Парижский листопад. Грустный напев. Вальс

А листья кружатся, кружатся, кружатся... Данил задумчиво ходил по ночному парку, зябко дëргаясь от каждого неуловимого дуновения пыльного ветра, что играл своеобразный вальс под еле слышимую музыку Фортеа, струнную, классическую, яркую и торжественную, но такую протяжную и отточенную, что чувствуешь себя какой-то частью, а не самим целым. Но целым чего?.. Осенние сумерки, поздно, темно. Вдохновенно... Дани мог посвятить множество нескончаемых поэм одной только луне, не говоря уже о звëздах, но... Но не мог. Терзала память. Сейчас будет единственное посвящение незнакомцу, что тайно проник в темень разума, случайно пройдя мимо юноши-туриста. Незнакомец не был красивым, даже больше, он был... уродом. Уродом со шрамами, страшными, длинными, по всему лицу, виднелись следы на руках, безобразная полоска на шее, на сильной спине под футболкой светились синяки... Прохожие сторонились его, словно знали. Знали, кто он, и знали, что держаться надо подальше. Когда этот человек повернулся к Данилу, Пепелев сумел рассмотреть невероятно холодные голубые глаза, которые меняли оттенок, похоже, от света, но ещë меняли форму зрачков. Смотря пристально на Данила, у, видимо, солдата, зрачки расширились, стали круглыми, покрыв почти всю радужку, но, когда его задел хамоватый мужчина с пьяным угаром, непривычным для французов, зрачки резко уменьшились до таких крохотных размеров, что дрожь пробирала вас моментально. Зашипев на обидчика, аномальный проходимец обнажил зубы, вместе с ними внушительные блестящие клыки, показывая, на сколько отточены кончики белых ножей. Остальное Данил не увидел. Он отвернулся и ушëл прочь, завороженный той спонтанной выделяющейся ситуацией. Ничего особенного, всего лишь незнакомец, коего все ненавидели, что было заметно по их ненасытным гневным взглядам, показался юноше... Красивым. И детально совершенным в своëм безобразии. Сумерки сгущались, а Данил погружался в мысли с новой силой, тоскуя по тëплой кровати, но оставаясь на холоде. Кажется, в тот момент мужчина действительно смотрел на него, а может, и вглубь... Что-то, нечто таинственное, связывало их шëлковой прочной нитью, сплетая воедино, но, увы, как не ломал путешественник голову, связь не находилась, лишь больше пропадала во мраке. Во мраке не только разума, но и улицы. Посмотрев время, Пепелев узнал интересный факт — замерзаешь на неизвестной улице нового города именно в час ночи, именно далеко от гостиницы. Шутки размышлений всегда злорадны. Пройдя дальше по аккуратной аллее, подсвеченной блеклым светом и полной сухих листьев, Данил добрался до маленькой площадки под домом рядом с вечно шумной дорогой, где даже ночью гудели ряды машин. Послышалась музыка... Грустная, но пламенная мелодия. И Данил остановился. Гитары бас оглушал верхние звуки, сила становилась громче и плавно стихала, опускаясь, поднимаясь... Низкий, отчасти резкий баритон тëк под музыку, переливаясь мягкими редкими словами, напевая грустную немую историю... Пепелев через силу разглядел тëмный силуэт с гитарой, сгорбившийся над инструментом, как над святыней, над спасением, над чем-то священным... В душе Данил ощутил сильный прилив вдохновения и веры... Во что?.. — Добрый вечер. Я заметил, вас интересует моя персона. Чем обязан? Пепелев вздрогнул. Холодный твëрдый и жëсткий голос резко пырнул ту мелодию, что согревала слух. Ледяные глаза с широкими зрачками вникали в самую суть пришедшего гостя, они впивались в побледневшую кожу, растрëпанную, открытую душу, белоснежные клыки, выступавшие из-под багряных губ, опускались и протыкали гибкую плëнки, вкушая запах крови... — Вы... Вы прекрасны. — Дыхание спëрто, мыслей не осталось... Голову вскружил облик неизвестного, прекрасного и безобразного. — Правда? Толпа с вами не согласится. — Незнакомец фыркнул, притягиваясь ближе. — А толпа не бывает правой. — И всë же мы все — часть толпы. Антикристи стоял напротив и насмехался, жмурился, нагло улыбался, облизывая клыки, подходя ближе и ближе. Пепелев онемел, поддаваясь истинному злу, той силе, что уже овладела им и отпускать не собирается. — И всë же толпа разная. Данилу нечего сказать. Он сел рядом, коснувшись грифа гитары, а музыкант тихо вздохнул и, брякнув боем по струнам, мëртво и беспощадно сжал одним взмахом руку парня. Зачем? — Меня зовут Малак Дэтен Антикристи. Вы не местный, не правда ли? — Как вы поняли?.. — Вы бы знали меня. Дани зачарованно всматривался в широкие шрамы, гибкие пальцы, томный взгляд... Имя грубое, каменное, но такое... Терпкое? Выделяющееся? — Вам нравится " Грустный напев"? — Я не слышал его. — Вы только что слушали его в моëм исполнении. Прежняя грубость и внешность не сочетались с мягкой улыбкой и нежным касанием к тонкой руке слушателя. Пальцы гитариста гладили тыльную сторону ладони, поднимались наверх, к руке, прижимались, ласкали... Данил смотрел и не мог шелохнуться. В сердце хрустнуло, сломалось нечто разумное, защипало некое прежде незнакомое чувство, губы обсохли и пришлось вылезшим языком облизывать их. Малак усмехнулся. Видимо, Пепелев выглядел как смешной котëнок, жмурящийся от писклявого тепла. — Я люблю котят. Неожиданно разверзлись мысли. — Вы... Как?.. — Дани удивлëнно хлопал губами, не в силах собрать буквы в слоги, слоги в слова. Ему хотелось, чтобы эта руки, эти пальцы, так искуссно плясавшие на серебряных струнах гитары, взяли его медленно за шею, несильно, но властно, притянули к тонким острым губам и заставили повиноваться. В каждом движении ощущались власть, мощь и повеление, они чередовались с доброй, щадящей щекоткой щëк, теперь длинные устрашающие клыки по-кошачьи мило покусывали сладкую шею, надухарëнную крепким парфюмом, дразнили мочку уха с блестящей серëжкой, играя с жертвой, как сытый хищник с костями. Дани понял — он уже пойман. Понял, когда чужой проколотый язык залез в его рот, когда чужое холодное тепло окутало его с ног до головы, когда его заточили в жëсткие объятия, и, не выпуская, посадили себе на колени. Уверенность Дэтена возбуждала. Между ними искрилась связь, но какая?.. Неожиданно и нежеланно Антикристи оторвался от Пепелева. Тот промычал в несогласии, в маленьком бунте и потянулся за второй порцией, возбуждаясь сильней. Играющие руки поднимались по спине. — Дани... Ещë слишком рано для этого. — Хитрый взгляд. Для них времени не существует, но стоит загадочная интрига, которую Данил немедленно раскроет, лишь бы продолжить опасное наслаждение. Кивком Дэтен показал на площадь, приглашая прогуляться. Путешественник протестующе замотал головой, но его уже утянула за собой тëмная фигура, не терпящая возражений. — Я обещаю ещë поцелуй, только давай пройдëмся. — Пепелев сокрушëнно согласился, обиженно кладя подбородок на высокое плечо, ради чего так забавно встал на носочки, что Малак прыснул от смеха. Его новый возлюбленный не услышал. Несколько минут будто пролетели, как забытая вечность. Пара оказалась на скрытом крошечном дворике, отличавшимся только уютно и тесно сделанной площадкой и маленькой беседкой, вырезанной из цветного дерева, аккуратно и обожаемо. Слепо тыкавшийся носом в податливое тело Данил, слепо жмуря глаза, выглянул и в изумлении огляделся. — Где мы? — Ты знаешь, где. Лукавый прищур лапал Пепелева снизу-вверх, смеряя, успокаивая, по-хозяйски нагло играя и смеясь над каждым неловким движением. "Котëнок", мурлыча под нос, вошëл в беседку и сел на красную внедрëнную внутрь скамейку, попав на место рядом со скрипкой, потускневшей и облезшей, без чëрного футляра или хотя бы чехла. Прописная надпись на грифе громко гласила: " Вики", но, кажется, кто-то пытался зачеркнуть надпись. — На этой скрипке уже давно не играли. Ни Вики, ни еë возлюбленный. — Дани взял инструмент и покрутил в своей мастерской хватке. Малак молча улыбнулся одними уголками, сохраняя таинственную мрачность. Прошло несколько мгновений тишины. Скрипка вернулась обратно спать, а Пепелев рассматривал чëрные волосы новой пассии, очередного чуда природы, что он нашëл в огромном мире. О, это прекрасная философия свободы и счастья повсюду... Можно рассуждать вечно, насколько интересные ужасы и прелести находят где угодно, от мелких поселений до обширного космоса, от заброшенного уголка до неба Вселенной. Антикристи фыркнул. Послышался смешок, Дани разлепил с трудом веки, щекой прижимаясь к широкой груди. — Что такое? — Я люблю вальсы. Моя отчаянная слабость. — Дэтен повернулся лицом к напарнику и обнажил глаза, в которых не осталось зрачков. Исчезли, спрятавшись под блестящей бледной светло-голубой шторкой, скрывающей истоки бешено капающих слëз. — Почему ты?.. — Дани испуганно пошатнулся, отпустив руку. — Потому, что у тебя нет выбора. — Кривая усмешка перерастает в оскал, рукав сумрачного пальто утирает печаль с глаз. Тихая просьба станцевать с ним плавно опускается по воздуху на ладонь и скромно сжимается, вбирая в себя ароматы первой любви, траура и счастья. В этой просьбе было всë. — Мой любимый — Генриха Фортеа... — Пепелев прошелестел словами, осторожна вставая на ноги и подходя к партнëру. — В детстве, помню, часами играл его на гитаре... И в ответ печальная ласка, грустная тоска и самоотверженная доброжелательность. Двое парней кружились, плясали на той самой выцветшей площадке безлюдного дворика в осеннем Париже в пору сильного листопада. На заднем фоне им подыгрывал невидимый гитарист, неважно, кто именно, но вроде Дани действительно видел силуэт тени, сидящей под склонившимся деревом. Прислушавшись, он различил и мелодию старой скрипки, что по привычке хотела играть, играть, играть... Темп ускорялся, замедлялся, листья падали, чувства зажигались... Теперь, через года, через неминуемое время, Данил стал узнавать голос Вики. Ему казалось, что он знал еë, помнил, но в тот момент выбросил из сознания, отправил на задворки памяти, а сейчас... А сейчас он всего лишь не мог вспомнить, пока скрипка молчала, и голоса не было. Пепелев смотрит на эту ветхую беседку, ходит вокруг и ждëт озарения, чужого зова. Наверное, это будет зов Антикристи или Вики... Из-под тени вышел Дэтен. Он смотрит не отрываясь, не отворачиваясь, не моргая, жутко прожигая избранника до самого сердца. Дани уходит обратно. "Обещаю, Вики, я вернусь". И к чему это обещание? Ни к чему, но... Сам Данил хочет знать правду, всю историю. Он счастлив, тем не менее, не хватает правды. Чëткой правды, честной и открытой, голой, неспрятанной, абсолютно нагой. " Не знаю, как, но я это сделаю". Он не знает, куда, как и зачем, но Малак фыркает и молча грузит дорогу потяжелевшим взглядом. Глаза снова блекнут. Видимо, он знает, как. Он знает всë. "Вики... Я люблю тебя". Он не может любить. Не может любить призрак, труп, мертвеца, но любит также, как любит Малака. И тот знает даже об этом. " Вики... Я всë узнаю. Той осенью мы встретились с тобой. " — Той осенью мы встретились с тобой. — Грубо раздался громовой баритон Антикристи с правой стороны сиденья. Дани грустно развернулся от окна и посмотрел на возлюбленного. — Той осенью мы разрушили и создали вновь, танцуя вальс Фортеа.