он вернулся, он застал дома ужасную картину. Мысль о том, что они теряют Гермиона, привела мальчишек в панику. — Нам будет еще хуже, чем до неё — кричали они. — Мы ее не отпустим! — Мы ее свяжем!       В этом критическом положении инстинкт подсказал ей, к кому обратиться за помощью. — Рон, — крикнула она, — защити меня! И не странно ли, что она воззвала к самому робкому и глупенькому? Вся глупость тут же соскочила с Рона. — Я всего лишь Рон, — крикнул он, — и всем на меня наплевать! Но всякому, кто посмеет дотронуться до Гермиона, я разобью нос в кровь! Мальчишки отступили. И в этот самый момент вернулся Драко. — Гермиона, — сказал он, — я попросил индейцев проводить тебя через лес. — Спасибо, Драко. — А затем, — продолжал он отрывистым, колючим голосом человека, который привык, что ему повинуются. — Динь-Динь поможет перелететь вам над морем. Динь, несомненно, была счастлива услышать, что Гермиона уходит. А у мальчишек был совершенно потерянный вид. — Дети, — сказала Гермиона, — если захотите, полетим все вместе, я уверена, что мама с папой вас всех усыновят. Я берусь их уговорить.       Больше всех Гермиона, конечно, имела в виду Драко. Но каждый из мальчишек принял ее приглашение на свой счет, и все запрыгали от радости. — Драко, можно и нам? — спросили они с мольбой в голосе. — Хорошо, — сказал Драко.       И они тут же кинулись собираться. — Драко, — сказала Гермиона, — прими свою микстуру перед дорогой.       Она приготовила ему лекарство, обернулась к нему, и сердце у нее оборвалось. — Собирайся же, Драко!       У него было странное выражение лица. — Я остаюсь, Гермиона. — Нет! — Да!       Чтобы показать ей, что ее отъезд ему безразличен, он весело заскакал по комнате, играя на своей бессердечной свирели. — Но ты найдешь свою маму! Но Драко она была не нужна. — Нет, Гермиона. Она станет говорить, что я уже вырос. Я не хочу. ты просто не знаешь, не понимаешь и никогда не поймешь, потому что ты уже видим выросла! — Но Драко… — Нет.       Пришлось объявить это остальным мальчишкам: — Драко остается.       Драко остается! Они растерянно переглядывались. Палки через плечо, на палках — узелки с вещами. Что ж им делать? — Ладно, ладно, спокойно, не хныкать, до свидания, Гермиона.       Она взяла его за руку. Было ясно, что он не ждет от нее поцелуя. — Ты не будешь забывать вовремя менять белье, Драко? — Да, да. — И будешь по часам принимать микстуру? — Да.       Вот вроде бы и все. Наступила неловкая пауза. Драко был не из тех, кто демонстрирует свои чувства. — Ты готова, Динь-Динь? — спросил он. — Готова. — Тогда — вперед!       Динь рванулась вверх по одному из стволов. Но никто за ней не последовал. Потому что в этот самый момент пираты со страшной силой напали на индейцев. Наверху, где только что было все тихо, воздух огласился криками и звоном оружия. Внизу воцарилась мертвая тишина. Все взоры обратились на Драко, руки умоляюще вскинулись в его сторону, как бы прося защиты и спасения. Драко схватил свою саблю. Глаза его светились решимостью защитить их всех, если индейцы проиграют сражение.