Эмпат

Я не хочу громко заявлять, что мир прогнил и счастье — это маркетинговый ход Макдональдса или же родильного отделения. Я также не могу заявлять, что все люди одинаковые. Кому, как не мне, это понимать. Но меня таким вывели. Создали в пробирке и присвоили номер. Девятый. Позже аппарат человечности, так называемый комитет морали и этики отдал приказ называть меня настоящим именем, как и всех восемь моих предшественников, разъехавшихся по всей стране. Также этот комитет любезно предоставил мне ошейник. Я не жалуюсь, ни в коем разе. Я счастлив, что могу его носить, правда. Мне также присвоили статус свободного гражданина. Ограниченно свободного, но уже границы были не стены, а обязательства. Я не выбирал свою профессию, не учился на неё. Меня таким сделали. Сомелье чувств. Чтец людей. И, сказать по правде, в сортах дерьма я разбираюсь лучше кого-либо. Сейчас я мчусь на служебной машине в участок. Меня мутит, а в голове пронзительно воющая сирена разыграла целую баталию и, кажется, скоро победит. Ошейнику пора менять батарейки. Шофёр видит моё состояние, поправляет зеркало, чтобы лучше разглядеть моё лицо. Я вижу его глаза и не могу вспомнить, где видел его раньше. Определённо я его знаю, но ему сейчас так тревожно, что это сводит меня с ума. Я борюсь с желанием выйти из машины на полном ходу, но вместо этого улыбаюсь. — Ещё долго? — спрашиваю я как можно жизнерадостнее. Пусть мои руки, мнущие и без того потрёпанную футболку, не выдают меня. Водитель сам виноват. — Пара минут. Всё хорошо, Наруто? Видок у тебя паршивый, — парень, имя которого буквально вертится на языке, выглядит спокойным. Но я вот-вот блевану. — Почти сел, — я стучу двумя пальцами по чёрному ошейнику и жмурюсь от накатывающих на меня чувств. Я едва выдавливаю из себя слова, борясь с тошнотой. — Что-то случилось? — Чёрт, прости, пожалуйста. Не могу успокоиться. Маму увезли в больницу двадцать минут назад. Тебя отвезу и мигом уеду, прости, — Генма, а так звали парня, раскаивался. Оправдан. Я машу рукой, мол, не парься, не ты виноват, и глотаю чересчур жидкую слюну. Мои ладони мокрые, меня слегка знобит, и всё это похоже на простуду, если б только не хотелось лезть на потолок и выть волком. Генма всё ещё изредка кидал на меня виноватые взгляды, на что я только вымученно улыбался. — Приехали, мне довести тебя или... — он обернулся ко мне и протянул руку. Не знаю зачем, возможно, чтобы попрощаться. Но я замотал головой и смог только открыть дверь, чтоб скудное содержимое моего желудка зловонной лужей растеклось под колесо автомобиля. Пара случайных прохожих смотрели на меня с явным отвращением, приняв меня за пьянчугу, которого привезли в участок. — Езжай к маме, — попросил я, вытирая рот рукой. Я едва ли не вывалился в эту лужу, но ноги удержали тело. — Мне правда жаль, прости, я должен был предупредить штаб, — Генма сел обратно в машину. Он знал, что должен держаться от меня подальше. — Я рамен люблю, — отсалютовал я и первый поспешил прочь от сгустка тревожности в цитадель раскаяния, злобы, ненависти и страха. — Я доведу тебя, — Сай появился откуда-то из-за спины, подхватив меня под руку. — Ты — сталкер? — Я — ответственный за твою сохранность, — безэмоционально ответил он. Совсем безэмоционально. Уж я-то знаю. — Батарейки сели, — я снова тереблю ошейник. — Сейчас поменяю, как снимешь. — Спасибо. Сегодня всё плохо или терпимо? — с явной надеждой в голосе спрашиваю я. Кстати, я чувствую себя лучше, особенно от отсутствия людей вокруг. Нет-нет, я люблю людей, все такие разные и интересные. Но сейчас я бы предпочёл необитаемый остров полицейскому участку. Сай ведёт меня по коридору, и я уже знаю вердикт. Я готов сказать его здесь и сейчас, но протокол обязывает сидеть с заключённым не менее десяти минут. Те, кто пишет подобные указы — мудацкие бюрократические крысы, ничерта не понимающие в точных науках. Они буквально заставляют меня сидеть в раскалённом чане с кипящим маслом перед огромной цифрой 2 на стене. И больше ничего вокруг нет. Только я, котёл и двойка. И так десять минут. И как бы я не кричал им, они мне не поверят, пока тоненькая стрелка на часах не пробежит по кругу десять раз. Затем они меня будут ещё много раз спрашивать, точно ли два там было изображено, не путаю ли я это с шестёркой. Я обязан расписать на бумаге, поклясться могилой матери, что это ни в коем образе не тройка и, боже упаси, единица. Это два. Но я пробую ещё раз в надежде, что я оправдал ожидания, что заслужил доверия. — Виновен, — говорю тихо, чтобы услышал только Сай. — Раскаивается, но виновен. — Ты знаешь протокол, Наруто, идём, — опять сухой ответ. Проходя мимо Хинаты, у меня опять закружилась голова и быстрее забилось сердце. Мне не нравятся чужие чувства, я их будто ворую. А Кибу опять мучает совесть. Но всё это перечёркивало гнетущее нечто за дверью. Виновен. Раскаивается. Но виновен. Двойка. Там точно два. Сай открыл двери, я зашёл первый и встал у стула, стоящего возле длинного стола. В этой комнате ничего и не было, кроме экранирующих стен, белого стола и почти всегда виновного, далеко не всегда раскающегося, сидящего по другую сторону. — Обвиняемый в убийстве, Хироши Токугава, встаньте. Перед вами специальный агент Узумаки Наруто, прошу вас быть предельно честным и искренним, — сказал Сай и закрыл дверь с той стороны. — Я не убивал, — сразу начал этот Хироши. Я лишь смотрел в маленькое окошко в двери, за которой спрятался Сай. Он обещал поменять батарейки. Я смотрел почти умоляюще, пока не понял, что дверь не отворят. Ну и хер с ним. Я глубоко вдыхаю, зная, что сейчас будет. Щелчок и ошейник, как мёртвая змея, лежит у меня в руках. Горло сдавливает чувство вины, а глаза неприятно щиплет. — Вы любили того, кого убили? — я спрашиваю это каким-то не своим голосом. — Я не убивал! — кричит мужчина, а у меня кольнуло сердце. Я беру папку на столе. Какая забавная вещь — бумага. На ней может быть признание в любви, первый рисунок дочери, красивый кружок от жира с тарелки рамена или же красочные фотографии трупа подростка. Девушка в обезображенном порезами красном платье. Губы красные. Пол красный. Бумага — она, как Сай, без эмоций. Я смотрю на снимки и ничего своего не чувствую. Опять. Читаю текст. Сухие факты. — Вы вступали в половую связь с вашей дочерью? — в лоб спрашиваю я, и камеры фиксируют, как я морщусь от отвращения. Протокол даёт мне свободу допроса. Я могу спрашивать, что придёт в голову. Десять минут нести бред, ведь на стене написана двойка, и все знают, что я это знаю. Просто бюрократия. — Я её уже нашёл такой, — тише говорит мистер Токугава. — Они убили её. — У неё появился парень? Моложе, не несущий общих с ней генов. Может, член больше, — говорю я. Мне хочется разнести всю комнату к хуям собачьим, разорвать этого Хироши в клочья за такие вопросы. Только это ему и меня. Но от перемены мест слагаемых... — Да как ты смеешь! — он дёргается, но он привязан, прикован и не тронет меня и пальцем. Я хочу убить его. Прыгать на его теле до кровавых брызгов. — Она не хотела больше своего папочку, она всё поняла, — я сжимаю кулаки, зубы и даже, наверно, анус. Я как пружина. Я весь напряжён. Я хочу убить всех вокруг, а потом себя. Я тону в таком отчаянии и страхе, что меня уже не спасти. Мы сидим теперь уже молча. Он пыхтит, я боюсь за Сая, когда он зайдёт. Мистер Инцестделосемейное привязан, а я нет. Я отсчитываю минуты. Затем секунды. Я мог молчать всё это время. За двадцать секунд до появления Сая я чувствую боль. Неописуемую, разрывающую на части душевную боль. От неё воздух больше не заходит в лёгкие. Я смотрю на Хироши и к своему ужасу понимаю — не он. Что-то пробило экран допросной и своими мерзкими щупальцами нашло меня. Хочется кричать, кататься на полу в истерике, разорвать на себе кожу. Чувство обострялось с каждой секундой. — Что с тобой? — небрежно, но с волнением интересуется Хироши. — Может, позвать кого? Я падаю со стула. Я не контролирую это, я не могу ничего с этим поделать. Тело не выдержало такой эмоциональной нагрузки и рухнуло на пол с шальной затеей поспать на холодном кафеле. Но от боли сводит челюсть и разрывается всё внутри. С меня будто заживо сдирают кожу, только душевную. Горло сдавливает спазмом. Это пик. Это вершина этой агонии. Источник отдаляется. Я слышу, как открывается дверь, и знаю, что должен делать. Я поднимаюсь ещё до того, как Сай до меня добегает. На ватных ногах я как можно быстрее несусь к выходу, потому что я должен найти. Выйдя за дверь, я чувствую будто физический удар. Как когда ныряешь и в нос попадает вода. Когда кто-то на похоронах близкого родственника тихо рассказал действительно смешной анекдот. Когда смертельно устал, но на тебя все смотрят и ждут результата. Чувства всех в участке обрушились на меня волной, но та боль, её источник, он справа по коридору. Я обязан его догнать, иначе... Признак цивилизации — сросшаяся бедренная кость. Признак человечности — способность к сопереживанию. Эмпатия не позволяет быть эгоистом, иначе совесть, как изголодавшийся пёс, сожрёт тебя ночью. Я бегу по коридорам, расталкивая людей и впечатываясь в стены. В глазах всё плывёт, а в ушах шумит. Лицо мокрое, должно быть, от слёз, которые принадлежат не мне. Вернее, это я их выплакиваю, но они не мои. Я должен найти того, кому они принадлежат. — Наруто! — Киба бежит за мной, он волнуется. — Ты нарушаешь протокол, — Сай, как обычно. А я валюсь на последнем повороте на пол. Я понимаю теперь, что это кровь текла по моим губам и подбородку, а не сопли. Что этот страждущий исчез. Что рёв мотора за окном — это он. Я слышу голоса, чувствую чужие чувства и пропадаю в темноте. Ещё один интересный факт о крысах. Учёными было доказано, что крысы, которые могли спасти от мучений сородича, всегда спасали. Более того, они также делились едой с потерпевшим. Делает ли это крыс человечными? Или же подобное высказывание оскорбляет крыс? Я очнулся в комнате отдыха уже в ошейнике. Рядом сидел Сай и смотрел на меня скучающим взглядом. — Ты нарушил протокол. — Чьи-то эмоции пробились в комнату допроса, — я закрываю глаза в надежде ещё поспать. Я люблю спать, рамен и фильмы с Джеки Чаном. Я не люблю работу. — Это невозможно, — констатирует Сай. — Ну да. Наверно, это мои, — я смеюсь, но мне не смешно. — Разберёмся. Что по делу? — Трахал дочь, приревновал и убил. Раскаивается, — я всё ещё надеюсь поспать. — Напиши отчёт, — по звуку определяю шуршание бумаги и щелчок ручки. — А потом я отвезу тебя домой. — У кого мотоцикл есть? Сегодня уехал кто-то. — Перевели новенького из Осаки. Я говорю с роботом, я говорю с вещью. Я сам вещь, но на это не жалуюсь. Я — не приверженец экзистенциализма. Я не выёбываюсь этим словом, вы не подумайте. И не жалуюсь на Сая. Мои мысли полностью занял тот человек на мотоцикле. Как он живёт с этим раздирающим чувством внутри, что способно пробить барьер безэмоциональности. Я говорю Саю, что хочу домой. Я благодарю его за батарейки. Я на самом деле благодарен, потому что ненавижу брать чужое без спроса. Как карманник в метро в час пик, я выудил из сумочки Хинаты любовь ко мне. Я аккуратно поддел и узнал про страх Шино. Я был отвергнут Сакурой без слов, взглядов и даже без вопроса. Комитет этики признал меня человеком, но не рассказал о последствиях. — Давай я отвезу тебя, — предлагает Сай. Я смотрю на него пару секунд, а потом смеюсь. Потому что мне некуда выкинуть накопившийся стресс. Я смеюсь, вытираю влагу с уголков глаз и вижу по выражению лица Сая, что ему тревожно. Хочется снять ошейник, чтобы узнать точно, но нет смысла. Интересный факт. У людей есть базовых семь эмоций: гнев, восторг, грусть, страх, радость, отвращение и удивление. Вообще спектр довольно обширен, и трёхзначное число различных эмоций управляет людьми на протяжении многих тысячелетий. Войны, убийства, продолжение рода, свадьбы и даже торты на праздники. Всё это — плоды эмоций. Китайцы изобрели порох. Из пороха сделали пушки, чтобы убивать, когда страшно, когда зол. Из пороха сделали фейерверки, чтобы радоваться, когда красиво и всё блестит. Когда очень страшно, человек хочет сходить в туалет. Чтоб ничего не мешало бежать, если что. От удивления расширяются зрачки, чтобы мозг всё хорошенько запомнил. Эмоции движут человеком. А мной же не движет ничего. Хотя я вру. Мной движет охота на эмоции, но не спизженными и пережёванными уже другими людьми, а за своими. — Не надо. Я пройдусь. Погода сегодня хорошая. Забегу в раменную, перекушу заодно, — я уже не смеюсь, но говорю с улыбкой. Люди любят, когда улыбаются. Гориллы не любят и могут убить тебя за зубоскальство. Так говорят в телевизоре. Они принимают это за проявление агрессии, мол, смотри, какие у меня клыки. Да, на четвёрке скол, это потому, что я загрыз леденец до смерти. Я представляю, как же неприятно горилле ежедневно видеть в зоопарке агрессивных маленьких лысых обезьян. Я встаю, иду к выходу. Я рассматриваю людей. Открыто и без зазрения совести. Смотрю в глаза, на лицо. Я не физиогномист, мне вообще ничего не говорят их морщинки или незаметные мимические подёргивания. Я наслаждаюсь тишиной. Вот женщина явно рыдала, а мне пусто, когда я прохожу мимо. Вот обеспокоенный Киба несётся куда-то со своей собакой. А я ничего не чувствую. Я иду и улыбаюсь, как придурок, и смотрят на меня, соответственно, как на полоумного, уже за дверями участка. Кафка платил за секс и писал отзывы на проституток. Просто так вспомнилось. Что они чувствовали в это время? Злость, обиду, удивление или радость от того, что кто-то думал о них после секса. Я смотрю на бездомного и опять ничего не чувствую. Кидаю ему мелкую банкноту в шапку, и пусто. Я сворачиваю не туда, куда обычно. Люди смотрят на мой ошейник, он привлекает их свечением светодиодов. Как на светофоре: зелёный, жёлтый и красный. Мне надоело всем говорить, что я не террорист. Я — их чтец. Я — их проводник, адвокат и судья. А они — мой бюрократический ад. Я устал идти, но продолжаю, потому что домой, на самом деле, не хотелось. Я устал работать. Устал. Но я не жалуюсь, я объясняю, почему равнодушен к плачу ребёнка. Потому что горит зелёный светодиод, и я устал от этого. Интересный факт. Если я покончу с собой, меня сделают заново. Назовут 10. Потом комитет этики отдаст приказ назвать меня человеческим именем. Монстр или, допустим, Менма Узумаки. Я и не замечаю, как злость начинает кипеть внутри меня. Дикая, едва сдерживаемая ярость и боль, притупленная ошейником. Это как смотреть на монстра через запотевшее стекло автомобиля. Вот он, он есть, но ты не можешь разглядеть его и дотронуться, поэтому чувствуешь себя в какой-никакой безопасности. Но монстр приближается, и разглядеть его становится проще. Всё ближе и ближе. А затем я слышу рёв мотоцикла. Знакомый. И... Я, недолго думая, кидаюсь ему под колёса на небольшой узкой безлюдной улице. Ну, знаете, где ещё нет тротуаров и две машины не разъедутся. Это судьба всех старинных городов, начинённых современным бытом. Я уже готовлюсь к удару, но ничего. Мотоцикл выворачивает руль и замирает аккурат возле меня. Железный конь дышит жаром и воняет бензином, резиной и палёной пластмассой. — Ты конченный?! — кричит мотоциклист, вскочивший со своего байка и приближающийся ко мне. — Ты че, блядь, под кайфом?! Ошибки быть не может. Я улыбаюсь своей самой обезоруживающей улыбкой и делаю шаг назад. — Я Наруто Узумаки. Что у вас случилось? — я спрашиваю это легко и непринуждённо, продолжая улыбаться. Я вижу себя в отражении на шлеме. Я выгляжу хорошо. Но человек передо мной так не думает. Я чувствую страх и боль. Много боли. Как острый соус к креветкам. Как желчь после рвоты. — Ты... Что? — человек напротив меня снимает шлем, и наконец я вижу лицо. Японец. Чего греха таить, симпатичный. Такие нравятся девушкам, а парни пользуются успехом в туалетах клубов, дешёвых мотелях. — У вас что-то случилось? — повторяю я, и улыбка моя меркнет. Я не могу больше её подделывать, настолько мне грустно, больно и страшно. — Это ты кинулся мне под колёса, — нервный смешок. Парень ошарашен. Удивлён. Напуган. Потому что я удивлён, напуган и ошарашен. А ещё хочется кричать. — Это может показаться странным, но я не сумасшедший. Я — эмпат. У меня работа такая. И у вас явно что-то случилось, — говорю я мягко, всё ещё напрягаю губы, но выходит откровенно хуёво. Что-то капает мне на кроссовки. Я опускаю голову вниз и вижу, как ещё две алые капли срываются вниз уже с моего носа. Затем ещё. Я раздвигаю ноги так, чтоб моей кровью окроплялся асфальт, а не новые белые найки. Я опять поднимаю голову к парню и спрашиваю: — Я думаю, вам следует обратиться в институт эмоций. У меня есть знакомые, которые помогут вам. — Эй, у тебя кровь идёт, — парень поморщился, а потом его взгляд упал на мой ошейник. — И штука эта ведёт себя... странно. Я касаюсь корпуса блокиратора пальцами и обжигаюсь. Только теперь я чувствую жжение на шее. — Тебе б в больницу, — парень, он, кстати, ещё не представился, тянет ко мне руку. Я едва успеваю отскочить и сделать несколько шагов назад. — Через телесный контакт с тобой я могу и умереть, — я смеюсь. Но мне не смешно. Мне почему-то больнее. Кажется, что я напомнил что-то неприятное. Встреча кажется максимально нелепой, неуместной и неправильной. Как стриптиз в костеле. Как муха в супе. Но я хочу помочь. Я должен помочь и чувствую это. Цунаде точно сможет подлатать паренька. А мне больно и я задыхаюсь. — Как тебя зовут? — я склоняю голову набок, чтоб ошейник имел меньше контактов с кожей. — Какая тебе разница. Больной, — он уходит к мотоциклу и перекидывает ногу. Он злится, потому что злюсь я. Когда человек переедает — ему плохо. Смертельная доза воды — 11 литров. Когда он долго находится на солнце, его кожа получает ожоги. Долгое пребывание на морозе приводит к обморожению. Длительное проживание — к старению и смерти. С эмоциями такая же ситуация. Я перенасыщен чужими страхом и болью, я падаю на пол. Как и в прошлый раз. Эстетики в этом мало. Вы когда-нибудь видели эпилептический приступ? Я — нет. Но и актёр не видит своей игры со сцены, пока не покажут на экране. Парень, чертыхаясь, идёт ко мне, а мне теперь по-настоящему смешно. Это моя эмоция. Не его. Я рад. И я смеюсь. Какая же глупая ситуация. Мне не страшно умирать, но какая же глупая будет смерть. Я чувствую себя зайцем, который преследовал волка. — Эй, Наруто, — как странно, моё имя так приятно звучит. — Я вызываю скорую. — По этому... Звони... Номер, — я захожусь в истеричном смехе, давлюсь кровью и кашляю. Номер телефона на моём ошейнике. Когда собака теряется, нужно звонить владельцам. А что делать, если ты сбил собаку и она вот-вот сдохнет. Не проще ли оставить их в неведении? — Стой, — я сажусь на асфальт. Меня шатает, меня мутит, я очень взволнован и напуган. Мне до сих пор больно. Ему больно. Почему ему так больно? — Тебе лучше? — Имя. Как твоё имя? — я улыбаюсь, но от металлического привкуса во рту понимаю, почему гориллы считают улыбку актом агрессии. Я перестаю улыбаться. Но я что-то чувствую своё. Я будто наполняюсь не только эмоциями этого парня. — Чёрт с тобой. Саске Учиха, — парень плюёт в пол и садится напротив. Он смотрит на меня, изучает, и я не знаю, что я чувствую. Если сомелье дадут микс из пятидесяти вин, сможет ли он назвать их? Нет, он будет пробовать, пока не опьянеет и не станет всё равно. — Тебе точно не нужна помощь? — Саске говорит серьёзно, и я опять проявляю акт агрессии. Кстати, крысы тоже умеют улыбаться. — Это тебе нужна помощь. Это так больно, как ты выдерживаешь это? — я щурюсь, потому что картинка перед глазами нечёткая. Кровь продолжает течь из носа, но уже не так интенсивно. Мне страшно, больно, мне хочется сбежать. Ему хочется. — Да что ты несёшь? — говорит он. Я злюсь. Злюсь от того, что застали врасплох. — Я — эмпат, эта штука подавляет чужие эмоции, а твои её вот-вот сломают, — я говорю это мягко, будто говорю с самым любимым человеком в мире о рамене. Ошейник продолжал гореть красным и неприятно пищать. Едва слышимый звук. Так пищат адаптеры в розетке. Или комар в дальнем углу в паутине. — Кого ты потерял? — я никогда не вёл себя так с подозреваемыми. Но Саске таким не был. Он — потерпевший. Я чувствую раскаяние. Помилован. Я чувствую себя безумно виноватым, мне очень стыдно. — Ты убил кого-то. Кого-то, кого любил. Но не хотел. Это так больно. Я задыхаюсь от горечи сожаления, я не могу сдержать слёзы, но уголки моих губ слегка подняты вверх. Эдакий дворовой дурачок. Упал и плачет, смеётся. — Заткнись, — он вскакивает. Я вскипаю от злости, ярости и обиды. Он вскипает. Он хватает меня за грудки. Знаете момент, когда взлетает ракета в прямом эфире. Когда, затаив дыхание, смотришь, как тонны горючего помогают нескольким людям оторваться от Земли и улететь в космос. Когда сердце стучит, как воробушек, залетевший в теплицу. Как расширяются зрачки, смотря на неимоверной силы взрыв. Меня разрывает на части, заживо сдирают кожу, варят в котле с раскалённой сталью. Должно быть, я кричу, но не слышу этого. Чувствую, как саднит горло. Но это такие пустяки, ведь я умираю от боли. Ошейник дымится и свистит. Мозг вот-вот взорвётся, но неясно, кто сдастся первым. Ведь сердце идёт с ним нос к носу. Кажется, я ослеп или мир в один миг потемнел. Меня уже никто не держит. А ещё я не могу вдохнуть. Ошейник больше не пищит, и я нахожу в себе силы снять его. Последние силы я трачу на то, чтоб посмотреть на уезжающий на заднем колесе байк. Он уносил Саске с огромной скоростью. Ему выпишут штраф. Темнота мягко обняла меня и забрала в свою манящую тёплую пустоту.