Button

Укрытый от чужих глаз, он существует сам по себе, не нуждаясь в солнце, луне или звёздах. Родившись однажды в ярком хаосе разума, замкнутый сам в себе, никому не принадлежащий. Ничей. И он уцепился за кого-то, как к продолжению своего существования. Пустому миру ни к чему тёплые летние вечера, вспышки огней и сладость спелых фруктов, но это было нужно им. Сотворить себя заново, собрав по кусочкам рай, чтобы задержать гостей, очаровать и поглотить туман воспоминаний об истории «до». Они поселились там, прямо посреди шума леса, запаха срубленного дерева и вкуса сахарных конфет. Только их счастье помогло ему жить дальше. Благодаря им он стал самым настоящим чудом среди двух неизменных миров. Пёстрая одежда окрашивается в зелёный цвет травы — иной в этом мире быть не может, она всегда желанна ими. Жители бегут далеко и долго, в самую глубь леса. Смеясь, они подставляют друг другу подножки, чтобы встать и побежать снова. В их мыслях нет таких слов, как боль и страх, потому что в этом мире просто-напросто не существует таких чувств. Перед их детскими лицами целый мир, за их плечами — он же. Мир, полный загадок, тайн и приключений, мир, для которого чужды грусть, обиды и ссоры. Мир, где никто не повысит на тебя голос. — Всего неделя?! — кричит мальчик, прожигая взглядом силуэт своей матери. Женские руки крепко сомкнуты в замок на груди, и, к сожалению, ему слишком хорошо знакома эта поза. Он знает, что пытаться бесполезно, но это не проблема — в их распоряжении целая вечность, и однажды мама всё-таки устанет. — Да ни одному ребёнку в мире не хватит недели, чтобы хотя бы осознать, что происходит! — Если им не хватит недели, то не хватит и месяца. — Это всего лишь дети, и это всего лишь неделя. — Целая неделя, — по-родительски исправляет она. — Я даю тебе целую неделю и делаю это только потому, что ты мой сын. С губ срывается недобрый смешок. — Прибавь по неделе за каждого и дай мне четыре. Женщина широко распахивает глаза. Искра мелькает всего на мгновение и тут же исчезает, оставляя за собой тяжёлый дым, оседающий на плечи всех в комнате. Глубокий вдох и попытка отшатнуться, но это не то чтобы выходит. И это не то чтобы попытка. Ему кажется, что его тело ослабло и стремится упасть, но ещё никогда оно не было так подобно камню. Поведя плечами, женщина поджимает губы, силясь не отводить взгляд. — Думаю, мы закончим на этом. Удивительно, как травмы никогда не делают тебя сильнее. Потому что ты мало что способен противопоставить слабости и ужасу, который вернётся обратно, стоит задеть рану. Потому что.. Это произошло. В конце концов спор проигран, и на самом деле даже не ей. Самому себе. — Спускайся на ужин, как закончишь, — попытка в строгость крошится об углы её сломанного голоса. — Дети будут ждать тебя. — Выйди, — бесцветно шепчет он. — Ос- — Выйди. Отсюда. Часы бьют двенадцать ночи начала осени.

***

С первого сентября прошло девять месяцев. Неспешных, по крайней мере Чуя точно не спешил учиться, и довольно скудных на развлечения. Дни тянулись, как недели, уже после первых контрольных, а до них бежали как угорелые — крайняя несправедливость. Легко качаясь на двух ножках стула, Чуя ленно наблюдает за стрелкой часов, мысленно считая вместе с циферблатом. Белые стены класса отражали жёлтый свет солнца, и запах лета практически тянул прыгнуть в окно и убежать к каникулам на пляж, грести песчаные ямы и давиться холодным льдом. Но все упрямо сидели, слушая свои оценки, которые учитель озвучивал слишком медленно, а фамилия Чуи была вообще чуть ли не в конце списка. Замечательно. — Накахара, сядь нормально, — ворчит на него учитель. Чуя фыркает, и от этого карандаш, которым он маневрировал между носом и верхней губой, падает на стол. — У нас осталась всего минута, пожалуйста, пощадите, — вымученно тянет он, распластавшись на столе, и весь класс тихо смеётся с его драматичности. — У меня жена и дети, — бубнит Чуя, не особо заботясь о том, что говорит, и вместо этого исподлобья пялится на часы, игнорируя закатывающего глаза учителя. Капля пота течёт по виску, щекоча кожу, и Чуя резво откидывает назад падающую на лицо чёлку. Кто-то сзади касается его кончиком ручки, привлекая внимание. — Юаааан, — протягивает Чуя, отлипая от стола и откидываясь на спинку стула. Он смотрит на подругу, положив затылок на её парту, и девушка сразу же вплетает свои пальцы в его волосы, убирая их с лица, — эта минута – вечность. — Ты не любишь школу просто потому, что не учишься, — тыкает она ему пальцем в лоб. Чуя фыркает: — Неправда, ты отличница и тоже её не любишь. — Вы, ребята, просто не цените, как много вкладывают в нас учителя, — говорит Ширасэ, наклонившись к ним боком. У Юан дёргается бровь. Чуя думает о том, что эти двое очень близки по духу. На самом деле, хорошая учёба мало что отложила в голове Юан. — Сказал второгодка, — бросает ему Чуя, повернув голову и высунув язык. Ширасэ задыхается от возмущения. Он удивительно сильно любит находиться в этих четырёх стенах для того, кто не может запомнить и таблицы умножения к шестому классу. Чуя силился понять его около двух месяцев этого года, когда Ширасэ только к ним перевели. Довольно быстро выдохся, к слову, потому что ничем, кроме как мазохизмом, такую тягу обозвать было нельзя. — Между прочи- Трель звонка сбивает каждую следующую букву. Её эхо разносится по коридорам, вырываясь на улицу через окна, и у Чуи вмиг болят щеки от широкой улыбки. От чувства, которое поднимается у него в животе, крутит в груди, звенит в ушах и оседает на губах. Наконец-то. Шумная толпа вываливается за двери, заполняя собой улицы. Возмущенные крики учителей раздаются вслед за звоном, когда ученики с нижних этажей сокращают себе дорогу через окна кабинетов. Первый день каникул несёт в себе запах моря: он бьёт в ноздри, кружит голову, делая её легкой и воздушной. Чуя почти вываливается из окна, разглядывая образовавшееся столпотворение внизу. Ширасэ успевает схватить его за ворот футболки, не давая свободно упасть. — Гин! — кричит Чуя, ухватившись за край окна. Там, среди людей, замирает девушка и оборачивается. Её фигура, обернутая в чёрные одежды, выбивается из общей картины. Слишком тёплые для лета. Она лениво поднимает голову наверх и тут же морщится от солнца. Чуя улыбается, и снова лишь ворчащий Ширасэ спасает его от того, чтобы перевернуться ногами вперёд. — Ты пойдёшь сегодня с нами на велики в парк?! — Чуя кричит так, что оборачиваются ещё несколько людей. Им он тоже машет. — Не! — прикрикивает ему Гин, мотая головой. Множество серебряных цепей на шее переливаются, размечая её тень под ногами пятнами света, и Чуя невольно заглядывается. — Мы сегодня на кладбище всей семьей! — Ох, — Чуя перекидывает руки через раму окна наружу, повисая на ней и разочарованно вздыхая. Его, размякшего, затаскивает назад в класс Ширасэ. И, когда вместо Чуи там повисает Юан, Ширасэ кажется, что его волосы приобретут новый оттенок седины. — А завтра?! Гин поправляет рюкзак на спине, другой рукой ковыряясь в телефоне, и её тон кажется немного растерянным, когда она подает голос снова: — Так завтра дождь показывают. — Что?! — кричит Юан. — Дождь завтра, говорю! — Что- Юан слезает с окна, удивлённо приподняв брови, и, повернувшись к друзьям, тут же достаёт телефон. — Я думала дождь только сегодня после обеда. Чуя, до этого висящий на руках Ширасэ, переползает на Юан и укладывает голову на её плечо, чтобы взглянуть на экран. У него глаза затопили солнечные зайчики, морская соль заменила кости черепа, разум далеко у воды, копает ямы в песке и ловит крабов. Это состояние длится от начала этой недели до…этой секунды. — Сегодня будет дождь? — Разве я не говорил вам? — Ширасэ хмурится, складывая руки на груди. — Он будет всю эту неделю. — Блин, — ворчит Юан и высовывается из окна снова, кидая телефон зависшему в странном состоянии Чуе. — Гин, ты иди тогда, увидимся позже! Как-то отдалённо, за шумом своих мыслей, Чуя слышит, как Гин прощается с ними, и замечает машущих ей друзей. — Разве не говорили, что первая неделя ожидается солнечной? — сглатывает Чуя. — Ну, не дождались, — хлопает себя по карманам Ширасэ и подбирает с пола рюкзак. — Ну и ладно, всё равно я хотел немного поучиться дома ещё. Встретимся на следующей неделе. Никогда не было обещания, на самом деле. Даже если бы оно было, то в нём не было такой погоды, и винить Ширасэ с Юан — крайне глупая альтернатива смирению. Дождь плотно ограждает его от них, и теперь они уже не обернутся, а он и не побежит. Так к чему обиды. Просто как же чертовски не хочется возвращаться домой, когда знаешь, что сбежать из него в ближайшее время не получится. Капли дождя оседают на коже, сбивая собой летнюю жару, и Чуя съёживается. — Да к чёрту. Другой дороги нет — либо эта улица, либо придётся огибать три здания, что, если честно, при другой погоде было бы лучшей альтернативой, но сейчас она перекрыта стеной воды. И он бежит. Ловит лицом ветер, остервенелый ливень, жмурится и прикрывает голову портфелем. Пальцы цепляются за грубую ткань, стискивая её до побелевших костяшек, а кроссовки нещадно мокнут. На повороте ветер уже толкает его в спину, и Чуя еле успевает упереть пятки в землю, удерживая себя, чтобы не полететь вперёд, перевернувшись в полёте. В ступни бьёт жар, когда дом появляется неочерченной призрачной тенью впереди. Именно в этот момент Чуя резко замедляется, а вместе с ним и дыхание. Он морщится от воды, капающей в глаза. Было бы прекрасно не видеть, куда он идёт, по правде говоря. Может тогда он двигался бы быстрее. В этот дом стало так сложно заходить в последнее время. Чуя моргает и поджимает губы от почти видимой глазу повисшей тяжёлым облаком тени над зданием. Это наваждение не проходит так долго, что голова начинает беспощадно гудеть, сбивая все звуки вокруг и сокращая всю видимость до окна их квартиры. Вдох поступает в грудь вместе с резким раскатом грома. Чуя не различает — трясётся ли небо или его тело от ледяного дождя. Действительно не лучшее время пялиться на свой дом вместо того, чтобы зайти в него, когда к голове прилипают холодные волосы. В горле остаётся ком, но это самое привычное из его состояний за последние недели. Есть такая чертовски несправедливая вещь, как тяжёлые периоды в жизни. Неважно, насколько вы удовлетворены ныне, они постигают всех. По крайней мере, если у вас имеются чувства, которые позволят ощутить собственный упадок в период спуска жизни вниз по накатанной. Если их нет — это уже другой разговор, а точнее, его отсутствие. Чуя с трудом может вспомнить маму до дяди в больнице, и, пожалуй, ещё одна несправедливость заключается в том, как сильно горе одного отражается на всех членах семьи. Ком в горле растёт. Лестничные пролёты исчезают внизу один за другим. Чуя бежит по ступенькам босыми ногами. Схватив кеды в руку, он энергично трясёт ими, стуча по перилам и вытряхивая всю жидкость, насколько это возможно.

***

Ему уже давно стали безразличны все попытки друзей скрасить собственные будни. Они цветными значками пестрели вверху новостной ленты, заставляя уведомления копиться до того момента, пока переполненный информацией телефон не сдастся. Кажется, все вокруг жили иначе. Одних родители увезли отдыхать на всё лето за границу, другие смогли найти себе развлечение даже в таких отвратных условиях, и наверняка было глупо осуждать людей за желание поделиться своим счастьем с остальными, но Чуя давно смирился со своим званием не самого умного ученика в классе. Нет ничего плохого в том, что каждый человек мечтает хорошо провести время. Его радовали встречи с друзьями, боль в животе из-за собственного смеха и страх быть пойманным за очередной проделкой. Этим летом он оказался один, и только красочные картинки историй были единственной яркой вещью в эти серые каникулы. Его внимание привлекло очередное уведомление, и, будь у него возможность, он бы вряд ли открыл этот семейный чат, что уже около года пылился на самом дне порядком устаревшего мессенджера. Он не любил в него заходить с такой же силой, с какой любому подростку не нравится перспектива отвечать на старомодные поздравления, что так любят отправлять все старики по утрам. Чуе хочется тяжело вздохнуть лишь от осознания, что скоро придётся чистить галерею телефона от каких-нибудь пожеланий хорошего дня или поздравлений с глупым праздником. Однако ему не удаётся это сделать, потому что вместо картинок из интернета перед глазами оказывается слишком много фотографий слишком огромного дома в слишком незнакомой ему местности. Губы сами растягиваются в ухмылке от одних только воспоминаний о выражении лиц родителей в ответ на желание двух стариков продать уютную квартиру и купить новый загородный дом в нескольких километрах от своих детей. Самого Чую это не удивило, лишь позабавило ощущение, что, кажется, даже родители его родителей решили сбежать от них куда подальше. — Понимаете, дети, мы уже не молоды, нам хочется тишины и спокойствия, — проговаривал дедушка за семейным ужином так, словно это помогло бы избавиться от напряжённой атмосферы. Отец задумчиво кивнул, но это не было ни одобрением, ни осуждением, скорее согласием с собственным ворохом мыслей. Рядом с ним с отсутствующим видом сидела мама. Её мягкая улыбка не достигала глаз, мышцы лица не поддавались растяжке, в итоге она так и сидела, застыв, подобно кукле. Эмоции отхлынули от неё, оставив непроницаемую маску, и Чуя хотел бы не знать эту маску так хорошо. Не быть знакомым с ней, отрицать её наличие. — Чудесно, папа, — говорила она, — вам давно положен отдых. В последующем с каждым сказанным словом шум за столом утихает. Их настойчивая демонстрация семьи бессмысленно догорает вслед за свечой, одиноко зажжённой на подоконнике. Где-то внутри Чуя уверен, что дотлеет столь же напрасно, как его фитиль, если не убежит из-за стола вовремя. Поднимается внезапный смех, заставляя Чую вынырнуть из вакуума и в растерянности оглянуться на родителей. Громче всех звучит дедушка, схватившись за стол одной рукой, чтобы не опрокинуться от эмоций, и другой поддерживая живот. — Я пропустил шутку? — пытается Чуя, подавляя чувство, которое орёт ему не сметь спрашивать. Дедушка издаёт нечленораздельный звук. — Мы говорим о том, чтобы оставить тебе наш прошлый дом в наследство, — между громкими порывами смеха говорит бабушка, слишком агрессивно хлопая подавившегося дедушку по спине. — В конце концов, невеста-то у тебя уже есть. И снова удушающая порция ничем не подкреплённого, чистого веселья. Собрав всю волю в кулак, Чуя удерживается от того, чтобы не выпрыгнуть из окна от стыда. «Веди себя как взрослый», — шипит он, чертовски взрослый. Раздражение от беспричинного смеха стариков и тихих смешков родителей режет на куски его мозг. — Вы нашли мне девушку? — он пытается звучать как можно более спокойно. — Ты ж наш жеребец, — начинает дедушка, отдышавшись от побега с того света. — Пожалуйста, не надо, — умоляет Чуя. — Ты у нас всё сам да сам. — Умоляю- — Вон сколько девочек уже вокруг тебя вьётся. В итоге это выходит за пределы его терпения, потому что, конечно, так должно было случиться. — Я гулять, приятного ужина, сладких снов, вкусной еды, с новым годом, добро пожаловать, с Хеллоуином, мои соболезнования вашей утрате, — быстро бормочет он невпопад, вставая из-за стола. — Эй- Попытка отца прерывается заботливой рукой мамы, и Чуя никогда в своей жизни не был настолько ей благодарен. Ему кажется, он мог бы обуглиться от неловкости стариков, пытающихся осветить ему его друзей в лишённом дружбы свете. Так он добирается до двери раньше, чем неловкость успела оттащить его к окну. На улице холодно, но не плачевно, по сравнению с предыдущими днями, сегодня тишь да гладь, и, хотя дуновение летнего ветерка всё ещё способно лишить неосторожно повязанного шарфа, всё хорошо. Шарф он всё равно не накинул. Его тапочки забиваются камнями, дорожной пылью, превращают ноги в беспорядок с неприятным чувством сухости. На одну четвёртую это доставляло неудобства, остальные части были убиты равнодушием, которое он ощущал внутри слишком часто последние недели. Но и беспокойство об этом было сожрано им же. Сложно прибавить к волнению лишний повод, особенно это бесполезно, когда метод борьбы с проблемами — их избегание. Проще говоря, в конце концов каждый плюс будет умножен на ноль. Конец улицы, и жёлтый свет отражается золотом на волосах, когда Чуя входит на его территорию. Магазин в ночи пестрит огнями, слишком ярко после темноты его улицы, и он поднимает руку, чтобы прикрыть глаза. — И тебе привет, — машет ему в ответ Гин. Глаза Чуи расширяются. — Воу, — присвистывает он, засовывая руки в карманы длинных шорт, — и ты тут. Гин пожимает плечами. Она сидит на цементном выступе магазина, укрывшись от ночной прохлады только лёгким сетчатым жакетом. — Забежала в магазин с мамой, — она кивает на него. — А ты чего вышел, мне не сказал, вместе бы вышли. Чуя со вздохом падает на цемент рядом с ней и качает головой. — Я не собирался в принципе. Просто старики приехали, семейный ужин, — устало тянет он. — Я хотел сбежать ещё час назад. На улице тишина почти загробная. Только огни магазина добавляют жизни. Они справляются с этим лучше, чем мертвенно-бледная, тощая Гин в медицинской маске. — Дерьмо, — Гин кидает в него жвачку, — они так легко обижаются на то, что мы не хотим сидеть с ними, будто они бы охотно присоединились к компании подростков. — Проблемы поколений, — поучительно тянет Чуя. Гин усмехается. Запах арбуза забивается в ноздри, оседает у переносицы, и впервые за долгое время это действительно лето. Вместо песка — жесткий гравий, но ветер больше не пытается содрать кожу; ветер чувствует себя комфортно, запутавшись в волосах Гин. Чуя засматривается, и Гин в конце концов щёлкает пальцами у его лица. — Пялишься. Нравится? — Ммм, — кивает Чуя, горло слипается от сладости жвачки. Он пару раз моргает и щуриться, глядя на хвост Гин. На нем нет резинки. — На чем он держится? — На божьей помощи, клянусь, — чертыхается Гин. — Юан показала вчера, как шпильками пользоваться, но я так и не поняла, как сделала его. Повторить не смогу, — она разочарованно горбится. В горле у Чуи образуется комок горечи. Он упрямо сглатывает, избавляясь от него, но не чувствуя облегчения — Юан приходила к тебе? — спрашивает он. — Это странно? — Нет, просто… — он запинается, хмурится в попытке подобрать слова, — просто мы с тобой живём рядом… И… Гин поднимает брови в осознании. — К тебе-…— она быстро моргает, её дёрганые движения полны растущей неловкости, и Чуя ненавидит себя за то, куда он завёл этот вечер. — Всё нормально, — тут же прерывает он её, — под дождём на два дома не побегаешь. Кроме того, что это не так. Начало лета отчего-то стало концом их близости с Юан и Ширасэ. Дружба не утекает так быстро, но Чуя не чувствует себя способным контролировать её течение. Не сейчас, когда за пределами дома с удушающей компанией родителей время, бегущее столь быстро для других, застыло для него. За пределами дома слякоть, на которую он смотрел так долго, ожидая, что она высохнет под его недовольством, что теперь ощущает её под своей кожей. Чуя не хочет разлюбить лето вот так, поэтому цепляется за последние шансы. — Ты завтра свободна? — спрашивает он. Ему нужно выбраться из этого дома. Ему просто необходимо сбежать. — Я хочу принести настолку. Он чувствует это в покачивании ветра сбоку — то, как Гин замирает, уставившись на него. В ответ Чуя дарит ей недоумённый взгляд. — Что за реакция такая? — хмурится он. А потом там мелькает это. Вина. О, какой же виноватой выглядит Гин. — Я бы хотела, — она сгибает колени, прижимает их к груди и тихо шепчет, будто боится, что он услышит, — но завтра… У меня самолёт. Чуя не совсем уверен, что слышит её за звуком усиливающегося ветра. — Мы улетаем ненадолго. До конца лета. Ох. — Ох, это круто, — говорит Чуя, повышая громкость на последнем слоге. — Чуя- — Куда едете? На пляж? Взгляд Гин, направленный на него, выглядит вполне уязвимым, чтобы к мешанине чувств добавилась ещё и вина. — Мне жа- — Не будь глупой, — быстро прерывает Чуя. Ему кажется, что его голос надломится на следующем слове, но этого не происходит. — Это просто лето, не то чтобы у меня были особые планы. Сколько было планов там завеса, потому что к чёрту всё это вместе с нелепым чувством вины, которое вызывает в нём взявшаяся из ниоткуда робость Гин. Она смотрит так, будто понимает, будто осознаёт каждую мысль и неуверенность в углах его сознания, и Чуя в самом деле хотел бы верить этому, но это почти унизительно, как ему приходиться утешать её раньше, чем она решит утешить его. В тот момент, когда Гин кивает ему, решив что-то для себя, ему хочется громко выдохнуть. Не поймали. — На Окинаву, папа занял коттедж на пляже. Я не очень люблю плавать, — с каждым словом всё тише, всё ближе и Чуе правда нравится эта позиция. Положив голову ему на плечо, она не увидит случайно сорвавшуюся реакцию. — Но круто побродить по берегу, посидеть, рисовать, слушая музыку. — Атмосферно. — Чертовски, да. И хочется на мгновение утонуть.

***

Настенные часы бьют полночь, когда бабушка целует его щёку, обжигая теплом рук плечи. На ней кашемировые перчатки, которые напоминают ему о погоде на улице и месте, в котором он застрял, отчего и улыбка на лице держится с трудом. Это просто бабушка, не то здоровье и не те температуры для неё, поэтому Чуя стремительно гасит растущую обиду. — Ждём тебя послезавтра, — шепчет она, перестав ощупывать его лицо. Чуя округляет глаза, тянет букву «Э» с глупым выражением лица и моргает. — Хорошо? — больше вопросительно соглашается Чуя. Бабушка понимающе смеётся и отстраняется, чтобы принять поданное дедушкой пальто. Это заставляет хмурится. — Вы не на машине? Там начался дождь, — Чуя указывает большим пальцем за спину. — Да, я смотрел погоду в телефоне. Тачихара — хороший мальчик — скачал мне полезные штуки. Дедушка улыбается, беря в руки зонтик, пока Чуя незамедлительно щурится, вызывая у стариков очередной приступ смеха. — Никаких современных слов из старческих уст, обещаю, — поднимает руки дед в знак капитуляции. — Спасибо, — тут же отвечает Чуя с постным лицом. Бабушка рядом начинает задыхаться от смеха. За общим весельем они подходят к двери, Чуя придерживает её, пока те обуваются и чувствует, как внутри поселяется умиротворение. Ему действительно не стоит волноваться об одном ушедшем впустую лете, когда он может сосредоточиться на том, чтобы стать таким же стариком с простыми радостями. Правда, он не уверен, что умудрится купить себе особняк, но одним больше, другим меньше. В любом случае у него всегда есть наследство. — Надеюсь, тебе понравится, дорогой, я займу для тебя комнату, — щебечет бабушка, хватая его за щёки напоследок. Это вызывает смешанные чувства. — Зачем? — Чего такие глупые вопросы задаешь, — вмешивается дедушка. —Конечно на лето. И Воу. Чуе кажется, что он начинает падать, возможно так и есть. — Что? — тупо переспрашивает он. — На лето. — Какого чёрта. — Чуя! Дверь с щелчком закрывается, и Чуя ещё какое-то время машет через окно вслед уходящим старикам. Хитрый взгляд бабушки всё ещё маячит перед его глазами, и как же, чёрт возьми, кажется неожиданно приятным думать о том, что впереди его ждёт что-то новое. Он действительно потратил половину лета впустую, но это была всего лишь половина и всего лишь обязательная жизненная рутина. Дело в том, что эта рутина у остальных закончилась намного быстрее, чем у него самого. Новый дом и два месяца вместе со стариками едва сравнились бы с отпуском до конца лета где-то заграницей у шума моря и запаха медовых сладостей. Гин наверняка уже собрала все вещи, обязательно скупив половину её девчачьего магазина, чтобы не дай бог не сгореть под жаром летнего солнца. У неё всегда это выходило более чем хорошо, в отличии от Чуи, которого силой приходилось заставлять нанести крем хотя бы на плечи. В тайне от всех ему это нравилось. Мама и Гин отчего-то всегда покупали одну и ту же марку, и ему правда нравился не похожий ни на что запах этого крема от загара. Пусть он совсем не помогал, оказываясь сразу смытым водой реки за их городом. Горло неприятно обжигает горечь. Больше этого не будет. И всё же небольшой отпуск вдали от родителей и взрослых проблем всё ещё был лучше, чем ничего. Ведь так? Он не уверен. Впрочем, остаётся лишь один вариант — уточнить, является ли всё сказанное стариками правдой, или же Чуе уже пора привыкать к тому, что с возрастом люди не всегда формулируют свои мысли так, как им бы этого хотелось. Ведь «я договорилась с твоей мамой» у бабушки с тем же успехом могло означать, чтобы он поговорил с ней и сам, в конце концов она ничего не сказала о её согласии. Кафель неприятно обдаёт его ноги холодом. Чуя только сейчас замечает, что по дороге на кухню где-то бессовестно потерял тапочки. Ну и чёрт с ними — обойдётся. Мама стоит у раковины, намыливая очередную тарелку после этой семейной встречи длиной в вечность. Предугадать более подходящий момент, чтобы вывести её на чистую воду, было сложно, именно поэтому Чуя встаёт у стола с уже сложенной чистой посудой, и сухая тряпка в руке является лишь небольшим прикрытием его собственной выгоды. Не то чтобы мама этого не понимает, конечно, понимает, и конечно же Чуя подумает об этом как-нибудь позже, возможно даже никогда. — Так значит, — уже сухая тарелка аккуратно ставится в кухонный шкаф. Чуе приходится встать на носки, чтобы закрыть ладонью угол деревянной дверцы около головы мамы и не поранить её, — я еду к старикам? — А ты против? — слишком быстро отвечает мама. Ох. Всё оказалось ещё хуже. Она явно ждала этого вопроса. — Нет, просто- Мама вздыхает, её взгляд виновато падает вниз, пока капли проточной воды смывают за собой кисло пахнущую пену моющего средства. Она выглядит измотанной настолько, что последнее, чего хотелось бы Чуе, это огорчать её именно сейчас. — Прости, я знаю, что ты хотел бы чего-то большего, — она замолкает лишь на секунду, чтобы выключить кран с водой. — Твои друзья уехали на море, да? Я знаю, что ты ждал этого, но… — Всё, что идет после, становится неважным. Поразительно то, как мама за 15 лет (всего-то) научилась читать его мысли. Возможно, это произошло потому, что она мама, а возможно, потому что Чуя слишком часто жаловался на свою жизнь. Почему-то именно сейчас от желания извиниться ему становится неприлично стыдно — это надо было сделать раньше, не тогда, когда тебя лицом ткнули в собственный провал. Никто не любит извиняться, особенно подростки и особенно Чуя Накахара. — Нет! Я рад, я правда рад, — он искренне надеется, что это сойдёт вместо извинений, но уставшая улыбка на лице мамы всё ещё гложет его совесть. Именно в такой ситуации, как бы не хотелось, приходится идти на самые крайние меры. Мама заключает его в объятия. Чуя мысленно плюется ядом на свой рост, который почему-то совсем не соответствовал росту его папы. Это было последним, что могло волновать маму в такие моменты. За последнее время их было так мало, что можно пересчитать на пальцах одной руки. К её сожалению, она прекрасно знает, что Чуе некомфортно, поэтому и отпускает намного быстрее, чем самой хотелось. — В таком случае советую тебе бежать собирать вещи, дорогой. Так это закончилось и тогда же началось. Чуя бросает телефон на кровать и спрыгивает с неё, чтобы подойти к шкафу. — Пора.

***

Липкая грязь скользит по серой подошве его кроссовок, она уже стала чем-то привычным, неотъемлемой частью этого лета вместе с вечным дождём и хмурым небом. Тусклая, слегка размытая фотография едва ли могла передать настоящие размеры нового дома. Оказавшийся практически аномально большим, он занимал территорию среднестатистического многоэтажного здания со своим двором и садом. Любовь стариков к большим пространствам не была чем-то странным для их семьи, но это всё было слишком неожиданным. Спонтанно купленный особняк казался надменной шуткой на фоне обычной двухкомнатной квартиры в не очень благополучном районе. Он прожил в ней всю свою жизнь, хотя семье было более чем ясно, что старики никогда бы не поскупились на хороший дом для своих детей. Тем не менее, гордость, которой обладало большинство взрослых в его окружении, не позволяла родителям попросить денежной помощи даже у самых родных, и как бы Чуя не отрицал, но эта самая гордость передалась и ему, шаг за шагом развивалась и росла вместе с ним. Ноги сами ведут по выложенной мелкой плиткой тропе. Она утопала в море грязи с редкими островками гнилой травы по краям, из-за чего приходилось перескакивать с одной плиты на другую, не задевая швов. Вступил хоть на один — считай, умер. А вместе с тобой и совсем недавно выпрошенные у родителей всеми правдами и неправдами кроссовки. Всего в паре шагов раздался металлический грохот, заставивший всё тело Чуи вздрогнуть от испуга. Такой короткий звук не мог оказаться громом, и только сейчас его взгляд привлёк колодец с перевернутым дырявым ведром на деревянной крышке. Лицо искажается в нервной улыбке от осознания, что его напугало яблоко, упавшее прямо на побитое жизнью ведро. Видимо, на верхушке одного из деревьев ещё осталась пара плодов. Дощатая крышка с трудом поддаётся, позволяя отодвинуть её лишь на пару сантиметров, но этого Чуе вполне достаточно. Он хватает в руки одно из загнивающих яблок, бросая его прямо в тёмную глубь колодца. — Один, два, три… — ровно на десятой секунде из колодца донёсся глухой стук. Вывод о том, что воды в этом месте нет уже несколько десятков лет, если она вообще когда-то в нём была, напрашивался сам собой. Подняв рюкзак с земли и окинув напоследок участок, Чуя снова направился к главному входу. В сравнении с общим видом сада, белые стены дома выглядели совершенно новыми, только выкрашенными. Он чувствует, как ноги в носках плавно скользят по новому паркету, а в нос бьёт тёплый запах переезда, картонных коробок и пыли. Дедушка не сразу обращает на него внимание: он громко раздаёт команды грузчикам, параллельно пытаясь помочь занести в дом диван под ворчание и крики бабушки о том, что он надорвёт спину и единственной тяжестью, которую у него получится поднять в будущем, это тяжесть грехов на том свете. Возможно, эти двое были слишком хороши в этом, и Чуя не уверен, что даже эмо из его класса столь помешаны на смерти. — Деда, а куда я могу положить свои вещи? — Он подбегает к старику, чтобы помочь поставить балку, только вытащенную из кузова, не ожидая, что она окажется такой тяжёлой. — Ой, Чуя, спасибо, — тот выдыхает и тяжело выпрямляется. Его рубашка прилипает к телу, несмотря на прохладную погоду, и в голове мелькает мысль о том, что ему бы лучше надеть жилетку, ведь скорее всего простынет. —Да выбирай себе любую комнату. — Дедушка протягивает ему чистый платок, чтобы вытереть пот со лба, и Чуя благодарно принимает его. — И какая тут самая большая? — Я надеялся сохранить её для себя, — мужчина хрипло смеётся из-за чужого самодовольного лица, столь похожего на его собственное, и качает головой, — но твоя бабушка, если выгоняет из спальни, разрешает спать только на диване. Чуя ему почти сочувствует, эта женщина контролёр до мозга костей, совсем как мама. Но она мягче, в отличии от своей дочери, и умеет быть эмоциональной. Его маме эмоции даются сложнее, а в последнее время складывается ощущение, что она их выдавливает в каждом своём жесте. Винить её в этом ни у кого не получится, но было бы неплохо, если бы она не отталкивала всех так явно в сложные для себя времена. — Она на втором этаже, надеюсь понравится. Не дожидаясь, пока дедушка закончит, Чуя кивает и воодушевлённо подхватывает отброшенный в сторону рюкзак, отправляясь на поиски своего временного укрытия от взрослых. Просторная гостиная выглядит совсем пустой, несмотря на уже висящий на одной из стен телевизор, широкий диван с парой кресел и потухший камин. В ней не хватает этого уюта, отдающимся приятным покалыванием в груди. Бабушка трепетно заботилась о нём всю свою жизнь, прожитую в прошлом доме, и Чуе никак не удавалось принять тот факт, что родной родительский дом, где он проводил как минимум один месяц лета, так легко заменили на нечто совершенно чужое и пустующее. Полы здесь казались ему холодными и какими-то неприятными на ощупь, без протоптанных им самим же ковров, а узкие подоконники никак не смогли бы уместить бабушкины горшки с цветами, которые он так часто случайно разбивал в детстве. Тяжесть воспоминаний засела глубоко в его груди, но если бабушка с дедушкой в таком возрасте смогли отпустить все старое, делая шаг к чему-то новому, то и Чуя будет следовать их примеру. Он останавливается посреди винтовой лестницы, ведущей на второй этаж. Она выглядит только построенной, как и всё в этом доме, но тихий скрип половиц выдавал, что по ней прошла не одна пара ног. Белая дверь разместилась прямо под ней, её приоткрытая щель, впускающая в коридор тёплый жёлтый свет, словно зазывала Чую заглянуть и узнать, что находится внутри. Он ловко запрыгивает на лестничные перила и скатывается прямо по ним вниз, тут же слыша крики бабушки. — Всё нормально, ба! — Спрыгнув на пол, он звонко топает ногой, чтобы убедить бабушку в собственной целости. — Да ты мог убиться! — Левое ухо обдает жаром, когда чужая ладонь оттягивает его в сторону. Бабушка делала это, почти не прикладывая силы, но это не мешало Чуе наигранно шипеть от несуществующей боли. — Чтоб больше так не делал, понял? — Да понял я, понял. — Ему приходится опустить взгляд для большей правдоподобности, и только после услышанного обещания бабушка снова отправляется на кухню, оставляя за собой сладкий запах пирожков с вишней. Комната под лестницей оказалась не такой интересной, какой могла бы быть. Письменный стол, пустые стеллажи и висящая с потолка на одном проводе жёлтая лампочка. Возможно, когда-то это был чей-то кабинет или даже целая библиотека. Чуе кажется, что им бы вполне удалось заполнить стеллажи доверху, если бы кто-то решился привезти сюда все мамины книги. Лишь в одну из множества комнат на втором этаже рабочие успели занести и установить кровать. Пустующие белые стены так и хотелось завесить пёстрыми плакатами любимых музыкальных групп, а широкие окна, касающиеся самого потолка, нуждались в тяжёлых шторах, хотя вряд ли этим летом им всем суждено увидеть хоть один луч солнца. Падая на всё ещё голый матрас, Чуя одобрительно качает головой. Кошерно — по-другому и не скажешь. Если дедушка говорил именно про эту комнату, то Чуя перестаёт жалеть его и начинает боготворить бабушку. Он глубоко вдыхает прохладный воздух, дующий из полуоткрытого окна, и отчаянно борется с желанием закрыть глаза. Дождливая погода так и манит уснуть прямо тут в верхней одежде, однако в попытках отогнать сонливость его взгляд ненароком цепляется за маленькую дверь, ведущую, кажется, в никуда. Сонливость в тот же час как рукой сняло. Чуя быстрым шагом подходит к несущей стене прямо напротив входной настоящей двери. Квадратная и совсем маленькая дверца расположилась так, словно, открыв её, можно было выйти на улицу. Вероятность наличия ещё одного входа на высоте второго этажа без какой-либо пожарной лестницы мала примерно настолько, насколько мала возможность обычного человека пролезть в эту самую дверь. Протиснуться в неё мог разве что очень худой и гибкий взрослый или же ребёнок. Её странное расположение нагнетает одним лишь фактом присутствия. Когда в последний раз подростка, находящегося в фильме ужасов, останавливало плохое предчувствие? Чую едва ли можно назвать героем хоть какого-то фильма, и эта мысль даёт ему возможность выдохнуть. Реальность не настолько добра, чтобы создавать чудо для каждого избитого ей же ребёнка. Щелчок дверной ручки эхом раздаётся по комнате, он будоражит воображение, в котором ещё есть надежда увидеть что-то необычное, но реальность снова оказывается такой же скучно-серой, какой и была минутой ранее. Небольшое пространство, находящееся за дверью, скрывало собой водосточные трубы у самой крыши. Чуя громко вздыхает от осознания, как до глупого просто на самом деле это было. Родной голос бабушки, доносящийся с первого этажа, наконец возвращает его в реальность: — Чуя, иди кушать! Необычная дверь захлопывается, а голод и любовь к бабушкиными пирожкам перевешивают любопытство к трубам.

***

Ночная гроза навязчивым напоминанием барабанит холодными каплями по крыше. Чуя слышит, как они разбиваются о черепицу, тонкими линиями стекая по лишь наполовину открытым окнам. Гроза не желала быть забытой, и он хмурится от осознания, что это, чёрт возьми, у неё прекрасно получается. Чуя мог бы поклясться, что с трудом вспомнит теплоту летнего солнца, когда раскаты грома сопровождают его каждую ночь, не давая уснуть. Телефон в руке слегка вибрирует, и на этот раз становится больно глазам от экрана — слишком яркого для комнаты без единого источника искусственного света. Чуя правда старается не создавать ложные надежды о возможных сообщениях от друзей. Он вполне был в силах сделать это, если бы краем глаза не подметил знакомые тёмные, почти чёрные, волосы на иконке. Неужто вспомнила о нас? Тело так и просится повернуться на бок, сделать бессмысленное движение, чтобы как-то выразить ощущения внутри себя. Если кто-то ещё не спит в такое время, у него появится довольно хороший собеседник, и, возможно, он сможет разделить свою скуку, не создавая лишних проблем старикам и родителям, что звучало более чем заманчиво. Он совершенно забыл о своём обещании не создавать ложных надежд. Экран показывает фотографию девушки где-то возле океана — Чуя едва ли запомнил куда повезли её предки в этом месяце. Такая мрачная, как обычно в чёрной одежде, Гин кажется чем-то инородным на фоне светлого неба. Губы смыкаются в тонкую линию. Хочется оказаться там, с ней, или вместо неё — Чуя намного лучше вписался бы в эту атмосферу. Он резко мотает головой, пытаясь отогнать собственные мысли. Он не должен так думать, это неправильно, особенно по отношению к друзьям, но в такие моменты забывается, кто на самом деле друг, а кто нет. Желание написать что-то в ответ исчезает, как только пальцы бьют два раза по экрану. Не то чтобы он не хотел поговорить со всеми, но пара смайликов — пока единственная адекватная реакция, на которую он способен. Телефон летит в сторону, но сон никак не идёт, и смотреть в пустую белую стену становится ещё нуднее, чем раздумывать о собственной зависти по отношению к друзьям. В голове один за другим проскакивают ругательства, когда очередной раскат грома заставляет всё его тело вздрогнуть. Он уже тянется рукой, чтобы закрыть окно, но совершенно забывает об этом, когда взгляд падает на маленькую дверь. Вот теперь точно не заснуть. В животе поселяется инородный трепет. Страх ли это или любопытство, да к чёрту, первее всего желание. Он не смотрит на окно, когда закрывает его. Ощущение, словно, отведи он взгляд от двери хоть на секунду, нечто выскочит из неё, норовя сожрать целиком. Это совершенно не то, о чём он хотел думать поздно ночью. Скомканное на краю одеяло подбрасывается вверх, чтобы укутаться в него с головой. Чуе хочется думать, что это самая лучшая защита от монстров всех видов, даже от далеков, если бы они конечно смогли протиснуться в крохотную дверь. Тепло от нагретого собственным дыханием края одеяла могло бы убаюкать его. Хотелось бы. Чёрт возьми, просто спи. Тишина дарит надежду на скорый сон, и на лице впервые за эту ночь появляется улыбка, когда он закрывает глаза, ложась на прохладную новую простынь. Боль отдаёт в висках. Он слышит слова невнятные, сложные, их невозможно связать в одно целое, и Чуе действительно не важно, что пытается ему донести собственное подсознание, когда на часах три ночи. Он вздыхает слишком громко для поздней ночи, скидывая лёгкий плед практически на пол и обводя беглым взглядом комнату. Что? Вопрос оказался быстрее самого осознания происходящего. Ему стоило бы порадоваться, что он перестал чувствовать головную боль, а вместе с ней исчез и весь хаос мыслей, но он не уверен, что двигаться, думать, чувствовать, дышать это то, что сейчас позволит ему выжить. Взгляд застыл на полуоткрытой технической двери. Дыхание спирает от волны накативших мурашек. Она была закрыта. Он сам закрывал её еще днем, и не сводил глаз, когда закрывал окно. Она. Была. Закрыта. Чуя видит яркие вспышки огней, когда слишком сильно давит на глаза, растирая их до красноты. Это сейчас неважно, так же как, собственно, и сон, которого можно не ждать до самого утра. — Да не может… — Чуе повезло, что телефон всё время был рядом. Он приподнимается на локтях, но свет фонарика едва доходит до тёмной щели приоткрытой двери. Нужно подойти ближе. Осуждать героев ужастиков Чуя лез первым, как, видимо, и повторять за ними. По канону кинематографа от открытой подозрительной двери ночью в грозу ждать ничего хорошего не нужно, но отступить уже не выходит. Темнота манит с такой же силой, с какой пугает. Еще один шаг и он провалится в нее подобно кроличьей норе. Наверное, это было бы лучшим исходом событий этой ночи. Плохо освещаемое пространство не позволяет ему сделать очередной вдох, когда рука с большим трудом тянется к ручке двери. От полного спокойствия отделяет всего одно простое действие. Ему не хочется закрывать эту дверь. Он резко тянет её на себя, и будь он проклят, если там действительно что-то есть. Ничего. Снова. Ругательство само вылетает изо рта раньше, чем Чуя успевает проконтролировать громкость. А потом внутри пространства за дверью эхо становится таким же громким, как у него в голове. Чуя чертыхается, отчаянно спотыкаясь, путаясь в ногах, и в следующую секунду летит внутрь, резко дёргая дверь за собой. Лёгкие неприятно ноют, и только сейчас Чуя задумывается о том, а дышал ли он вообще. Тяжёлое дыхание вместе с оголтелым стуком сердца упираются ему в глотку. — Блять, — хрипло выплёвывает Чуя. Сердце заходится в сумасшедшем ритме, хотя совсем отдалённо это кажется ужасно глупым — так сильно волноваться просто от эха. Дыхание не успевает восстановится. Взволнованность становится неважной, когда все страхи разбиваются о реальность. Это то же место, что он видел утром. Ничего не поменялось, кроме его ощущений. В дневном свете или хотя бы при осознании его наличия за дверью страшно не было, так почему он должен боятся сейчас. Чуя раздражённо отряхивается от паутины, которую словил при падении. — Где-то же этот тоннель должен закончиться, верно? — бесцельно спрашивает он. Паук на его руке дёргается, и Чуя мысленно адресует этот вопрос ему, чтобы не остаться совсем уж без публики. Действительно, какая ни какая. Нужно осмотреть это место, и так ему больше не будет страшно, так он окончательно убедится в собственной безопасности. В узком помещении шум дождя усиливался в разы. Холодные капли, просачиваясь из щелей труб, закрепленных вверху, оседают на рыжих волосах. Они скатываются вдоль по спине, и Чуя тихо шипит из-за отсутствия возможности смахнуть их как можно скорее со своего тела. Было бы легче думать, что строители решили не заморачиваться о такой мелочи, как водопровод у самого потолка здания, только вот ещё днём эти трубы казались Чуе совсем новыми. Странно. Развернуться в этом месте почти невозможно и приподнять голову — пока единственное, что ему удалось за всё время. Ржавая вода, разбиваясь о лицо, затекает в глаза. Чуя не хочет даже думать о том, как долго она копилась где-то внутри, как и не хочет думать о том, насколько долго он уже находится в этом месте. Всё рано или поздно должно закончиться, будь это радостное событие в жизни или просто очередной урок математики в школе. Чуя хмурится от мысли, что этот крохотный коридор заканчиваться не собирался. Впереди темнота, позади — она же, и сердце пропускает удар, когда в его руке не оказывается телефона. За ним не светится экран, а обе руки уже давно упираются в деревянный пол. Он не знает, как долго шёл в полной темноте, и из-за этого, чёрт возьми, ни капли не легче. — Я просто устал и оставил его по дороге. Сейчас дойду до тупика и вернусь за ним, — хотелось бы ему верить собственным словам так, как верилось раньше. Сойти с ума — не самая лучшая перспектива для подростка, как и быть найденным спустя день, неделю, месяц в закрытом от чужих глаз помещении. Чуя ни за что бы не назвал себя трусом, но в мире всё ещё есть вещи, которых нужно бояться. Паника подступает к горлу, ломая его самообладание с трёхкратной силой. Хочется сорваться с места и побежать скорее обратно в свою комнату, услышать шум дождя и увидеть жёлтый свет из окон родительской спальни. Родителей тут нет. Он делает глубокий вдох, закрыв глаза. Ему нужно успокоиться как можно быстрее, побороть собственный страх и найти реалистичное объяснение происходящего. И у него это получается. Разбросанные по всему второму этажу трубы требуют возможности добраться до каждой из них в случае поломки, и нет ничего необычного в том, что это техническое пространство окольцевало весь второй этаж нового дома. К тому же, в ночное время едва ли можно сосредоточиться на чём-то одном. Окутанный усталостью и сонливостью, он всё ещё помнил собственное имя, и это уже можно назвать большим чудом. Нет ничего странного в том, что он случайно оставил телефон где-то позади, совсем позабыв об этом из-за привыкшего к темноте зрения. Из груди вырывается рваный выдох. Он не верит своим глазам, когда видит тусклый свет, пробивающийся сквозь щель приоткрытой квадратной двери. Она расположилась на расстоянии вытянутой руки, и какой же глупой стала его паника, как только безопасность оказалась так близко. Дверь жалобно скрипит под напором его ладоней, пусть она отвалится к чёрту, Чуе не будет до неё никакого дела после этой ночи. Его ладонь упирается в воздух, и в висках снова раздаётся боль, когда всё тело сваливается на пол собственной комнаты. Как же он устал. Сделав глубокий вдох, Чуя ступает по холодному паркету несколько шагов и с грохотом валится на кровать. Прохладная от задувающего сквозь открытое окно ветра, она приятно охлаждает его кожу. Он снова чувствует себя в безопасности — там, где рядом с ним находятся родные люди, и пусть с каждым годом их отношения покрываются новыми трещинами, это было намного лучше, чем испытывать страх одиночества. Раскат грома бьёт по ушам. Чуя тянется, чтобы закрыть окно, но рука предательски застывает в воздухе. Он подавляет в себе очередной приступ злости от одной только мысли, что это уже, чёрт возьми, происходило. Взгляд привлекает собственное отражение в окне. Чуе требуется несколько мучительных секунд, чтобы в итоге перестать замечать своё нервное состояние. Есть что-то странное в мрачном виде за этим окном. Яркие вспышки молнии, бьющие так близко, что Чуя мог бы коснуться рукой, привлекают к себе всё внимание. Он хмурится, и все попытки выяснить, откуда появилось иное липкое чувство на подкорке сознания, оказываются провальными. Он не хочет выглядеть слабым и отрицает свою слабость, именно когда она могла бы стать его спасением. Чуя встаёт с кровати и делает шаг, так и не заметив, что обычно капли дождя падают вниз. Руки тянутся к свету. Вдруг на прикроватной тумбочке загорается лампа. Чуя одёргивает руку от неё и замирает. Лампа рассеивает тьму комнаты, окуная в призрачно-мягкий жёлтый свет, но он не может двинуться, потому что тот, кто включил его — не он, и это рождает внутри ужасно хрупкое чувство. Это похоже на волшебство, а ещё больше — на конец сна, когда его уже осознаёшь. Чуе действительно хочется верить, что огромная комната с устаревшей мебелью и холодными больничными стенами — это просто плохой сон. — Это ведь не моя комната- Напряжение доходит до предела, когда, отступая назад, он снова оказывается рядом с приоткрытой дверью. Он только что обошёл весь дом и вернулся обратно. Обратно ли? Боль отрезвляет разум, Чуя вряд ли вспомнит который по счёту удар был самым сильным. Один за другим пощёчины набирали силу, заставляя щёки гореть. Если это сон, а это сон, он должен как можно скорее закончиться, в противном случае, он просто сойдёт с ума. Неожиданно страх за собственный здравый разум доводит его до смеха. Он смеётся с самого себя. Отчаянно желая заснуть в своей кровати под шум дождя, он не думал, что его желание проснуться окажется в разы сильнее. Просыпаться его тело, по всей видимости, не собиралось, и если этот сон не желает играть по правилам Чуи, то не остаётся выбора. Как бы ему ни хотелось открывать очередную дверь, шагая через неё в неизвестность, это, кажется, вошло у него в привычку. — Тут есть кто?.. — Чуя не может продолжить мысль, когда что-то на крохотных ножках спотыкается о его кроссовки. — Какого чёрта- Осознание собственного сумасшествия ещё никогда не было настолько близко. Стеклянный графин, наполненный доверху фруктовой жидкостью, в неуклюжих попытках подняться падал снова и снова около его ног. — И-извините… — Вряд ли здоровый человек поверил бы в историю, где парень, извиняясь перед живым кувшином, ставит его на ноги. Чуя и сам не поверит в то, как в то же мгновение к кувшину подбежал резной стакан. Наполнившись напитком, он прыгнул прямо Чуе в руки, дожидаясь, пока тот выпьет сладкое содержимое. — А- Я не хочу, спасибо… — Аккуратно так, словно от этого зависит его жизнь, он ставит стакан на пол, делая короткий шаг назад. Как бы до глупого невозможно было расстроить посуду, Чуе это вполне удалось. У него это всегда прекрасно получалось на самом деле, и уставший взгляд мамы днём ранее тому подтверждение. Стеклянный графин, наклонив носик к полу, медленно направился в сторону лестницы, пока наполненный стакан забежал в одну из открытых комнат, закрыв за собой дверь. У Чуи открывается рот. Они что, правда обиделись? Он определённо выбрал не самое лучшее время для заботы о нереальных вещах в нереальном мире. Была ли хорошей идея идти вслед за грустным кувшином, остаётся загадкой, но пока это его единственный безопасный спутник. По крайней мере, Чуе хотелось бы в это верить. Лестница жалобно стонет под весом его ног, и Чуе приходится застыть в надежде, что живая посуда — это единственные жители этого места. Найти предположительного монстра в предположительном сне было не так уж сложно, возможно это даже помогло бы проснуться, но абсолютно всё в его теле не желает быть съеденным заживо, будь то даже сон во сне. Он делает шаг вперёд, бубня под нос весь запас брани, когда внизу снова раздаётся тихий писк. — А ты ещё что такое? Под ногами валяется кукла. Слегка потрёпанная, тряпичная, с аккуратными швами на цветной хлопчатой ткани. Чуя наклоняется, чтобы поднять её за руки, сплетённые из толстой верёвки, и несколько раз невысоко подбрасывает, оценивая вес. Тяжелее обычных кукол, будто набитая песком. Когда он вглядывается в её странные глаза-пуговицы с жёлтыми пятнами фигур, то чувствует из ниоткуда взявшееся лёгкое волнение. Объяснение этому появляется сразу же, как только он начинает замечать, что пуговицы меняют цвет, а нити разноцветных волос начинают удлиняться, образуя…. — Ой блять, — Чуя дёргается, почти роняя куклу. Это его причёска. Это его рыжий, его чёлка и его чёртовы глаза на странной, только встреченной кукле, больше напоминающей игрушку для грёбаных ритуалов. Подцепив её двумя пальцами и отстранив как можно дальше от себя, будто она могла наброситься, Чуя с кислым лицом наблюдает, как голубой цвет левой пуговицы, подобный его собственному глазу, перетекает в насыщенный коричневый с оранжевым пятном. — Только не подражающая мне кукла вуду, нет, ни за что, к чёрту. Звонкий бой клавиш раздаётся по всему дому. Чуя едва успевает закрыть рот ладонью перед тем, как вскрик вырывается наружу. Кукла выпадает из рук, сваливаясь вниз по ступенькам в такт весёлой музыке, доносившейся точно из гостиной. Он следует за ней, и пусть это место выглядит столь старым, оно на самом деле намного живее, чем его настоящий дом. Заглядывая в узкую дверную щель, он ни капли не удивился бы, увидев перед собой настоящего монстра, готового сожрать его в один укус. Вместо этого в глаза бьёт тёплый свет, и только сейчас Чуя замечает яркое солнце. Прячась за сказочными витражными окнами, оно выглядит абсурдно сладким на фоне бьющей по окнам второго этажа грозы. — Что… — Всё-таки не сдерживается он при взгляде на диван в ярких изумрудных сапожках вместо ножек. Он резво скачет по гостиной, отбивая ритм для играющего само собой пианино. Перед глазами пляшут ноты, и Чуя признаётся в собственном сумасшествии. Волшебная мебель, их бесконечный поток танцев — ужасная мешанина старых сказок, и пусть здравый смысл остался где-то позади в тоннеле за технической дверью его комнаты, Чуя всё ещё пытается найти хоть какое-то логическое объяснение всему, чему стал свидетелем. Воспоминания яркими вспышками всплывают в голове. Бывал ли он в этом месте раньше? Возможно. Возможно, когда-то тёмной грозовой ночью, кутаясь в одеяло, как в единственное своё спасение, он желал оказаться в сказочном мире, о котором читала ему мама перед сном. Мама уехала, а вместе с ней и чувство абсолютной защищенности. Тогда волшебный мир был единственным безопасным местом для детского сознания, сейчас он вырос, покрылся иголками и готов сделать всё, чтобы пробить ими весь этот мир, только бы он не сделал того же с сознанием Чуи. — Довольно, — женский голос доносится со стороны кухни, за ним следует тяжёлый, по-родительски строгий цокот каблуков. Музыка тот час затихает, а предметы, словно и не оживали, встают на свои места, принимая привычную для всех форму и вид. Лишь изумрудные сапожки продолжали выбиваться из ординарной картины. Тёмная тень мелькает в дверном проёме, и призрачные руки, сжимающие его плечи — последнее, что успевает увидеть Чуя в отражении старого зеркала на стене. Голова идет кругом от слишком сильного удара. Он чувствует, как собственный разум растворяется во тьме пыльной комнаты, сливаясь в неразличимую кровавую массу. В нос бьёт запах лекарств перед тем, как глаза успевают сфокусироваться на тёмной фигуре, стоящей к нему неприлично близко. Бесконтрольные мысли о самом ужасном конце его жизни перестают пугать — вместо них наступает внезапная тишина, охватывающая всё его сознание. — Ты кто такой? — шепчет тень, и Чуе становится не по себе от того, что он не способен провалиться сквозь стену, лишь бы не чувствовать около своих губ надрывистое дыхание. — Это ты кто… Губы обдаёт холодом. Чужая ладонь зажимает рот, заставляя проглотить свой же голос вместе с кровью на языке. …чёрт возьми, такой? — Будешь кричать — умрёшь. «Чудесно», — проносится в голове Чуи. Это ни капли не помогает прийти в себя, когда за опустошающей тишиной следует пожирающий его внутренние органы страх. Нечто во тьме вжимает его в стену, и у Чуи подкашиваются ноги от одной только мысли о том, что сейчас происходит. Щелчок дверного замка колоколом раздаётся в голове. Затуманенное сознание ещё в состоянии вспомнить свою ненависть к этому звуку. Закрывая уши как можно сильнее во время церковной службы, он никак не ожидал, что однажды этот звук прольётся животным страхом сквозь его вены. — Я отпущу тебя, если ты пообещаешь не кричать. Удивительно то, как, столкнувшись с опасностью, желание снова обрести контроль над собственным телом оказывается намного сильнее чувства гордости. Лёгкие обдаёт жаром, и он снова чувствует чужую холодную ладонь, которая зажала ему рот до боли в челюсти, перед тем, как закричать. Помогите. — Я же просил не орать. Ты даже не понимаешь, во что ты вляпался. — За дверью раздаются уже знакомые шаги, голос тотчас затихает, словно в страхе быть услышанным тем, кто находится вне этого места. Сейчас. Резкий рывок вперёд позволяет ему наконец вырваться из чужой хватки. Тёмная фигура оседает на пол, и только сейчас Чуя разжимает кулак, ощущая боль, отдающую в костяшки ладони. Адреналин растёт вместе с чувством обиды на самого себя, они горькой желчью стекают по зубам, и Чуя не хочет даже думать о собственной беспомощности в этот момент. Сжатый кулак снова поднимается вверх, резко уходя в сторону, когда привыкшие к полумраку глаза различают человеческую фигуру около его ног. — О боже, я ударил девчонку. — Ты что слепой? — рычит девочка с пола, хватая его за руку, и Чуе кажется, будто ему пытаются оторвать её. — Сам ты девчонка. Огонь прилипших к столу свечей не в состоянии заполнить собой всё помещение — этого и не нужно. Тусклого жёлтого пламени хватает, чтобы разглядеть сидящую на полу фигуру. Чужая грудь вздымается у его ног. Чуя поднимает бровь, видя перед собой самого обычного парня, если зажимание людей по углам могло вписаться в рамки обычности этого мира. Вдоль пола скользят оборванные ленты грязных бинтов. Соединяясь в одно целое, они проскальзывают по чужим рукам, отчаянно пытаясь закрыть посиневшую от холода кожу, прячутся за тканью чёрного пальто и петлёй обвиваются вокруг шеи. Чуя слишком долго смотрит на них, совершенно позабыв об изучающем взгляде, прикованном к своей фигуре. — Мумия, — выдыхает он. — Идиот, — язвит в ответ парень, хватаясь за металлический подсвечник и прикладывая его к заплывшему синевой глазу. Огонь свечей заставляет смириться с невозможностью этого места. Касаясь бинтов, покрывающих половину лица незнакомого парня, он играет с ними в воздухе, не пытаясь поджечь. — Да чтоб я ещё хоть раз попытался кому-то помочь, — по-детски обижено ворчит он. — Что здесь происходит? Верни меня домой, — практически приказывает Чуя, совершенно не ожидая, что это действительно сработает. Парень фыркает и хватает его за руку. — Верное требование. Лестничные ступени сменяются одна за другой, проскакивая парами под их ногами. Забинтованная рука крепко сжимает его запястье. Страх отбивает чёткий ритм в его груди, когда парень в который раз всматривается во тьму коридорных углов. Он что-то ищет, и это что-то вряд ли будет таким же слабым и беспомощным, как он сам. Чуя не выдерживает, когда чужие пальцы слишком сильно давят на его руку. — Продолжишь так сжимать, и я тебе её сломаю! Вместе с исчезновением крепкой хватки его отпускает и чувство слепого страха, следовавшего за ними от первого скрипа лестничной двери. Нога упирается в край ступени, и Чуя сглатывает от осознания, что внезапная тяжесть безразличия, повисшая в воздухе, оказалась намного страшнее, чем мысли о потере руки. Он начинает жалеть, что открыл рот. — Кью, — глаза широко открываются, когда в дрожащих зрачках отражается блеск синих пуговиц. Вслед за хриплым голосом лежавшая на гнилых ступенях кукла поднялась вверх, закрыв ватными руками Чуе рот. И всё-таки она была живой. Чуя бросает все попытки отодрать игрушку от собственного лица. Она щетинится, цепляется плюшевыми когтями о его кожу, готовая в любой момент разорваться пополам, но не отпустить. Говоря о сказочно волшебном мире, люди часто забывают упомянуть о его жестокости, равной реальной жизни. Мечтая устроить догонялки с живыми игрушками, последнее, что ожидается, так это то, что игрушки вцепятся в твоё лицо, прежде чем ты успеешь осознать собственное поражение. Чуя и сейчас с трудом его осознает, оказавшись слишком близко к технической двери в когда-то своей комнате. — Кью, — снова повторяет парень. Игрушка сваливается на пол, и криво вышитая улыбка — последнее, что видит Чуя, перед тем как пнуть её навстречу противоположной стене. — Никто не разрешал тебе её бросать, идиот. Чуя поворачивается к нему и поднимает бровь. — Прости, как-то не подумал быть мягче со штукой, которая почти оторвала мне лицо, — истерично прикрикивает он. Забинтованный мальчик на самом деле выглядит не особо впечатлённым его сарказмом. Он бросает короткий взгляд на куклу, и меньше всего это похоже на то, что он дорожит ею. Его плечи напрягаются, следом ломается линия рта, и внезапно весь его вид пресыщен отвращением. Чуя понимающе хмыкает. Владеть — не значит дорожить. — Кажется, она тебе не нравится. — Как и все в этом мире, — отстранённо бормочет мальчик и, подняв взгляд от куклы, пару секунд смотрит куда-то за Чую, прежде чем отвернуться и двинуться дальше. Чуя качает головой. Если этому парню не нравится жить в сказке, он бы с удовольствием поменялся с ним жизнью. — Не нравится? Здесь? Тогда может объяснишь, где я? — Ты попросил отвести тебя домой, — забинтованная ладонь указывает на приоткрытую маленькую дверь. — Я тебя привёл. Иди домой. Чуя хмурится. — Я и сам мог додуматься лезть обратно, откуда вылез, гений. — Ого! — хлопает парень в ладоши. В следующую секунду его лицо вновь меняется на абсолютно бесстрастное, и Чуя чувствует, как дёргается собственный глаз. — Но ты этого не сделал. — Какой же ты придурок. — Не вини меня в низкой оценке твоего ума, когда именно ты сюда полез. Сплошная головная боль от того, насколько занудный этот тип. Чуя не может вспомнить кого-то из своих сверстников, кто отказался бы лезть с ним в маленькую дверь в чёртовом кукольном домике. Даже занудство Ширасэ не пересилило бы его любопытство, и теперь этот мальчик, живущий в сказке, просто кажется слишком вредным ребёнком, который по горло сыт чудесами. Но тут никого больше нет. В голову лезут бредни и Чуя поджимает губы, когда позволяет им застыть у себя в уме в области идей дольше дозволенного. Кровать скрипит от чужого тела. Чуя скептически оглядывает развалившегося на ней парня, раскинувшего руки на пыльные простыни. Его вальяжность колит глаза. Слишком высокомерный, слишком странный, слишком наглый. Ему следует радоваться, что сейчас лето, а не начало учебного года — в школе такие долго не протянут. — А если я не хочу возвращаться? Как тебя зовут? — Это не твоё дело, — ворчит парень в ответ. — Я сказал иди. — Пошли со мной. — А вот и бредни. Тяжесть неприятно сдавливает грудь, обычным несерьёзным предложением он словно прикоснулся к чему-то запретному. Внезапный осознанный взгляд парня ощущается ожогом на кончиках пальцев. Чуе приходится сделать шаг навстречу, чтобы услышать его неразборчивые слова. Обиженный, злой на что-то, он повторял одно и тоже, пока женский голос, доносящийся за дверью, не заставил его тело вздрогнуть. — Осаму! У тебя всё в порядке? Мир ненадолго застывает от ласкового голоса. Он будто отдаёт из стен, и Чуя, впавший в ступор, действительно поздно реагирует на тень паники на чужом лице. О, замечательно. — Осаму, — протягивает Чуя, прикасаясь к чужой ладони, и по-детски наигранно тянет его в сторону двери. Красивое. — Дазай. Для тебя Дазай. — Запястье снова неприятно ноет, когда оказывается крепко обхваченным чужой рукой. Его тянут вперёд к маленькой двери, и Чуя чувствует игривую улыбку на своём лице, когда пытается утянуть Осаму за собой в темноту. — И я сказал проваливай, пока она не пришла. Капли дождя с новой силой барабанят по приоткрытым окнам. Рука Дазая крепче сжимает запястье, и Чуе становится не по себе от повисшего между ними молчания, что, кажется, длится запредельно долго. Что-то ощущается до одури странным. — Кто она? Внезапный крик застаёт Чую врасплох, тьма узкого коридора окутывает собой его тело, а следом и резкий удар. — Какого чёрта? — шипит он, хватаясь за ушибленный локоть, и, сев, с силой бьёт кулаком по двери. Она держится крепко, даже не дрогнет, будто прижатая чем-то. Или кем-то.