смотреть и видеть

щёлк. это открылся дверной замок. о, как характерно-неожиданен этот звук. и как характерно-неожиданен этот человек. лёша совсем пропустил момент, когда в его так бережно сохраняемой всю его жизнь стабильности вдруг образовалась эта трещина. эта милая, светлоголовая трещинка, из которой с переменной облачностью пробивается солнце. стало тепло. лёша замер в ожидании своего чуда. они тогда были совсем молодые. совсем маленькие. маленькими, в период своего питерского юмористического детства, они и познакомились, прямо как в песочнице это делают пятилетки, непринуждённо и весело, но с тихой серьёзностью подходя к строительству этого нового песочного замка — дружбы. аккуратно они выравнивали основу, сооружали стены и крышу, ваяли балкончики и дверцы. им нравилось. это было их общее дело. и они определённо нравились друг другу. часы разговоров сменялись неделями и месяцами. лёша нашёл какой-то небывалый коннект с ваней, какая-то связь образовалась со дня их знакомства, и крепчала всё больше. всё больше крепчала и привязанность. тогда всё было беззаботнее, казалось, но беззаботство этой дружбы переросло со временем в настоящую крепь. ваня был, грубо сказать, необычным, и с ним было иногда не просто, но лёша каждый раз, вслед за очередным ваниным чудачеством, ловил себя на мысли, что ему это нравится. он восхищался ваниной смелостью быть самим собой. и ваня доверял ему, ведь лёша был одним из немногих, кто смотрел дальше странностей. кто видел там за ними личность, человека. чувствительного и свободолюбивого, немного робкого социально, но бесстрашного внутренне. они погрузились друг в друга почти что слишком, но им нравилось. переезд лёши шатнул замок немного. ничего. основа крепкая. они строили её не песком, но глиной. ведь можно же приезжать друг к другу. можно вместе выступать. время друг на друга у них всегда найдётся. да лёша выгрыз бы для вани время хоть из тела хроноса. а ваня это чувствовал, и метался. скрип. дверь давно уже тихо скулит, надо смазать петли. но так осторожно, стеснительно она скрипит под напором только одних в мире рук. только один в мире человек может совместить в себе хаос и стеснительность. не только в себе, в каждом движении его - очаровательная детская неловкость. лёша поднялся с кресла и направился в коридор. они подросли. они уже не дети. набрались опыта, стали смелыми и вольными в своей комедии. они всегда были вне формата, но теперь они могут вот так, напоказ, разрушать рамки, каждый научился делать сцену своей ареной и бороться, биться, сражаться с тоской человечества за жизнь, смех и овации. делать сцену своей. принадлежащей в моменте им самим. но всё же, у каждого свои рамки. каждый закован по-своему. и лёша хорошо помнит этот вечер. помнит, как его рамки, его жажда стабильности — подвели. всё произошло после одного из выступлений. ваня поехал к нему. он всегда останавливался у лёши. он всегда знал, что там, в этой подёрнутой запахом кофе и тихим, но звонким ароматом сигарет квартире, в этой обители их обоюдного детского дурачества и гитарных ваниных трелей его всегда ждут, хоть и не всегда ожидают. и в тот вечер он не сдержался. до смерти надоел ему этот старый песочный замок, хотелось достроить. хотелось возвести новые, прочные башни. давно уж хотелось. до смерти хотелось дать волю чувствам. надоело скрывать. но признания без жертв в тот вечер не получилось. оно тихо ударилось о рамку. стук... лёша не принял его чувства. испугался. а ваня просто ушёл. и лёша помнит это, и каждой клеточкой своего тела ненавидит себя за свою прошлую боязнь и закрытость. тем вечером оставалось только курить и смотреть на осыпающийся, разваливающийся песочный дворец. — привет! — здорово! с того вечера утекло какое-то количество воды. а что теперь? теперь всё хорошо. теперь они могут просто стоять и обниматься в коридоре. лёша не боится. он хорошо помнит другой вечер. вечер, когда он, наконец, смирился с тем, что пора избавляться от рамок, ведь самому ему они ужасно надоели. его осенило тогда — пора строить что-то новое! он помнит, как приехал к ване, и за тихим, откровенным разговором длинною в ночь, они вместе закладывали каменную, прочную основу чего-то нового, чего-то настоящего, облитого в немалой степени слезами, но забетонированного честностью и признательностью. и теперь ваня в московском коридоре просто целует лёшу как в последний раз, и вместе они на останках песочных развалин строят новый, прекрасный, крепче прежнего замок — любовь.