Колесо Сансары

Уже два месяца Нацумэ чувствует вину. И сомнения. Сомнения в его работе — это почти предательство, и Нацумэ стыдится их. Однако также как никто другой знает, что не живёт в идеальном мире. Справедливость в лживых устах становится оружием. Отравленным, ржавеющим. Нацумэ ищет мальчика. Не знает, для чего: спасти, расспросить? Но ищет. Поиски не приносят плодов. Нацумэ уже сомневается — не был ли мальчик плодом его воображения. Его словно и не существует вовсе. Тогда Нацумэ начинает искать информацию. Делиться ей не желают. Лишь обрывочные упоминания и главная зацепка: проект «ICPA», в частности объект «FD223355». Информации не достаёт, но чутьё Нацумэ подсказывает, что правды в его приказе оказалось гроши. Могла ли суровая и непреклонная начальница засекреченного проекта иметь нежное нутро, которое пожелало спасти ребёнка и стать ему матерью? Нацумэ уже и не знает, чему и кому верить. Поиски этого мальчика не венчаются успехом, зато Нацумэ находит другого. Даже не мальчик уже — юноша. Так же, как и ей, ему нравятся книги Нацумэ. Мальчик умный, начитанный. А ещё он наёмный убийца. Нацумэ жаль этого ребёнка, который, кажется, попросту и не знает иной жизни. Он видит в мальчике зачатки добра и решает поступить по велению сердца. Нацумэ не даёт никаких инструкций, просто говорит. Юноша слушает внимательно. Зачатки дают первые ростки. Глаза мальчишки светлеют, и тогда Нацумэ отдаёт ему свою книгу: может быть, история, которая началась с кровопролития, направит кого-то на верный путь? Нацумэ тихо смеётся, когда в кафе возвращается юноша, раздасованный концовкой. Точнее её отсутствием. Тогда Нацумэ не рискует показаться на глаза обманутому подростку, но решает приглядывать за ним. Под плащом у мальчишки больше не заметны очертания оружия. *** У Нацумэ ухает сердце, когда мальчишка, уже по праву имеющий права называться мужчиной, не находится в своей небольшой квартирке. Зато там находятся следы крови и намёки на потасовку. Нацумэ не казал и носа тут всего неделю — весь Отдел по Делам Одарённых стоял на ушах от проделок недавно появившегося протеже босса Портовой Мафии — и теперь на его душе может появиться ещё один грех. Он срывается с места и будто тренированный пёс, вопреки его способности, рыскает по городу. Следы ведут в Портовую Мафию. Нацумэ не знает: радоваться или хвататься за голову, когда собственными глазами видит своего подопечного в рядах преступной группировки. Ода Сакуноске, выясняет Нацумэ, вскоре зарабатывает репутацию дурака, что не убивает людей в мафии. Нацумэ выдыхает. И решает поговорить. Он вылавливает Оду после очередного поручения по доставке красного конверта. — Добрый день, Ода-кун, — здоровается Нацумэ, выходя из-за угла уже человеком. — Добрый день, — удивляется Ода, отрываясь от телефона, по всей видимости, печатав до этого отчёт. — Неожиданная встреча. — Да уж, — соглашается Нацумэ. — Не желаешь составить мне компанию на обеденном перерыве? В меню кафе вновь вернули эклеры, что понравились тебе в прошлый раз. Ода приподнимает брови и соглашается, тактично не указывая, что любое обеденное время уже прошло. Нет ничего неожиданного в том, что первый вопрос оказывается о недостающих страницах. — Ода-кун, я предупреждал, что концовка тебе не понравится, — мягко соскальзывает с неудобной темы Нацумэ. — Я не могу судить концовку, которой нет, — также мягко возвращает к теме Сакуноске. — Тем она и идеальна, не правда ли? — изгибает бровь Нацумэ. — «Идеальна та книга, концовку которой можно продумывать бесконечно. Проще говоря, идеальна та книга, что зовётся судьбой»? — и видя недоумение Ода поясняет: — Не так давно я нашёл на барахолке книгу без автора. Там были рассуждения о том, надо ли давать искусственной форме жизни права наравне с людскими. Это метафора о том, что любой разум: людской или искуственно созданный — может написать свою книгу. А история книги значит жизнь, поэтому невозможно принизить права разумного существа, пусть и искусство созданного. Нацумэ задумывается, допивая чай. — Ода-кун, не мог бы ты одолжить мне эту книгу при следующей встрече? — А она состоится? — Разумеется. Я найду тебя. Нацумэ Сосэки уходит. Ода Сакуноске так и не задаёт вопрос, откуда тот знает его имя. *** Встреча случается. Нацумэ вылавливает Оду поздним вечером на узких улочках Токио, куда даже не достают яркие огни столицы. — Бар? — удивляется Сакуноске, когда видит, куда его привели. — Ода-кун, благо ты уже совершеннолетний и можешь сопроводить меня в такие места, — улыбается Нацумэ и садится за стойку, заказывая два стакана виски. — Во всей Японии это мой любимый бар. Жаль работа редко позволяет сюда заглянуть. А тебе, Ода-кун, нравится? — Весьма приятное место, — комментирует Ода, осматриваясь. — Тогда заглядывай почаще, — улыбается ему Нацумэ. — Сидзюки, — обращается он уже к бармену, — ты ведь поделишься с моим подопечным моей скидкой постоянного клиента? — Разумеется, чаще Вас тут бывает разве что Химэ-тян, — Лёгкое подёргивание глаза на этом моменте прекрасно заметно Оде. — Поэтому Ваши гости — наши гости. — Благодарю, — отзывается Нацумэ. — Могу ли я пригласить сюда друга? — спрашивает Ода. — Разумеется, — отвечает ему бармен. Повисает тишина. Ода допивает свой виски и вытаскивает из-за пазухи небольшую книгу в твёрдом переплёте и протягивает её собеседнику. — Пришлось носить её всё это время с собой. Едва не закинул в стирку вместе с пиджаком. — О, премного благодарен за заботу, — принимает подношение Нацумэ. Обложка у книги нежно-зелёного цвета. Фактурная: на ней выступают цепочки ромбиков, в которых заключены точки. «Поговорим о жизни: в какой момент искусственная жизнь перестаёт быть искусственной?» гласит название. — Будет чем заняться вечером. Заказывай ещё, оплата на мне как благодарность, — кивает Нацумэ. *** Сакуноске забегает в Люпин ещё пару раз, но больше не встречает там Нацумэ, несмотря на слова о постоянном клиенте. Зато знакомится с другим постоянным клиентом — Химэ-тян. Химэ-тян оказывается прелестной трёхцветной кошечкой. Она часто лежит на барной стойке или стуле, претендуя на своё заслуженное молоко. Заслуженное, конечно же, своим ласковым нравом и музыкальным мурчанием. Жаль погладить только не даётся — не царапает, не рычит, не кусает, но быстро сбегает. Забавно, к слову, что о том, что трехцветными могут быть только кошки, Ода узнал от Дазая. Тот вообще любит грузить нового друга разнообразными фактами обо всём на свете. И даже, когда Сакуноске заикнулся вопросом про недавно ощенившуюся соседскую собаку, у которой почему-то три из четырёх кутят с волнистой шерстью, а один с прямой, хотя оба родителя кучерявой породы, попытался обучить его азам генетики и решению задачек по ней же. Дазай на удивление понятно объясняет — Ода, кажется, понял и запомнил, хотя до сих пор не представляет, где ему это знание пригодится. На вопрос: откуда Дазай вообще знает, как решать задачи по генетике, тот сказал, что на самом деле он — юный гений, закончивший досрочно школу и университет по профилю биотехника, после чего работал в лаборатории, не сошёлся взглядами с руководством (хотя сам был главным по разработкам) и сбежал, прихватив важные разработки. Ода и по сей день отказывается решать: верит он этой истории или нет. Нацумэ, конечно, не против науки, но крайне против того, что все трёхцветные — кошки. Он уверен, способность при перевоплощении не меняет ему пол. Но поделиться этим откровением не с кем не может, потому только и остаются редкие дебаты с самим собой перед перед домашним зеркалом. Очередной такой разговор со своим отражением происходит перед восьмой встречей с Одой Сакуноске. Нацумэ блюдёт пост, заняв привычное место на стойке в своей нечеловеческой форме, когда открывается дверь бара. Он приветливо взмахивает хвостом вошедшему Оде, когда за спиной того раздаётся задорный мальчишеский голос: — О-о-о, Одасаку, так вот что за место ты хотел мне показать! Выглядит неплохо. И тогда из-за спины Сакуноске показывается он. Нацумэ не может спутать его ни с кем. Да, он изменился, вытянулся, почти утратил очаровательную детскую припухлость. Но Нацумэ ни за что спутает это лицо, приходящее к нему в кошмарах. — Дазай, не навернись на лестнице, — одёргивает мальчишку Ода, но тот лишь немного сбавляет обороты своего верчения. Нацумэ кажется, что это обычный мальчишка. Нормальный. Не видевший крови человека, ставшего ему матерью. Он ведёт себя ребячливо и громко. Открыто. Нацумэ не успевает задуматься, мог ли мальчишка попасть в хорошую приёмную семью, чтобы вырасти обычным ребёнком, и как тогда его угораздило подружиться с мафиози и бывшим убийцей. Дазай (интересно, это его настоящее имя?) соскакивает с лестницы и обращает свой взгляд на лежащего кота. На лице играет улыбка, а в глазах не отражается ничего. Тёмный пустой взгляд. Чёрные дыры вместо зрачков, засасывающие в себя все эмоции и чувства. У Нацумэ шерсть дыбом встаёт, но он не успевает насладиться зрелищем ребёнка с пустыми глазами. Потому что на лице Дазая мелькает... Что-то. Непонятная эмоция, что из уголков губ и глаз перетекает в радужку, наполняя её отблеском красной ненависти. Потом Дазай оборачивается на Оду, а после идёт к стойке уже с лёгкой улыбкой, в которой можно углядеть веселье. — Два стакана виски, господин! — обращается Дазай к бармену. Есть ещё в этом баре плюс — тут никогда не спрашивают лишнего, даже возраст, поэтому ему без вопросов наливают заказ. — Пополняете нам клиентуру, Ода-сан? — это очевидно не лишний вопрос. — Только если на моего друга тоже найдётся скидка, — кивает Сакуноске, присаживаясь рядом с уже успевшим занять место Дазаем. — Разумеется, — улыбается бармен. После первой порции идёт вторая, третья... Четвёртая внезапно оказывается на Нацумэ. Он с шипением подпрыгивает, но не уходит, начиная вылизываться, пока бармен говорит, что, кажется, новому клиенту хватит. Дазай не ведёт себя как человек, которому «уже хватит». Он улыбается и просит у Оды покурить. — Ты же никогда не курил? — уточняет Ода, но уже тянется во внутренний карман пиджака за пачкой. — Самое время попробовать! — радостно восклицает Дазай. Нацумэ старается не шарахаться, когда сигарета оказывается подозрительно близко к нему. Он уже в красках представляет, как загорится вымоченная в алкоголе шерсть. Но это знание человека, не кота, поэтому он старается не выдавать своего напряжения. Пепел падает ему на нос, когда из кладовой возвращается бармен и отчитывает парочку посетителей за курение в баре, выгоняя их на улицу. Нацумэ чихает от пепла, мысленно вздыхая с облегчением. Вот только почему кажется, будто этот ребёнок знает о его способности?