Button

— Чуя! — в комнате раздался громкий мужской голос. — Пора вставать. Чуя сильнее закутывается в тонкий плед, когда яркий солнечный свет неприятно бьет в глаза, и выпрашивает у дедушки еще пять минут сна. Такое ощущение, что он совсем не спал, тело ощущается таким уставшим, словно всю ночь работало на износ. Голова раскалывается как никогда в жизни, боль движется от затылка к макушке, оттуда давит на виски и отдаётся в глаза всё равно что раскаленным железом. — Ооо, каког- Собственное язык обрывает его на полуслове, когда он неожиданно садится. Плед трещит под мёртвой хваткой пальцев, Чуя смотрит бешеным взглядом прямо перед собой и дышит так, что легкие начинает одолевать боль. Краем уха Чуя слышит, как к нему подрываются, но чужие быстрые шаги заглушает биение пульса, отдающего в голове, и как бы ни старался, он не может остановить одышку, возникшую из ниоткуда. Рядом, бесшумно, почти робко, садится дедушка. Его ладонь большая и тёплая, Чуя чувствует её прикосновение на своем плече и вздрагивает. — Что с тобой? — Ничего, — быстро бросает Чуя. Тон дедушки мягкий, настороженный, и его резкий ответ заставляет того одернуть руку. Но Чуя не замечает, вглядывается в текстуру обоев, сглатывает, не отводит взгляд ни на миллиметр. Только не туда. — Я-… Не знаю… Кошмар. Рядом раздается облегченный вздох. Несмотря на отвратительное оправдание, мужчине, кажется, большего и не надо было. — Давай-ка спускайся в кухню, бабушка приготовила блины, отвлечешься от кошмара. Чуя кивает, и дедушка выходит из комнаты, ободряюще подмигнув ему напоследок. Тело тяжёлое, вялое, приходится напрячься, чтобы подняться с кровати и пойти умыться. Руки болят, когда приходится выдавливать зубную пасту, но он считает, что прекрасно справляется с этим для человека, тело которого практически отказывается ему подчиняться. Это то, что сделал с ним месяц, проведенный дома без шанса на вылазку из-за непрекращающегося дождя. Теперь стоило всего лишь полазать по крыше, чтобы ноющие мышцы убили его с утра пораньше… После процедур и переодевания взгляд Чуи падает на окно и… сегодня и правда хорошая погода. Не та знойная летняя жара, которую он ждал, чтобы поехать на море с друзьями, но определённо лучшая погода с начала каникул. Поэтому впервые за лето Чуя открывает окно, позволяя утренней прохладе и запаху земли после ночной грозы наполнить комнату. Он замирает. Была ли гроза здесь, а не, ну- Чуя съеживается. Там? Солнечный свет падает на одну из стен, она пуста, как и пусто всё это место. Сквозняк бьётся о её серую поверхность, с грохотом захлопывая за собой дверь, и Чуя вздрагивает. Он помнит. Он помнит свою комнату с запахом медикаментов, помнит живую посуду, изумрудные сапожки на диванных ножках, помнит странного забинтованного мальчика. Чуя прикусывает язык. Помнит Осаму. Его звали Осаму. Глаза невольно косятся в сторону маленькой двери, именно так это всегда и происходит — он не хочет на неё смотреть, но каждый раз делает это, и каждый раз это заканчивается чувством тошноты, подступающим к горлу. Сказочный мир, в котором он побывал, оказался лишь красочным сном на фоне не слишком красочной жизни. Осознание, что его никогда не существовало приходит… спокойно. Это не было больно, не было страшно, Чуя пришёл к этому факту так, как приходит избитый человек к смирению. И всё же он не может перестать злиться из-за горького вкуса обиды, не желавшего сходить с его губ. Разве не мог он поспать подольше? За дверью раздаётся голос бабушки, зовущий завтракать, и Чуя поднимается на ноги с твердым намерением забыть эту ночь как можно скорее. Сборка нового шкафа казалась не самым интересным занятием для подростка. Удивительно, но таким оно и являлось. Чуя находился в окружении десятка деревянных досок, винтов и дедушкиных инструментов. Они могли бы его поглотить, если бы мир, в котором жил Чуя, был хоть немного сказочнее, чем слово «нормально». На его лице появляется улыбка, и он хмыкает в ответ мыслям о том, что быть съеденным строительными материалами звучало намного интереснее того, чем заняты сейчас его руки. — Чуя, принеси мне отвертку. «Очередную», — забывает добавить дедушка. — Не делай такое лицо, я забыл её на первом этаже. — «Как и каждую предыдущую», мысленно отмечаю я. — И хватит комментировать всё в литературной манере. Чуя закатывает глаза. — А может, я стану писателем. — Только после того, как соберёшь этот шкаф, — дедушка вытирает пот с виска тыльной стороной руки в перчатке и машет ему в сторону, чтобы поторапливался. Спускаться по обычной лестнице в обычном мире оказалось так же запредельно скучно, как и полчаса без инструкции и малейшего понятия о проектировании собирать себе в комнату новый шкаф. Тело само собой застывает на последней ступени. Рыжая кукла с голубыми глазами-пуговками, наклонив свою мягкую голову в бок, свисала с неё вниз, готовая вот-вот упасть, перед тем как её тканевые руки набрасываются на лицо Чуи. Её здесь нет, а вот отвёртка была, и единственное, что ему сейчас хочется, так это поскорее распрощаться с навязанной работой. Отвертка оказывается у дедушки в руках под старческое: — Ну, другое дело! Я же сразу тебе говорил, что тут нужна другая. Чуя бы закатил глаза, услышав это от кого-то другого, но из уст дедушки это звучит как-то по-доброму забавно. Намного легче находиться и работать вместе с людьми, которые способны признать свои ошибки. В семье Чуи таких взрослых можно было на пальцах пересчитать. Папа редко давал ему инструменты в руки. Родители не позволяли им помогать хоть с чем-нибудь, что выходило за рамки безопасности в их понимании. Упреки о том, что он бесполезно мешается под их ногами, стали родными, поэтому то, что кому-то действительно нужна его помощь, ощущалось… странно. Любимой фразой отца в такие моменты было: «Не мешай — поранишься, а меня потом твоя мама убьёт». По всей видимости, дедушку не пугал шанс смерти от рук собственной дочери, раз у Чуи в руках оказалась настоящая дрель. Жужжание электричества бьётся о стены, проскакивая сквозь ушные раковины прямо к барабанным перепонкам. Оно раздирает их, заставляя жмурится, совершенно позабыв о дрожащих от него же руках. — М-да, Чуя, — тянет дедушка, стоя у окна. В его руках горит сигарета — Чуя видел такие в ларьках возле школы — чуть ли не самая дешёвая, но по какой-то причине Ширасэ не уставал говорить, насколько она крепкая. — Что-то родители совсем тебя ничему не научили. Чуя вздыхает. Так оно и есть, и злости на дедушку не находиться, ибо его упреки звучат просто ради забавы. — Они нечасто разрешают мне делать хоть что-то. — А что бы ты хотел? — дедушка оборачивается, вдыхая жгучий дым, и Чуе становится слишком тяжело от этого взгляда. Действительно, чего он хочет? — Я не знаю, деда… — он жмурится от ощущения, что сейчас его либо отругают, либо с разочарованием в глазах покачают головой. В таком случае первый вариант становился не таким уж и плохим. Вместо этого он чувствует большую ладонь, прижатую к своему плечу. Дедушка улыбается, и в его глазах нет злости и разочарования. —Всё в порядке, пока у тебя есть время — наслаждайся жизнью. Насладишься тут, запертый в четырех стенах. — Или тебе тут не нравится? Тяжело понять, что имеет в виду дедушка под словом «тут». Серая комната, покрытая пылью, с единственными атрибутами мебели в виде кое-как собранного шкафа и кровати, едва ли могла ему нравиться. С другой стороны, она была только его, большая и просторная, а всего в паре шагов от неё находились люди, которые никогда его не осуждали. Это Чуе нравилось. И в то же время мир, где его жизнь сосредоточена на учебе, разваливающейся семье и лишь иногда друзьях, без ярких красок историй и колючего запаха волнения, вгонял его в тоску сильнее смерти любимого питомца в пятилетнем возрасте. Его глаза косятся на небольшую дверь, ведущую в никуда — под крышу. Она заперта, как заперто любое техническое помещение, подальше от детских рук. — Деда, а у нас есть ключ от вон той маленькой двери? — он не отвечает, переводя тему, тыкает пальцем, помня, что это неприлично, но здесь нет мамы, чтобы отчитать его. — Что ты говоришь, Чуя? — дедушка не сразу успевает перейти на другую тему. Его седые брови хмурятся, когда он, кажется, впервые замечает за собственной спиной дверь. Его шершавая ладонь, покрытая, по-видимому, десятками мелких шрамов, дёргает дверь, и это лишь убеждает Чую в том, что её больше нельзя открыть. — Нет, от этой двери нам ключей не давали. Так почему она, черт возьми, закрыта. — Я сначала и не заметил, что она вообще тут есть, — добавляет дедушка, почесывая седой затылок. За столько лет привычки на нем уже образовалась блестящая лысина. — А я заметил… — тихо бормочет Чуя, отводя взгляд в сторону. Было практически невозможно обедать в тишине, оказавшись один на один со стариками. Раздражение от их эмоциональности казалось чем-то неправильным на фоне пожилого возраста и искренней любви к своему единственному внуку. Однако реагировать как-то иначе было до невозможного сложно. Бабушка с дедушкой старели, Чуя это понимал, и принятию это совершенно не помогало. По крайней мере так это происходило до сегодняшнего дня. Измотанные с самого утра переездом, они с дедушкой набросились на только приготовленный суп, как на последний обед в своей жизни, и бабушку эта реакция более чем удовлетворила, чтобы не добавлять упреков там, где они не нужны. «Мудрая женщина», — прячет улыбку Чуя за очередной ложкой горячего супа. Он запомнил бабушку именно такой, и порой, ещё будучи ребёнком, в ее словах Чуя видел намного больше смысла, чем в маминых. Было ли это из-за того, что большую часть детства ему пришлось провести в доме дедушки и бабушки, Чуя не знал, зато прекрасно понимал, что маме знать о таких его мыслях совершенно ни к чему. За окном раздаётся стук — сегодня погода была слишком хорошая для дождя. Теплый луч света падает на их стол, заставляя Чую нахмуриться и… думать. Если на улице снова начали собираться тучи, Чуя точно решит, что это карма мстит ему за каждую детскую выходку, возможно их было действительно слишком много. — Опять эти розы, — бурчит под нос дедушка, вытирая измазанные в масле губы, — надо их срезать. Уже после его слов Чуя поворачивается к окну и замечает тонкие стебли роз, стучащих по окну в такт стрелке часов. Их вытянутая форма напоминает костлявую руку. — Я тебе дам «срезать», — моментально отвечает бабушка, занося ладонь вверх — не ударит, но припугнуть надо. — Не смей их трогать. — Они даже не твои. Ещё и глянь какие высокие, аж до окон дотягиваются. — Не мои, но красивые — пусть будут, — рядом раздается обречённый вздох, на что бабушка лишь усмехается, празднуя свою победу. — Однажды я подам на развод. — Ты уже сорок лет грозишься, — закатывает глаза бабушка, размахивая ложкой, как ей казалось, в такт своим словам. — Чуя, — ложка резко указывает прямо на него, и он едва сдерживается, чтобы не вздохнуть, когда слышит свое имя. Да что ж такое. — Ты бы хоть на улицу вышел! Прогулялся бы, а то целый день дома сидишь. — Ба, только час дня, — по взгляду бабушки становится понятно, что это совсем не помогает. Чуя окончательно признает свое поражение, замечая довольную улыбку деда. Предатель. — И куда я пойду? Во двор? — Можешь и во двор. Ты же взял свой мяч? — Взял. — Так чего сидим? За месяц нахождения дома с единственным развлечением в виде телефона Чуя осознал, что стены не такие уж плохие игроки. Вратарями, по крайней мере, они были намного лучше его самого. Мяч летит слишком быстро, чтобы Чуя успел предотвратить звон стекла. Он отскакивает от окна, чудом не разбив его, и сваливается в те самые кусты роз. Пара только раскрывшихся бутонов падает около его ног, утопая в грязи. О нет. Бабушка его убьет. В жизни бывают моменты, когда реакция становится намного важнее спланированных действий. Думать о чем-то подобном у Чуи выходило весьма плохо, а вот вовремя скрыть проделку за своей спиной у него получалось абсолютно всегда. — Что ты там делаешь? Строгий взгляд бабушки опускается сверху вниз, и Чуя готов прямо сейчас поверить в существование Бога, лишь бы она не заметила алых лепестков, прилипших к подошве его кроссовок. — Ничего, я просто… — он бегло осматривает двор, — Вон, смотри! За черными воротами раскинулся лес. Чуя сам не уверен в том, на что хотел обратить внимание бабушки, обводя пальцем высокие деревья, но, к его счастью, это работает, и она совершенно забывает о своих розах, вглядываясь в зелёный горизонт. — Что? — недоумевая спрашивает она. — Хочу туда сходить погулять, можно же? Бабушка снова смиряет его родительским взглядом, покачивая головой. Этот взгляд мамы преследовал его даже в сотне километров от нее. Лучше бы конечно его не было и Чуе не приходилось опускать голову при малейшем угрызении совести. Она у него работала хорошо, порой даже слишком хорошо, и расстраивать бабушку было последним чего он хотел добиться по приезде к ней. — Только не далеко, — наконец выдыхает она, — и звук на телефоне включи. Чуя кивает и собирается забрать мяч сразу после того, как бабушка скроется в доме. Но этого не происходит. Вместо этого она подпирает локтями подоконник аккуратно, даже слишком, касается самыми кончиками пальцев роз. Чуя не собирался смотреть, хотел отвернуться в тот же момент, потому что момент казался слишком близким, трогательным и до дикого смущающим. Сухие ветки мелкими кусочками рассыпались под его ногами. Одна за другой они хрустели, как хрустят леденцы на зубах, и оставались позади на тропе в лес. Чуе нравился этот звук, нравилось выискивать очередную ветку и ломать ее с новой силой. Хоть какое-то развлечение нашлось для него в этом месте. Прожив всю жизнь в городе, он едва ли вспомнит когда последний раз был в настоящем лесу. Возможно он и не был в нем никогда на самом деле, только что-то подсказывало, что его прогулка будет примерно такой же нудной как и, впрочем, все в его жизни. — Надо было не слушать маму и оставаться дома, — бурчит он себе под нос, выискивая очередную жертву его кроссовок. Старая жестяная банка, так удачно лежавшая всего в шаге от него, летит в сторону кустов и Чуя вздрагивает слыша их крик. — Черт. Он мог бы оказаться прекрасным ужином для голодного животного живущего в лесу, тем не менее его ноги сами подбегают к кустам из которых доносится почти жалобный плачь. Ветки бьют по рукам, оставляя на них красные царапины, и Чуя отмахивается от них примерно так же как и от собственного инстинкта самосохранения. — Вот ты где, — ладони обдает жаром, когда нечто черное и мягкое отдает им все свое тепло, — Прости меня, я не хотел… Он чувствует ток, пробегающий по всему телу, от дрожи маленького животного на его руках. Единственный мутный глаз со страхом смотрит на него и это только подогревает желание Чуи ударить себя, чтобы избавиться от чувства вины. Кот вздрагивает, черная лапа больно упирается в руку, пытаясь зацепиться когтями о его кожу, но, посмотрев вниз, чувство страха обходит его желание сбежать в несколько раз. Бедняжка. Такой теплый он прижимается к груди, оставляя на белой футболке грязные полосы шерсти — постирает, это сейчас не важно. Кот снова поднимает голову и Чуя наконец сглатывает. Смотря на словно вырезанный чем-то очень острым глаз, он впервые чувствует вину за то, что сам не делал. — Ну и досталось тебе, дружок, — аккуратно забираясь руками в слипшуюся шерсть на шее, почти шепчет он, — Наверное думаешь, что все люди плохие, да? Этот вопрос для самого Чуи оказался неожиданно сложным. Рождение человеком и жизнь среди точно таких же обычных людей не давали ему смирения при мысли о полной серости мира. Ведь не могли существовать лишь серые люди в месте, где одни бьют и вырезают канцелярскими ножами глаза кошкам, а другие подбирают их и ведут в новый дом. И все же, показав этому коту свою не самую лучшую сторону, жизнь практически под ее конец, как это редко бывает, подготовила ему легкое утешение. — Будешь жить со мной? — Чуя закидывает голову на бок, так словно зрительный контакт помог бы ему услышать ответ на свой вопрос, — Я буду тебя кормить и поить, — и все-таки он запинается, — Ты только не сбегай ладно? Мутный взгляд проходит по его лицу, останавливаясь где-то на кончике носа, чтобы вслед словам Чуи медленно закрыть глаза и открыть их снова. Сущность кошек оставалась для него загадкой, с собаками в этом плане было легче — они открыты и их эмоции не нужно вытягивать силой, чтобы понять. Тем не менее этого жеста вполне хватило для Чуи, чтобы принять его за твердое да, даже если это было нет. Легкие подпирает что-то тяжелое, возможно радость обретения, и Чуя разворачивается на пятках, вышагивая в сторону их нового дома. — Только надо будет спросить у бабушки, что сделать с твоим глазом. Может забинтовать? — почесывая вытянутую шею, Чуя усмехается собственным мыслям, — Будешь прямо как Дазай. Ноги утопают в грязи и ему приходится остановиться, когда движения начинают казаться слишком скованными. Проваливаясь всего парой сантиметров подошвы в грязь, ему показалось что она покрывает его по самое горло. Взгляд все еще упирается вперед на дом с пробивающимся теплым светом, и Чуя совсем забывает о черном коте, что тянется грязной лапой к его отрешенному лицу. Снова он. Найти тропу домой в туманном лесу ночью без какого либо источника света было бы намного легче чем вспомнить его внешность. Рассматривание прохожих при первой встрече было не самым любимым занятием Чуи, а вот привязываться он умел слишком хорошо. Этим занимаются лишь чудаки — Чуя себя таким не считал, но его чувства всю жизнь бросались из крайности в крайность. Была ли возможность, что тот парень был настоящий? Хотелось чтобы была. Он держался и вёл себя так, что Чуя ненароком выдумал его владельцем того мира, от того и страшно, что вслед за ним не реальным окажется тот мир. Чуя быстро мотает головой, надеясь, что у него получится отпугнуть свои мысли, словно окруживших его надоедливых насекомых. — Ну вот и решили, назову тебя Дазаем, — груз тяжести спадает как только кот сладко потягиваясь обводит своим шершавым языком красные полосы на его руках, — Хах вижу тебе прям нравится. Острые когти снова цепляются за кожу, оставляя на ней новые царапины, и в этот раз боль проходит мимо него, когда набравшись смелости кот впервые спрыгивает с рук Чуи. Трещит ткань старых джинс зажатой меж наточенных за годы клыков. Бросая все попытки сдвинуть с места своего нового владельца (а может и не владельца), кот направляется в совершенно другую сторону. — Эй, стой, ты куда? Мы же договорились! У котов нет хозяев, они им ни к чему. Сидя перед телевизором и крепко обнимая свою собаку в пятилетнем возрасте, эта фраза показалась Чуе невозможно глупой. Все любят, чтобы за ними ухаживали, в том числе и коты нуждаются во владельце, который будет их кормить и поить. Тогда получалось, что людям тоже нужен владелец, но детский мозг уже тогда твердо решил, что люди это совсем другое. «Не знаю какое, но другое.» Другим оказалось то, что люди привяжутся быстрее, а коты — через пару жизней. По всей видимости этот кот никогда и не собирался расценивать Чую как своего хозяина. Пробираясь сквозь выпирающие корни горбатых сосен, он весьма хорошо для полуслепого старого кота вел Чую все глубже в лес. — Ты хочешь мне что-то показать? — Чуя едва успевает договорить перед тем как с протяжной руганью свалиться на землю. Ворча что-то на своем языке, кот усаживается на свежий сруб всего в паре метров от Чуи. Он продолжает фырчать, забираясь лапами в свой изогнутый хвост, и Чуе вполне удается понять его недовольство в голосе. Кот, убедившись, что привлек его внимание, ловко огибает несколько грибов, перепрыгивает один и оказывается у того, что точно посередине. И только сейчас зрение Чуи сосредотачивается на деталях достаточно, чтобы распознать в нём вовсе не гриб. Это камень. Драгоценный камень. Ладно, на самом деле, он не берется судить о его стоимости, но тело — что обыденно для Чуи — действует быстрее готовы. Наклоняется подобрать камень, прежде, чем он успевает даже предположить, что это просто стекляшка. Шелест листьев возникает неожиданно. Перелив зелени под внезапным порывом ветра. Чуя по инерции поднимает голову к источнику звука от чего ловит лицом шишку сорвавшаяся с ветки из-за резко изменившейся погоды. Куча странных вещей происходит этим летом, но самой стабильной вещью остаётся ветер под вечер да извечный дождь на ночь. — Ну если ты предлагаешь, я возьму этот камень, — говорит Чуя, наклоняясь, чтобы поднять его. — Иначе дождь его растопит. Мы сейчас же уходим, но сначала… Было бы обидно, если бы мухоморы потеряли свои безупречно красные шапки от упавших на них веток и тому подобное, верно? Поэтому Дазаю приходится отпрыгнуть в сторону. Подхватив навес из корней, Чуя размещает его обратно над грибами так, как было изначально. Это требует усилий, когда скользкие от влажной земли линии обвиваются вокруг запястий, словно живые, но в конце, когда мухоморы снова в безопасности, Чуя довольно отряхивает ладони, ощущая каково геройство на вкус. Он поворачивается к пеньку и машет Дазаю, подзывая. — Всё, побежали! Определенно не собираясь брать на руки самого разумного на свете во время бега, боясь растрясти его, Чуя просто решает сорваться с места и начать бежать раньше, чем вцепиться в болезненное тело кота. Как же хочется. Ветер обдувает его лицо, заставляя рыжие пряди подниматься, чтобы сразу спутаться в тугой комок на макушке. Кот бежал совсем рядом и Чуе изредка, но приходилось поглядывать под ноги, чтобы случайно не наступить на и так побитый жизнью черный хвост. Рассказать о странной находке в пустом лесу ему захотелось сразу, только вот сфотографировать алый кулон и отправить фото друзьям оказалось невыполнимой задачей, когда телефон остался в доме далеко позади. Запах теплого дерева проскальзывает на улицу, смешиваясь с духотой предвещающей очередной дождь. Чуя оставляет его за спиной и хлопает дверью, проходя глубже в светлый коридор — отсюда его точно все услышат. — Ба! Деда! — голос раздается даже слишком громко, чтобы остаться неуслышанным. — Вы не поверите, что я нашел! Чуя замолкает, поддаваясь резкому желанию вдохнуть, и только сейчас сильная одышка начинает гореть в его легких. Повисшая тишина настораживает. Не заметив своих стариков за каким-то делом во дворе, он был практически уверен в том, что оба окажутся дома. Кот фырчит и скользит на вытянутых лапах вокруг ног Чуи, когда тот скидывает на пол грязные кроссовки, чтобы пройти дальше. — Бабушка? — в зале оказывается пусто, как и на всем первом этаже. Чуя тихо бранится из-за паранойи, что лишь масла в огонь. Он глубоко вдыхает сладкий запах пирожков, кричащий о том, что в доме все-таки старики были, и это все не порядком затянувшийся сон. После вчерашней ночи подобные ситуации внезапно сильно начали его пугать. За спиной раздается скрежет стекла, и Чуя едва успевает словить любимую чашку дедушки, перед тем как запрыгнувший на стол кот успевает ее сбросить. Он ставит чашку на место, пока кот лишь недовольно фыркает в ответ на строгий взгляд Чуи. Гордо обойдя стол, он усаживается на то же место и на этот раз двигает лапой маленькую записку. «Внуча, мы с бабушкой уехали в магазин, а потом в гости. Ложись спать и не жди нас. Любим» Оу. Просто прекрасно. Не жди нас и ложись спать в чертовом огромном доме с какой-то паранормальной мебелью. Что ж. У Чуи появляются сомнения правда ли его любит эта семья. Впрочем, ему не столь важно. Записка сминается в руках. Чуя закрывает один глаз, регулирует прицел и бросает бумагу к мусорному ведру. Отскочив от края, она падает рядом. Чуя цокает, но не оставляет всё как есть. Сейчас тяги к порядку нет, а значит небольшой беспорядок пойдёт на пользу. К тому же… Он здесь один. Весь дом в единоличном распоряжении. Взгляд скользит вдоль пола, стараясь не зацикливаться на скомканной бумаге, поднимается по ножке стола и останавливается около аккуратно сложенных чёрных лап его нового питомца, которому, судя по морде, не особо импонирует слегка поехавшее настроение хозяина. На то он и кот, думает Чуя, их с трудом можно назвать любителями развлечений. Намного приятнее провести время в тихом одиночестве, изредка позволяя кому-то вторгнуться в личное пространство. Это помогает почувствовать контроль над ситуацией, своей жизнью. И все же, как бы там ни было, особенности котов совершенно не касались жизни Чуи, скорее были полностью ей противоположны. Он чувствует, что легко обретающие привязанность, игривые собаки больше его типаж поведения. Громкость музыки упирается до максимума, заставляя динамики на колонках вздрагивать при каждом ударе, рискуя в любой момент свалиться с неустойчивого стеклянного столика, принесённого сюда бабушкой для красоты. Чуе устлана прямо пропорционально обратная от деревни дорога, если стол не переживёт его присутствие. Не то чтобы это хоть каплю заботит его. Совершенно не заботит, на самом деле, особенно в момент, когда купленная для ремонта метла, оказывается в его руках. Представить электрогитару вместо метлы было намного легче, чем тратить время на поиски очередного плюса в его не особо сладкой жизни. В последнее время их можно было пересчитать на пальцах одной руки, если, конечно, пятиминутное ночное приключение с маршрутом туда и обратно можно посчитать каким-то плюсом в его жизни. Он ухватился за него как за последнюю надежду, иначе вряд-ли возможно объяснить почему песня о снах и его желаниях уже третий раз перематывается к своему началу. Голос эхом отражается от стен. Чуя старается подражать ему. Пусть даже это последнее, что у него выходит — петь, это все равно заставляет чувствовать себя настолько хорошо впервые, за всё лето Было странно радоваться одиночеству спустя почти два месяца попыток избежать его же, но когда выбор стоит между тем найти ли плюсы или погрязнуть в своей трагедии, второй вариант был не тем, на что Чуя когда-либо соглашался. Возможно однажды он придет и к этому, но не сейчас. Ещё рано. Пол приятно скользит под ногами, ровно до внезапно появившегося посреди зала ковра. Чуя почти встречается с ним носом, вовремя успев вытянуть руки вперед. Что-то в мире явно желает покалечить его сегодня, однако именно это помогает ему заметить солнцезащитные очки бабушки лежащие где-то на нижней полке комода. Они тут же находят свое место на лице Чуи в пару к метле-гитаре, и теперь он определённо точно выглядит ещё глупее чем было. Дазай, возможно, сказал бы, что он похож на клоуна. Песня обрывается на полуслове, и Чуя практически подпрыгивает на месте, когда весь и без того тусклый свет ламп гасится одним разом. — Какого- За окном раздаётся стук, а за ним щёлканье. Они звучат совсем тихо, но вполне чётко как для пожираемой тишиной ночи. Звук повторяется, и на этот раз Чуя все-таки делает шаг назад. Любопытство поглощает его изнутри. Наверняка это плохая идея, до ужаса глупая на самом деле. Так или иначе, здравый смысл всё ещё присутствовал в его голове, именно он практически отчаянно взывал о нарастающем чувстве паники. Щёлкает выключатель и это совсем не помогает — электричества в доме нет. Скорее всего это просто выбило пробки от слишком большой нагрузки спустя долгое время ненадобности. Где-то внутри Чуя это понимает, действительно пытается понять, ведь быть одному в огромном доме резко становится намного страшнее, когда в этом доме происходит то, чего ты явно не ожидаешь. Стук раздаётся вновь, и на этот раз его реакция совершенно другая. Он хватает в руки откинутую от испуга метлу и слишком сильно сжимает ее рукоять, но это сейчас не важно. Если что-то или кто-то находится там, Чуя в любом случае даст этому чему-то или кому-то отпор. Не зря же он столько раз укладывал Ширасэ на лопатки. Шаг вперёд, и. это всё, на что он способен. Кот впервые за все время нахождения в этом доме спрыгивает со стола, подходя к окну, мягко бьёт по нему лапой. Этого действия ему вполне хватает чтобы открыть окно настежь. Ветви роз просачиваются в дом. Колыхаясь на ветру, они с лёгким стуком бьют по оконной раме. Кот оборачивает голову в сторону Чуи и тот подходит ближе, одну за другой выплёвывая ругань. Чертовы розы. Настроение очевидно испорчено. Всё, что ему остается делать, так это включить фонарик на телефоне и постараться забыть о сегодняшнем позоре. Окно с хлопком закрывается, зажимая несколько стеблей между своими рамами. Ну и пусть. Так их и надо. Освещая фонариком себе дорогу, Чуя поднимается наверх. Где-то позади всё ещё плетётся Дазай, и от чего-то это совсем не ощущается поддержкой, скорее издёвкой. Испугался. Испугался глупого стука и проблем с электричеством. Кот заходит в комнату первым, запрыгивая на кровать Чуи как у себя дома. Возможно, он слишком хорошо ориентировался в незнакомом доме как для обычного дворового кота, и, возможно, мысли Чуи снова уходят совершенно в другое русло, только чтобы позабыть пережитый стресс. Тело сваливается на кровать. Никого здесь нет и быть не может. Отвернувшись от стены с маленькой дверью, Чуя сосредоточенно разглядывает свои руки на коленях и мысленно считает время. Сто один, сто два, сто три… Медленный, настороженный поворот головы, и он снова резко отворачивается. Скрипит, но закрыта, все так же, как утром. На самом деле, даже если он решил, что всё было сном, забыть иллюзию реальности произошедшего было тяжело. Сон казался неправильным, слишком детальным и запомнился отличным от остальных, настолько подробно, что он мог бы описать его даже спустя весь день. Чем чаще ты думаешь о снах, тем быстрее они исчезают из воспоминаний. Начнешь говорить вслух — и вовсе в его абсурдности смысла, который там совершенно точно когда-то был, не выцепишь. Вздохнув, Чуя ёрзает на кровати, устраиваясь поудобнее, когда не слышит скрипа уже сто пятьдесят третью секунду. Надо заставить себя лечь. Тело становится тяжелым, из груди рвётся вялый зевок, который так не хочется перекрывать рукой. А потом всё меняется быстрее, чем Чуя мог бы подумать, и зевок превращается в задыхающийся кашель. Раздается длинный, протяжный скрип. Не двери, половиц, как будто кто-то наступил на шаткую доску. Впопыхах от удивления Чуя оборачивается слишком быстро и лишь успевает мельком заметить приоткрытую дверь, до того, как падает с кровати, ломая себе затылок об пол. Какого черта. Боль не успевает отступить, как он вскакивает и переползает через кровать, даже не додумываясь обойти её, торопясь оказаться у открывшейся двери. И он снова напротив тьмы, что служит входом в мечту. На этот раз Чуя не чувствует, что влезает туда спеша или на нервах. Первый раз был нервным, потому что он не мог уснуть, что аналогично нынешней ситуации, кроме одного нюанса. Он знает, куда идёт. Чертовски не уверен, почему возвращается. Абсолютно не знает, что собирается делать, когда будет у цели. Но знает куда идёт. Это можно назвать легкомыслием, или отсутствием инстинкта выживания, может крайней степенью тупости, как будто у людей есть точная схема реакции, которую ты должен показать обнаружив другой мир замурованный в стенах своей комнаты. Но это не имеет значения, ведь Чуя вдруг чувствует себя принадлежащим этой тьме, когда закрывает за собой дверь. Чувствует биение сердца, щекотку в животе, почти аморальный приступ ликования, которое возникает только, когда осознаёшь реальность магии. Когда обнаруживаешь секрет, настолько в уме неосязаемый, что вдруг протянуть руку и схватиться за него кажется дикостью. Жутко, так куда без этого. Где-то тут есть чёткий план, но Чуя только задумывается о том, чтобы нащупать его в глубине своего сознания. Во все эти фантазии на хождения между мирами бараньим упрямством упирается наличие Дазая. Чем дальше заходят мысли о нём, тем больше нарастает головная боль. Чуя просил его показать выход, чтобы уйти. Теперь же собирается вернуться. Собственное поведение напоминает ему монашку сокращающую дорогу в церковь через наркодилера. Какой стыд. На повороте Чуя не успевает вовремя осознать его, от чего теряет координацию. Лицо врезается в доски, которые пахнут, как описание самого добротного дерева в книгах. Но даже не это говорит ему о том, что он дошёл. Это запах. Пахнет бабушкиными розами. Запах наполняет разум странным дурманом. Липкий водоворот в голове, которого не было ни разу с приезда, но теперь Чуя готов поклясться в том, что во всём виноваты розы. Ощущает ли бабушка то же самое? Поэтому они ей так нравятся? Знание того, куда ведёт дорога, уже не отвечает за уверенность. Вместо этого тело накрывает дымчатое тепло настолько, что Чуя верит в то, что потеет. Отчасти ему становится обидно от того, насколько сильно тепло это становится по-сравнению с целым месяцем лета, когда шансов сгореть должно было быть гораздо больше. Очертания двери возникают раньше в голове, чем перед глазами. Выдохнув горячий воздух, Чуя утирает пот со лба, но не видит ни капли влаги на коже. Абсолютно сухо. Тело просто горит. А от двери, обрамлённой холодным светом, веет прохладой. В этот момент ему снова хочется волноваться. Прошлая ночь была дикой, в самом метафорическом смысле. Выйти сейчас в свою комнату после настолько сильной надежды станет ложкой дёгтя, которую Чуя глотал каждый чёртов день, морозя руки под холодным дождём. Но это не то, о чём он сейчас думает. Это так же не то, чтобы мысли могут родиться среди распустившихся в голове лепестком роз. Прежде чем новая волна жара ударит ему в голову, Чуя опирается руками на дверь. Она слишком холодная для дерева, но приятный холод с шипением остужает кожу лица, когда он прижимается к ней щекой. Древесина под ладонями всё ещё скрипит, разрывая цветы в его разуме своими острыми краями. И первым делом там вместо лепестков возникает образом кота. — Я должен был взять его с собой, дурак, — шепчет Чуя, ударяясь лбом об доски. А потом дверь просто не поддаётся. Он дёргает ручку. — Что- Собственный поражённый шёпот пугает его уши. Взявшееся из ниоткуда эхо вторит ему, будто стены поддерживают его удивление. В желудке поселяется смесь трепета, подкрепленного ужасом. Он заставляет Чую одёрнуть руку и застыть в поглощённой тревогой тьме. Внезапно дверь начинает дрожать. Чуя отскакивает от неё назад. — Прекрати сейчас же, — шипит знакомый голос. — Дазай? На той стороне прекращается даже дыхание. — Я знаю, что ты там, отпусти чёртову дверь. — Я её не держу, — заявляет Дазай, и его одышка от удерживания двери абсолютно не скрывает бесстыдную ложь. — Смотри-ка, кажется, изнанка не хочет тебя впускать, — в его голосе наигранная веселость, которую хочется выбить к чертям. — «Изнанка»? Серьезно? Что за глупое название ты ей дал? — Не нравится вот и уходи, тебе тут не намазано. В следующую секунду Чуя слышит лёгкий скрип двери и чужой выдох. Дазай даёт себе секунду передышки, перед тем, как снова навалиться на деревянную поверхность. Этот момент откладывается в голове Чуи горящей лампочкой. — В чём твоя проблема впустить меня? Эта дверь не даёт мне спокойно спать, вечно скрипит да щёлкает. В этот раз Дазай не отвечает сразу, и Чуя вслушивается, ожидая, что он снова отпрянул от двери отдышаться, но никакого скрипа натянутого дерева нет. Недолгая тишина прерывается, когда раздаётся чужой раздражённый голос. — Тогда тебе тем более не стоило сюда лезть. Почему ты вообще лезешь в маленькие, темные, скрипучие пространства? Вопрос полагается риторическим, но Чуя все-равно не может не огрызнуться. — С тех пор, как они скрипят и открываются без проса в моей комнате. — Так закрой её на ключ. — Боже мой, Дазай, ты моё спасение, спасибо, как я сам не догадался сделать это? — воодушевленно, ласково говорит Чуя. — Может потому что у меня нет чёртового ключа, ты, несчастная мумия? Раз такой умный, так какого черта сам её не закроешь?! — Да потому что у меня тоже нет от нее ключа! Тишина. — Ты-.— голос Чуи дрожит. Дазай не отвечает, кажется, он даже не дышит. И это, на самом деле, последняя капля. Со стуком, Чуя падает назад в приступе дикого смеха. На глаза наворачиваются слёзы от до ужаса абсурдной ситуации, которую они создали. — Хватит шуметь, придурок, — Дазай с той стороны бьёт по двери. В его голосе паника смешивается со стыдом, и Чуя кряхтит, представляя его покрасневшее лицо. — Т-ты… Чёрт… — задыхается Чуя между попытками вдохнуть. — Ты ужасен. Чуть отодвинувшись от двери, Чуя напрягает слух, чтобы не упустить ни единого шороха. Дазай прошлой ночью был довольно сильным, чтобы напугать его, зажав в темноте, как какой-нибудь придурок, но его тонкие, даже через широкий рукав рубашки, руки не внушали… не внушали в общем. — Хей, — зовёт Чуя. — Что ты там делаешь? — настороженно отзывается Дазай. Чуя усмехается. — Просто предупреждаю, что ты не удержишь дверь своим тощим тельцем, если я решу на неё навалиться. Минута ступора и Дазай фыркает в ответ. — Я не настолько слабый, как ты думаешь. — Конечно, — протягивает Чуя, быстро соглашаясь. — Убери этот снисходительный тон, придурок, — Дазай не звучит так будто воспринимает его издевательства всерьёз, но потом коротко ругается. — И не смей наваливаться на дверь! Что уже поздно, на самом деле. У Чуи вырывается короткий смешок, когда он корректирует позицию тела и замирает. На коленях не побегаешь, но для его личных размеров очень удобно просто рвануть оттолкнувшись руками от пола или стен. Игнорируя вспышку паники в голосе Дазая, он спрашивает с абсолютно отвратительной улыбкой в голосе. — Ты готов, мумия? — Чёрт тебя дери, — глухо рычит Дазай, и Чуя слышит как он ударяет по двери кулаком. — Тебе обязательно нужно меня достать, не так ли. — О да. Помогая себе руками, Чуя отталкивается от всех поверхностей узкого прохода и резко бросает своё тело через всё пространство вперед, плечом к двери. Рывок, удар. Рывок. Удар. Он думал понадобится гораздо больше. Звон сорванного с петель замка оглушает их обоих ровно за секунду до того, как это делает падение. Эта часть довольно неожиданная, он надеялся только проломать часть дерева рядом с ним. Лишенная замка дверь, распахиваеся настежь, Чуя успевает только зажмуриться, пока кувырком летит вниз. Проход находится на метр выше уровня земли, из-за чего падение выходит болезненнее. Этот разгон с порога заставляет его налететь на Дазая и собрать всю пыль с пола одеждой и ртом. — Ооо, како- Чуя отрывает лицо от чужого плеча, да так и зависает, чтобы, не дай Бог, не наткнуться конечностями на возможно сломанные кости в его теле. Дазай настолько худой и тонкий, подунь и рухнет — тронь и сдохнет. — Ты в порядке? Чужой взгляд пытается перестать плыть еще пару секунд. На одно короткое мгновение становится стыдно, но, в самом деле, насколько хрупким можно быть, чтобы не выдержать вес Чуи. Выглядит, как повод обидеться. — Ты упал на меня! — визжит Дазай, тут же начиная стаскивать с себя Чую, как только разум возвращается к нему. — Значит сейчас мы играем в это? — спрашивает Чуя, позволяя чужим рукам толкать его. — Ты не хотел меня впускать. — Теперь хочу, впускайся в обратную сторону. — Чини свою скрипучую дверь. Дазай, сцепив зубы, впивается пальцами ему в футболку. — Ты, идиот, вечно лезешь за скрипучие двери? Ты сумасшедший? У тебя проблемы с головой? — Откуда я знаю, у меня целый паранормальной мир в стене комнаты замурован! — заведенно кричит Чуя. — Это не оправдывает твои суицидальные замашки! — Сказал парень в бинтококоне! На лице Дазая мелькает гримаса. Уголки его рта кривятся, нос морщиться, а брови сходятся на переносице. Выражение его искреннего отвращения выводит Чую из себя. — Это что за слово такое? Ты дурак? — Я засуну тебе эти пальцы в нос, если ты еще раз скажешь, что я тупой. Дазай фыркает. — Это просто сделает тебя ещё более тупым. Чуя засовывает пальцы ему в нос. — Ты-! — начинает Дазай и в последующем затыкается так быстро, что Чуя не может сдержать смех. Он снова хватается за живот. От смеха, в перемешку с попытками дышать, трясёт настолько, что горло начинает саднить. Изначально раскрасневшийся от стыда Дазай успевает, успокоившись, вновь накинуть на себя типично невпечатленное выражение лица. — Ты звучал как утка, — сипит Чуя. — Это не смешно. — Это охренеть как смешно. Возможно из-за того, что это был никто, а Дазай, возможно из-за всего напряжения, которое он пережил за последние десять минут, но Чуя действительно не может найти в себе сил успокоиться. Легкие горят от смеха, а ладони впиваются в бока настолько, что синяки образуют трафареты пальцев. Они оба упускают момент. Действительно упускают что-то настолько важное, которое заставляет руку Дазая замереть на полпути к Чуе. Кажется, будто ему сейчас необходимо сказать что-то невероятно грубое. Чуе знакомо его нынешнее выражение лица. Эти поджатые губы с широко открытыми мертвыми глазами — он уже видел их в первый раз. Смутно кажется, что в тот момент, когда Дазай толкнул его за дверь, было что-то ещё. Звук шагов или голоса. Всё вместе. — Ты идиот, — шепчет Дазай, звуча настолько же отчаянно, насколько выглядит. — Я- Дверь в комнату Дазая открывается, впуская внутрь черепа Чуи красные сигналы. Ему вдруг хочется бежать. Кожа покрывается мурашками. Всё тело тоже кажется липким, кости плавятся точно так же, как когда он шёл сюда. — Осаму, — мягкий голос сопровождающий каждый уголок этого дома. Чуя слышал его тогда издалека, сейчас же это отражается от стен. В первую очередь в глаза бросается ее длинная розовая юката и моложавость хрупкой фигуры. Она красивая, пожалуй, Чуя мало встречал настолько красивых людей. Ее отведенные назад рыжие волосы придерживаются двумя острыми спицами и единственный не скрытый ниспадающей челкой глаз… блестит пуговицей. Чуя замирает на месте, надеясь, что ему показалось. Нет, нет, нет. Не может же такого быть. Шаг назад. Ещё никогда так не хотелось оказаться снова в пустом доме рядом с бабушкой и дедушкой. Женщина кажется не менее удивленной, чем сам Чуя. Она приподнимает брови, с явным интересом поворачивая голову в сторону Дазая: — Ребенок? — Не делай вид, что ты не знаешь, откуда он, — голос Дазая совершенно спокоен. Чуя не успевает за тем, как быстро он переключается со спокойствия на панику и обратно. Будто это то, что он делает каждый день. Его не поражает явно пугающий вид женщины. Он в принципе не выглядит так, словно говорит с человеком. Из-за пуговиц она больше похожа на мастерски сотканную тряпичную куклу, нежели на человека. Покачав головой, женщина подходит ближе к Дазаю. Ее губы расплываются в нежной улыбке, а рука аккуратно ложится на его макушку. Так часто делают родители, когда хотят выразить любовь к своим детям. Никто не трогает Чую и ничего у него не спрашивает. Он стоит темной фигурой, закрытый спиной Дазая настолько, насколько это вообще возможно, и всё, что ему остаётся, так это наблюдать за тем как, нечто с пуговицами вместо глаз поглаживает голову его почти друга. Честно говоря, ему хотелось бы, чтобы на него обращали как можно меньше внимания и впредь. Уж лучше быть незаметным зрителем, чем говорить с каким-то монстром без глаз. — Ты можешь подумать, что это я позвала его сюда, однако ты ошибаешься, Осаму. Я никогда не нарушаю свои обещания, — ее голос звучит мягко, с ноткой обиды. — Я действительно не знаю, как этот ребенок тут оказался, — женщина не успевает договорить, как ее тут же перебивают. — Но ты не отпустишь его так просто. — Ты как всегда прав. Не зря я привожу тебя в пример другим детям. Ее ладонь поднимается вверх, чтобы притянуть его ближе к себе. — Замолчи, — резко обрывает ее Дазай, отходя к двери, ведущей под крышу. И то что она не поддается, когда Дазай пытается открыть её, лишь помогает только зарождённому страху Чуи, обрести ощутимые очертания, — Ты должна его отпустить, ты мне обещала. — В нашем договоре не было сказано о том, что ребенок сам придет в дом, — в помещении повисает тишина, и на секунду её взгляд, если его вообще возможно так назвать, останавливается на Чуе. К горлу подступает тошнота, и он практически чувствует, как все его внутренности выворачиваются наружу под действием нарастающей паники. — Ладно, я пойду тебе на уступки, но только потому что ты мой сын, — наконец выдыхает женщина, снова обращаясь к Дазаю. Чуя сильнее вжимается спиной в одну из стен комнаты. — Не бойся меня, Чуя, я не такая уж и страшная. Чуя очень в этом сомневается, но она подходит ближе и приветливо улыбается. — Я владелица этого места. Как бы мне не хотелось, я не могу отпустить тебя снова домой. Не волнуйся, я уверена, что тебе понравится с нами, и ты станешь хорошим братом для остальных детей. Спускайтесь ужинать, — не дожидаясь ответа от Чуи, женщина направляется к выходу. — Ах, да, Чуя, называй меня мамой.