Эмпат

— Виновен, не раскаивается. Даже гордится собой, — лениво постукиваю пальцами по бумагам на столе. Передо мной уже лежит отчёт, который я успел записать во время допроса. Такой вариант хорошо экономит время, вот только что с ним делать, я еще не решил. — Спасибо, иди отдыхай. Я не восстановился. Я это чувствую, Сай это чувствует, все в отделе это чувствуют, а система — нет. Она лишь дала мне новый усовершенствованный ошейник и пожурила за поломку предыдущего. Шестеренки должны работать, машина должна жить. Саске я не видел. Нашел скудную информацию о нем в отделе кадров. Знаю теперь, где его кабинет, когда у него день рождения и его расписание. Личные данные засекречены. Только вот в кабинете пусто, до дня рождения полгода, а по расписанию он не живет. А еще я получил запрет на контакт с ним. Он, видимо, тоже. Иначе такое избегание не объяснить. — Есть теория, что костры — один из доисторических видов проявления эмпатии. Типа не только для готовки, но и для согревания стариков и детей, больных и раненых, — мне скучно, и я убиваю тишину. Сай лишь недовольно кивает. — Опять телевизор допоздна смотрел? — Ну да. Я ж под домашним арестом. Что мне ещё остаётся. Кстати, Шанидар… — Ты точно уверен, что он убил? — перебивает. Я не чувствую раздражения. Только скуку. — Шанидар? — Камадо-сан, подозреваемый. — А, да. Мразь та ещё. Считает, что он прав и вообще суперкрут. — Странно. У него и алиби железное, и улик мало. Наруто, нужно ещё раз допрос провести. — Да, блять. Почему ты мне не веришь? Мне опять сидеть с ним десять минут? Что-то изменится, думаешь? Мужик убил проститутку, считая, что чистит мир от грязи. Убил, виновен, гордится собой, — повторяю я, не скрывая негодования в голосе. — Узнай про алиби. Надо дожать так, чтоб не прикопались. Если у суда возникнут сомнения на счет твоей эмпатии… — …меня утилизируют. Знаю, — отмахиваюсь. Сдаюсь. — Что с алиби? — Я не могу раскрывать подробности дела для чистоты процесса. Просто спроси про алиби, если что-то почувствуешь — дай знать. Сай даже не смотрит на меня. Копается в бумагах, весь такой занятой. Я еще пару секунд смотрю на его спину и со вздохом иду в допросную. — Здравствуйте снова, Камадо-сан, — я усаживаюсь удобнее на стул и снимаю ошейник. Меня тут же опаляет ненависть и злость. Я задыхаюсь от внезапно нахлынувших эмоций и стискиваю зубы. Меня распирает от несправедливости и негодования. — Алиби, — процеживаю я, стараясь звучать хоть сколько-нибудь не жалко. Я не спутаю эту скользкую холодную эмоцию ни с чем. Пускай она и прошмыгнула мышью и пропала под гнётом злобы, я знаю ее. Это страх. Едкий, звериный, первобытный. Страх загнанного в ловушку животного, уличенного во лжи человека. — Ваше алиби, — повторяю я, смотрю на него. Я улыбаюсь, чтобы он понял — я читаю его. Он и так это знает, но мне нужно, чтобы он этого еще и боялся. — Оно фальшивое. Паника. Сладкая паника вперемешку со страхом, гневом, тревогой душат меня. Сердце заплясало в груди, а легкие разучились дышать. Это не мои эмоции. Я, как и хозяин этого состояния, не подаём вида. Сдерживаем ураган внутри. Эта игра на выносливость. — А какую роль вы сейчас играете, а? Хороший или плохой коп? А то я всё никак не пойму. — О, даже не близко. Страшно, да? Сколько ещё проституток вы убили? — я чувствую, как в груди ёкнуло. — Мама, сестра? — внутри что-то неприятно натянулось. — Дочь. Телефон вибрирует. Я смотрю на экран: «Не перегибай. Спрашивай про алиби». Экран заблокирован. — Сын. Это был ваш сын. Он продавал себя за деньги? Как у мужчин это называется… Тоже проституция, наверное. Ярость такой волной захлестывает меня, что я едва ли смог усидеть на стуле. Меня колотит. Еще немного, и тело сдастся. Слишком много эмоций пропускаю через себя. — Нет! Они подсадили его на наркоту, эти ебаные шлюхи! Им, блядям, удобно было, чтоб он им эту дрянь спонсировал! А когда я пришел, он был холодный уже… А эти… Эти обнюханные голые мерзки твари лежали с ним и дрыхли! Я не слушаю. Мне это не нужно. Я чувствую. И это мне бы тоже не нужно было. Мне больно, так больно, что разрывает изнутри. И снова не так, как с Саске тогда. Но я же говорил, что не восстановился? Это как по едва затянувшейся ране пройтись тупым ножом. — Мой мальчик… Он так хотел поехать в Киото этим летом… Желудок выкручивает спазмом, а мозг простреливает резкой болью. Горло сдавливает ком. Я захлебываюсь воздухом и мне страшно. Мне больно. Я хочу домой. Я хочу лежать под одеялом дома. В тишине. Смотреть про пещерных людей или про далёкие галактики. Мне больно. Мне страшно. Мне слишком. — Сай! — кричу хрипло, сдавлено. Меня вот-вот вырубит. Я тянусь к ошейнику, но пальцы одеревенели. Взгляд автоматически засекает время. Восемь минут. Сай, педантичный ублюдок, не придёт. — Доволен собой, а, мразь? Эмпат, — сплевывает он слово с такой ненавистью, что меня прошибает озноб. — Ты только оскверняешь это слово! Эмпатия — это про человечность, а ты жалкое уёбище! Манипулятор! Ты такая же подстилка, как и те прошмандовки, которым я выпускал кишки! Приятно копаться у меня в чувствах, а?! Так на, держи ещё! Подавись, сука, не жалко!!! Я ненавижу. Его ненавижу, себя, весь мир. Мне страшно, и я хочу рыдать, кричать до срыва связок. Мне больно до тошноты и головокружения. Я чувствую самодовольство. Вижу своё отражение в фиктивном зеркале сбоку, и оно плывет. Комната плывет. И тут до меня доходит что-то своё. Моя эмоция. Этот страх. Это мне, а не ему, хочется рыдать. Мне хочется забиться в темный дальний угол. Мне же? Мне? — Не дорос до моего уровня, щенок, — плюется ядом Комадо. Я вспоминаю передачу про Индонезию на Дискавери. Там варан комодо укусил какую-то зверушку и ходил за ней, пока та умирала от его яда. На последних секундах усмехаюсь каламбуру. Комната чернеет. Зверушка пала. *** — Тебе надо было про алиби узнать. Упертый баран, — отчитывает меня Сай, будто это не он намеренно не вытащил меня из допросной полчаса назад. Голова еще гудит, как старый холодильник. Но ничего. И не через такое проходили. Этот мужик… Он делал что-то похожее на то, что обычно делаю я с людьми. И это неприятно. — Он темный эмпат, да? Я смотрю на замеревшую спину Сая. Он даже не оборачивается и коротко бросает, напоминая: — У тебя нет эмоций. — Своих нет, но наглотался чужих так, что до сих пор мутит. — Думаешь, он может обмануть тебя? Типа подделки эмоций? — Нет. Но он понял, что я всё чувствую, и спустил всех псов на меня. Главное, что запись была — считай, чистосердечное получили. Я домой, да? — Да, отдыхай. Кто-нибудь тебя подвезёт из наших, — Сай устало выдыхает. Так устало, будто действительно что-то чувствует. Я едва сдерживаю себя, чтоб не проверить это, сняв ошейник. — Всё хорошо? — осторожно спрашиваю. — М? Да-да, всё отлично. Отчётов много накопилось, — Сай фальшиво улыбается. — Знаешь, я бы хотел как-то пойти в бар. Бухнули бы вдвоём. Что скажешь? — спрашиваю не из вежливости. Я действительно хочу развеяться, но в бар одного меня пустят и тут же выпустят. А под присмотром может сработать. — Зовёшь на свидание? — Фу, нет. Каждый платит за себя, пьёт и несёт ответственность за последствия тоже каждый сам за себя. — Типичное свидание. Ладно, может, на следующей неделе попробую тебе разрешение на алкоголь выбить, — холодно отвечает Сай, а затем елейно добавляет: — Пользуешься мной бессовестно. — Ты лучший! Я полетел, покеда! Проявление любви у животных к животному разные, но определенно присутствуют. Значит, звери умеют любить. Крысы, например, имеют фаворитов, утешают их, кормят. Вороны после потери партнера впадают в депрессию: не едят, не спят, кричат и иногда даже имеют суицидальные повадки. Слоны и их обряды погребения. Волчья верность… Но у животных нет романтических проявлений. Они любят иначе, как нечто родное и душевное. И я бы тоже хотел иметь кого-то такого. Сколько я не стараюсь заставить себя привязаться к Саю как к человеку, ни черта не выходит. Меня подвозит Генма. Он рассказывает, что маме стало намного лучше. Он извиняется, а я не знаю за что. Он рассказывает какую-то историю. Смеется, значит, смешную. Я хочу слушать, но не слышу, отвлекаясь на странные ощущения. Я не имею эмоций как таковых. Но уже не уверен. Я уже ни в чем не уверен, и моя парадигма мира пошатнулась. Я не выебуюсь знанием этого слова. Разве что немного. Приехали. Генма спрашивает, хорошо ли я себя чувствую. А я не уверен, что знаю ответ. Поэтому говорю, что всё отлично. Я прощаюсь, выдавливаю из себя какое-то подобие улыбки и плетусь в дом, где никто не ждет. Не ждал. Не будет ждать. Дом, где только одна комната. Кто-то называет это студией, но конура подходит больше. Я даже телевизор не включаю, а сразу заваливаюсь на кровать и думаю о Комадо. Пытаюсь понять, его ли эмоции я чувствовал и могу ли в целом чувствовать что-то свое. Я хочу встретиться с Саске, чтобы проверить это на практике снова. *** Я просыпаюсь от страха. Воздух ржавый. Вдыхаешь, и горло режет, царапает глотку. Страшно. До ужаса страшно, и я в какой-то момент понимаю, что комната освещена тусклым зеленым светом от диода ошейника. Исправен. Я в квартире один, ничьи эмоции не могут просочиться. Один? Точно один? Стало страшнее. Хочется выпустить этот страх из себя криком, дать ему вылиться и вернуть пустоту. Этот страх превращается в панику. Пальцы находят телефон под подушкой. «Са». Вызов. — Сай, приезжай срочно! Сай, пожалуйста! — говорю я, а голос не мой. Мне жалко себя. Мне страшно за себя. Мне хочется себя обнять, защитить. — Пожалуйста! — правильно, больше истеричных ноток явно добавят убедительности. — Кто это? — голос заспанный, хриплый. Не Сая. Пауза и какие-то шорохи. — Полпятого, блядь. Это шутки какие-то?! Я смотрю на экран. Ошибки быть не может. — Саске? — читаю с телефона вслух, будто это заклинание и оно может разбудить меня еще раз. — Кто это? — голос раздраженный, но что-то поменялось. Я слышу это, чувствую, но не могу разобрать. Кстати, страх притупился, будто его самого спугнули. На его место приходит что-то другое, пока еще невероятное. — Я… Тогда, — запинаясь, начинаю я, понятия не имея, как представиться. — С ошейником. Припадошный. Помнишь? — М-да… Откуда у тебя мой номер? — В душе не ебу, если честно. Я не тебе… — глупую отговорку я решаю не договаривать. — Прости, что разбудил. Ты как? — Чего? Ты адекватный вообще? — в трубке повисла тяжелая тишина, затем вздох. Я почему-то ясно представил, как он закатил глаза или потер переносицу. Это так похоже на Саске. Меня будто током прошибает. Похоже? На Саске? Откуда мне знать, что вообще он из себя представляет и что на него похоже. — Ладно. Не усну уже. Что у тебя случилось? — Почему ты еще не бросил трубку? — А нужно? — хмыкает он, и меня снова медленно охватывает паника. — Нет. Пожалуйста, поговори со мной. — Желание только возросло. — Мне страшно. Было. Сейчас уже спокойнее. Но я почему-то уверен, что когда мы перестанем говорить — страх вернется. Я стараюсь дышать ровнее, тише. Мне кажется, что это раздражает. Меня так точно. На том конце провода равномерное тихое дыхание. Какие-то еще звуки. — Что-то типа панички? — Не знаю. Я эмпат же. В трубке шаги. Скрип двери. Шуршание. Щелчок зажигалки и длинный выдох. Саске долго не отвечает, а я не стремлюсь заговорить. Эта тишина тоже достаточно уютная. Но на третьей затяжке он говорит короткое: — Объясни. — Ну, мы своих эмоций не имеем, чтоб быть бесстрастными. Типа чувствуем чужие эмоции. — Но тебе страшно. — Да. И в этом проблема. Так быть не должно. Ну… Типа меня могут списать за такое. — Списать? Как вещь? — Устранить? — Как проблему? — Заменить? — Как деталь? — Убить, — сдаюсь я и говорю за Саске: — Как человека. С той стороны снова тишина. Я думаю, как глупо я вообще поступаю. Телефоны вообще прослушиваются? Или это в фильмах и дешевых сериалах. Я проговариваю вслух свои опасения: — Саске, а телефоны прослушивают? — Да. — Тогда давай поговорим подольше. Я улыбаюсь. Наверное, это слышно по голосу, потому что Саске цокает раздраженно. — Что ты хочешь от меня? — Не знаю. Можешь пошутить? — Я кладу трубку. — Не то, смешнее шути, — фыркаю от смешка. Почему-то от разговора стало совсем уютно. — Это не шутка. — Если сейчас телефон прослушивается, то меня завтра спишут. В трубке хмыкают, я исправляюсь: — Убьют. — Заходит в бар депрессивный мужик и эмпат. А бармен их спрашивает: «Только текилу и соль?» Я усиленно перевариваю шутку. Я правда стараюсь, но, черт бы ее побрал, я не могу притворно смеяться, поэтому сдаюсь: — Эм… Можешь объяснить? — Я не умею шутить. У них типа рожи кислые. Я слышу эту неловкость и смущение в очередной затяжке. Чувствую ее даже так, в ошейнике и через телефон. А еще я до сих пор не понимаю шутку. И мне стыдно. Мне тоже неловко. И мне это чем-то даже нравится. — А-а, я понял. А что такое текила? — Что на тебе сейчас надето? — Ась? Тариф сейчас поменялся и со счета все деньги спишут? Мне кажется, что Саске усмехнулся. Или фыркнул. В трубке закрыли дверь. Шаги. Скрип пружин. — Сегодня акция. Первый раз бесплатно. Так что? — Майка и шорты домашние. Я смотрю под одеяло, чтоб убедиться в правдивости показаний. — А под шортами? — На мне только майка и шорты. — Проведи кончиками пальцев по животу вверх. Медленно. Голос у Саске изменился. Стал более низким, тихим. — Саске, я… — Тебя убьют завтра. Какая разница-то уже? — Меня это смущает, — честно признаюсь я, но слушаюсь. — Это тоже эмоция. Твоя. Твоя эмоция. У тебя дыхание участилось. Провёл? — Провёл. — Отлично. Теперь медленно спускайся от груди к низу живота, — его голос гипнотизирует. — Тебе нравится? — Саске, это странно, — моё сопротивление выглядит и звучит жалко. Мы даже не в одном помещении, я могу просто сбросить звонок. — Нравится? — Да… Но… — Без «но», Наруто. Теперь снова к груди, но остановись у сосков. Они же у тебя чувствительные. — Откуда ты? — Интуиция. Много болтаешь. Поиграй с ними. Возбуждение только нарастает, и я понимаю остатками здравого рассудка, что это необходимо остановить. — Саске, надо это прекращать. — Хочешь, чтоб я приехал? Сейчас, — голос снова изменился. Точнее тон. Теперь он серьёзный, решительный. Вопрос выбил меня из колеи. Хочу ли я? Да ещё и в контексте такого разговора. Если признаюсь честно — будет странно. Солгу — еще хуже. — Да… Но твой эмоциональный фон. — Убьёт тебя? — он злится. — Да. — Лучше умереть от меня или от них? — Слушай, извини, действительно, что разбудил. Может, тебе удастся еще уснуть? — Наруто. Зачем ты опять нашёл меня? — устало выдыхает Саске, и мне становится стыдно. — Я не искал! Я ж говорю, твой номер у меня… Я серьезно не знаю, откуда он. Я не искал, у меня вообще запрет. — Ты упёртый идиот. Короткие гудки. Он оставил меня с кучей мыслей, вопросов и, главное, со стояком. Мои чувства. Вибрация об уведомлении. СМС: «Не прослушивают. Живи»

«Давай по видео созвонимся?»

«Пять утра»

«Я хочу тебя снова увидеть».

Больше телефон не оживает. *** Сай встретил меня фирменной улыбкой. Андроид какой-то, ей-богу. Забавный факт, что чем больше робот похож на человека, тем ярче эффект зловещей долины возникает у людей. И на Сая смотреть очень тревожно. — Доброе утро. Ты сегодня помятый. Не спал, что ли? — притворяется заботливым Сай. — Спал, но недолго. Шум разбудил какой-то под утро, и уже не уснул. — Какой шум? Ладно, не важно. Сегодня дело поинтереснее. Надо узнать, живые дети или нет. Мамаша рыдает и клянётся, что убила детей. Но мы не нашли вообще никаких следов. В общем, иди и узнай, желательно без эксцессов. — А кофе? — После. Иди. Комната для допросов встречает меня неприятным содержимым. Я еще раз смотрю на Сая с мольбами об утреннем кофе, но дверь закрывается. Ну и хуй с ним. Я перевожу взгляд на женщину. Обычная, коих сотни на улице. Ничего примечательного, однако она здесь. Я сажусь, ошейник щелкает. Началось. Меня душит страх. Меня знобит от ужаса. Я бы назвал этот вид страха «нассавшая на ковёр собака». Типа, знаете, когда приходишь домой, а там пёс весь из себя подозрительный. Я видел это в интернете. У меня нет собаки и никогда не было. — Дети живы? — начинаю с вопроса в лоб. — Я убила их! Можете проверить на детекторе лжи! — верещит женщина, будто чем громче, тем больше похоже на правду. — При всём уважении, я лучше всяких детекторов лжи. — Я их убила. Я чувствую, что нет. Страх липкий, такой, когда боишься, что разоблачат. И не зря. — Ложь. — Правда! Я вздыхаю и смотрю в свое отражение в «зеркале». Сай с той стороны наверняка ухмыляется. Гад. Женщина пыхтит. Я смотрю ей в глаза и начинаю игру в перечисления. Обычно преступники сами себя выдают. — Семья? Женщина? Мама? Тетя. В Японии? Заграницей? Давно? Я спрашиваю и что-то записываю. Я знаю, какой эффект это производит на людей. Мне не нужны ответы, они сами выдают их своими эмоциями. Никому не нравится, когда их читают. Это будто голому на всеобщее обозрение встать. В какой-то мере даже унизительно. — Ты чудовище. Монстр! Меня не задевает подобное. Я это уже слышал. А вот причины сплавить своих детей заграницу нет. Я продолжаю: — Для лучшей жизни? Сексуальное рабство? Органы? Деньги? А зачем тогда? — Уберите от меня его! Уберите! — Месть? И я монстр? Месть кому? Мужу? Ушёл? Выгнала? Выгнала, а он не вернулся? Пиздец. И это я монстр? Серьезно? — Убивают!!! — Да хули орёшь, кто тебя убивает-то? Бля, — я морщусь. Тяжело от ее эмоций. Такой коктейль, что легко сведет с ума. Но мне уже самому интересно. — Зачем садиться в тюрьму? — эмоции душат, переглушают одна другую. — Чёрт, не понимаю. — Кто-нибудь! — орёт она. А мне страшно и… Я прислушиваюсь к себе. К ней. Мне обидно. До чёртиков обидно, только вот никак не пойму, почему. За то, что так раскусили просто? Нет. Я всматриваюсь в ее лицо, ее красное перекошенное гневом и страхом лицо и ничего не понимаю. Я хочу позвонить Саске и спросить совета. Я чувствую трепет и волнение. Почему она вдруг это чувствует? — Что случилось? — спрашиваю я ее, и эти эмоции сходят на нет. Но они какие-то чужеродные. Или же наоборот — мои. — Таких как ты не должно быть в этом мире! — злобной гадюкой плюется она. — Таких как ты тоже, — на автомате отгавкиваюсь я. В конце концов, я же зеркало. — Чудовище, — шипит она, и ее лицо похоже на морду злого хомяка. Она щерится, а от дыхания ее ноздри и почему-то ещё и щеки раздуваются. — Господи, реально хотела загнобить чувством вины? Это весь гениальный план? М-да уж… — Да что ты, дрянь, понимаешь? Он мне жизнь сломал, всё для него делала, а как только представилась возможность съебаться — он ею воспользовался! Сука! Все меня предали, но ничего, посмотрим, как они без меня заживут. Всё на мне было! — Это… Кринжово, если честно. План отстой. Единственный выигрыш тут — пожить за счет государства. Только там же работать надо, в курсе? Я ощущаю тревогу, страх, дурное предчувствие. И мне почему-то так весело, что я начинаю смеяться. Бабенку перекашивает еще больше, она вопит как резаная, проклинает меня и мой род на все поколения вперед. — Наруто! — в дверях Сай. Безэмоциональный, отчего я и не заметил его присутствия. — Уберите это от меня! — воет она, показывает на меня и делает акцент на слове «это». Сай защелкивает на мне ошейник, и все эмоции в момент исчезают. Я опустошен и, кажется, разбит. Это как с горячей ванны прыгнуть в прорубь. От смеха осталось лишь сбитое дыхание и какой-то дискомфорт в щеках. — Приносим извинения. Идем. — Ага. Удачи, милочка, с такой головой жить, — кидаю я напоследок.

***

— Ну и что это было? — Да какая разница, как я эти десять минут там сижу? Могу хоть трусы снять и бегать кругами. — Не можешь. Что это было? — Она манипуляторша ебаная. Прикинь, хочет, чтоб мужик ее от чувства вины себя загрыз. Типа это он виноват, а она… — Стой, тебя это злит? — Что? Нет. Нет, серьезно. Я отчитаюсь дома, хорошо? Всё в порядке, просто хлебнул от нее лишних эмоций. Она совсем дурная в этом плане. — Да, психиатр признал ее вменяемой, но не всё чисто. Нарциссическое расстройство личности с преобладанием грандиозных черт. Как-то так. Не думал, правда, что так на тебя повлияет. Впредь будем осторожнее. — Ана. Спасибо. Голова раскалывается, я пойду. — Я подвезу. Жди пару минут. — Гав! Слушаюсь, хозяин! — Меня это может возбудить. — Фу, зоофилия — это не ок. Дома пусто и тихо. Так тихо, что мысли слишком оглушают. Точнее, одна назойливая такая вертится в голове, от нее чешутся руки и тянутся к телефону. У меня есть номер Саске. Я могу с ним говорить. Я хочу с ним говорить. Я нажимаю на кнопку вызова. — Саске, привет. Не спишь? — проговариваю это живо, будто мы с ним сто лет знакомы и все этапы дружбы перешагнули. — С чего ты решил, что я хочу с тобой разговаривать? — устало цедит он, но меня не провести. — Разговариваешь же, значит, хочешь. Как день прошел? — Мимо. — Сегодня бабенку допрашивал. Впервые попробовал чувства нарцисса. Грандиозного нарцисса. Не в смысле под фанфары вышла, а так специалист назвал. Может, что-то путаю. А, неважно. Прикинь, в голове такой бардак у нее, что сам чуть не двинулся. И вина, и стыд, и гордыня, и чего там только не было. Ну, это я за дефолтные эмоции. Фундаментальные в смысле. А поверхностные так как у всех, что и помогло. — Это как? — Ну смотри. Человек, он сильно слоёный. Как лук. Внутри ядро из преобладающей эмоции. Вот эти все пессимисты, оптимисты, холерики, свингеры, флегматики. Кто там ещё… Меня перебивает смешок в трубке. — Мне лишнее надо подчеркнуть? — Саске хмыкает, и улыбку слышно по интонации. — Какое лишнее? Не перебивай. Короче. Смотри. Вот возьмем, к примеру… Не знаю, Хинату. У нее в ядре преобладают страх и гордыня. Ну, не как у той нарцисски, а наоборот. Вот она постоянно неуверенная в себе, боится слова лишнего сказать, но за этим прячется чувство собственного превосходства. Это у нее неосознанно, скорее всего, чтобы как-то поощерить себя за хорошесть, такое вот получилось. А потом наслаиваются другие эмоции. Переживания, например. Разнве. В разной степени. Но всё же. И есть еще сиюминутные. Это уже реакция на события. — Ты смог прочесть моё ядро? — Ага. Там боль. Вина. Страх. Сожаления. И всё так сильно душит. Это ужасно. — Во мне ничего такого положительного нет? — Любовь. На самом деле это ядро, но надломленное такое, что пришлось укрепить его болью, страхом… — начинаю снова перечислять я, как меня перебивают. — Хватит. — Саске, а знаешь, кого я еще сегодня видел? — Понятия не имею. — Пуделя с синей шерстью. Типа ему голову покрасили и кончики ушек. Типа пёс-панк. Как постпанк, только пёс. На той стороне усталый вздох и, кажется, шум чайника. Я тоже встаю на кухню. Хочется быть ближе, действовать синхронно. Почему-то это важно. — Ты зачем звонил? — голос стал сильно печальный, и от столь резкой перемены у меня нарастает волнение. — Захотел. — Больше никаких своих чувств нет? — Не знаю. Странное что-то есть, но не могу понять, что именно. — Специалист по эмоциям и не может их распознать? Профнепригодность какая, — усмехается Саске. Это не звучит как издевка, по крайней мере не обидно. — Профдефорация. Я ж чувствую чужие. Это как в отражении. Всё зеркально. А свои — новые, непривычные, — я пожимаю плечами и смотрю на своё отражение. — На что похоже? — Волнение, трепет, тревога, предвкушение. Не знаю, как точнее описать. — А ошейник твой не блокирует и твои эмоции тоже? — Не думаю. Скорее наоборот, даёт чётче сфокусироваться. — Что еще чувствуешь? Я внимательно прислушиваюсь к себе, и спектр этой эмоции настолько обширный, что невозможно расшифровать ещё что-то. Слишком сложно. Поэтому я позволяю себе высказать не чувство: — Что хочу тебя увидеть. — Получается, влюбленность? — меня пробивает озноб, а тело словно парализовало и мелко покалывает кожу. Такое чувствуют подозреваемые, когда я высказываю догадку. Меня уличили, и телу страшно. Мне страшно. — Что? Нет, это точно не то. Азарт, скорее. Знаешь про мост Даттона и Арона? — я уже набрал воздуха, чтобы начать пересказывать то, что недавно видел по телеку, как Саске снова перебивает. — Нет. Я иду спать. Спокойной ночи, Наруто. — Эй! — Что? — Не бросай трубку. Пожалуйста. Я так сильно запутался на самом деле, — я говорю быстро, запинаясь. — Тебе идёт мотоцикл. — Интересное заявление. Спасибо? — Мне вообще кажется, что я становлюсь нормальным. Типа сегодня во время допроса я почувствовал что-то своё, и это сильно отвлекало. И сейчас нет той пустоты. С чем это может быть связано? Хотя чего я тебя спрашиваю, откуда тебе знать. — Ты со всеми такой? — голос Саске стал громче и чётче, видимо, он прижал телефон к уху сильнее. — Какой «такой»? — Выкладываешь информацию, за которую тебя могут устранить. Я улыбаюсь и исправляю его: — Убить. Нет, на самом деле только с тобой. Я тебе доверяю, ты точно не сдашь и ничего плохого мне не сделаешь. — С чего ты так уверен? Может, меня перевели к вам, чтоб я проверил твою пригодность? — Не-а, с таким чувством вины ты точно не захочешь еще и мою смерть на своей совести иметь. Напряжение повисло такое, что можно порезаться. Я чувствую себя жалко. Я понимаю, что ткнув пальцем в небо, попал куда надо. Мне стыдно, о чем я тут же уведомляю Саске: — Прости. Я… Чёрт, а это больно. — М? — Чувствовать вину. Это больно. Не так, будто порезался, а будто на тебя давит всё вокруг, как под прессом быть. — Ты чувствуешь вину? — Саске стал тише, перешел почти на шёпот. — Наруто, ты ж никому не говорил об этом? — Сай догадывается. Но доказательств нет. В любом случае это дело времени. А ещё мне кажется, что ты знаешь больше, чем говоришь. — Я читал про это вчера ночью. Если уже началось, то процесс неотвратим. Мне приятно, что Саске читал об этом. Это чертовски мило. — А эмпатичность пропадёт? — Не знаю. Я читал про эксперементы до внедрения института эмоций к власти. — Я бы хотел, чтоб она пропала. Ну или снизилась. Я б смог с тобой встретиться вживую. — Нам бы перестать вообще общаться. Тебе не кажется, что это после встречи со мной у тебя проблемы с этим? — Не, это и раньше было. Не так часто, но всё же. Я работаю с эмоциями людей, естественно, что мог заразиться, — мне смешно от самой формулировки. — Завтра проверь свой шкафчик. Я спать иду. — В смысле? Алло? Эй! Короткие гудки синхронизировались с моим пульсом. Как же странно это всё. Саске странный. Телефон вибрирует смс-кой: «Спокойной ночи». Я касаюсь своих губ и понимаю, что всё это время улыбался. Влюбленность — это эмоция. М оя эмоция, и я ей рад. Я всю жизнь жил с четким убеждением, что мой удел — доедать за другими. Троффалаксис. Да, в этот раз я выебуюсь. Имею право.