opposites attract

Если эмоции были клеткой Минхо, то чувство уязвимости было крохотным милым ключиком, который закрыл ее на замок, заперев внутри. В первые несколько дней он был рад застрять в своей комнате в общежитии, потому что складывалось впечатление, что это его единственный доступный вариант. Утром после той ночи он даже не смог встать с кровати. Его будто парализовало внезапными, чересчур быстро всплывшими воспоминаниями о его рыданиях и о его, блять, признании в любви к Чану, так что он поклялся, что больше никогда ни с кем не заговорит. Возможно, думал Минхо, если он будет достаточно неподвижно лежать в постели, то его сознание и дух пересилят это. Хотел бы он волшебным образом перестать существовать до тех пор, пока мир не забудет его слова и действия, а последствия не станут сущей выдумкой. В конце концов, к сожалению, ему пришлось встать. Первые пару дней он чувствовал себя зомби, бродившим в поисках еды, он был настолько истощен и испытывал такой эмоциональный стресс, что просто показывал метафорический средний палец мысли о том, что он пропускал все свои занятия. Ничто в этом мире не могло заставить его пройти через входную дверь, не тогда, когда жестокое напоминание реальности уже было невыносимым в уединении в собственной комнате. Головная боль, которая, как он думал, беспокоила его из-за выпитого алкоголя, совершенно не была связана с выпивкой — она была результатом его уязвимости, осознает он, ставшим постоянным напоминанием о тех недолгих минутах за дверью дома Чанбина, из-за которого его мозг пронзала пульсирующая боль, а в ушах звенело. Даже марафон видео с кошками не помогает ему, потому что, без преувеличения, каждые несколько минут, когда он думает, что наконец-то отвлекся и может двигаться дальше, он плотно зажмуривает глаза и пытается вытрясти из головы воспоминания об удивленном лице Чана. Два дня запертым в клетке оборачиваются в три, четыре, и внезапно он приближается к неделе без социальных контактов. Где-то в это время он чувствует пробуждающееся желание быть нормальным, функционирующим членом общества, но одного простого воспоминания о том, что он сделал, достаточно, чтобы стыд заставил его завязать с этими позывами до следующего дня. Вы можете назвать его трусом, и он, вероятно, не станет отрицать — на самом деле, он знает, что это признак слабости. Именно поэтому он избегает таких ситуаций. Он знает свои пределы, знает свои границы, и чтобы это дерьмо больше никогда не повторялось, он уже несколько лет никому не открывался. Быть слабым само по себе плохо, но, по крайней мере, он был жалким наедине с собой, не доставляя сотням студентам кампуса удовольствия от знания, что у Ли Минхо, вообще-то, тоже были недостатки, особенности, и всякая другая хрень, которая делала его… человеком. Пошло оно нахер, и пошли на хер люди. Нахер всех, на самом деле. Боже, но скука серьезно начала убивать его. Кажется, где-то в четверг или пятницу его сознание начинает умолять о поводе выйти на улицу или поговорить с кем-нибудь, хоть какие-нибудь чертовы обстоятельства. Он не ждал, что кто-то из близких заметит или сделает первый шаг, потому что какое-то время назад он сам заявил своим друзьям, что он не из тех, кому могут помочь советы в тех ситуациях, когда он иногда пропадал из зоны видимости. Может быть, он просто боялся утешений. Тем не менее, это самый долгий период, когда он полностью ушел в самоволку. Он не знал, что ему чувствовать, потому что он не был готов к возвращению, несмотря на одиночество, которое начинало медленно выедать его рассудок. Часть него отстраненно задавалась вопросом, не бросил ли он самого себя там, у двери Чанбина. Он отдал свое сердце и душу Чану, даже не осознавая этого, и теперь застрял в бесчувственной оболочке, которой всегда пытался казаться. Ему кажется, что наконец-то настало утро пятницы или субботы, когда кто-то решает, что он достиг своего предела. Минхо лежит в кровати со сложенными за головой руками, пялясь в потолок с максимально пустыми глазами и мыслями о нем, когда прикроватная тумбочка начинает вибрировать. По началу, он даже не приходит в себя. Лучи утреннего солнца касались его безразличного статного тела, которое было настолько потеряно в своих болотистых мыслях и фантазиях, что реальность стала фоновым шумом. Где-то после пятого или шестого последовательного жужжания, он замечает, что что-то нарушало его непрерывный поток мыслей. Присмотревшись, он видит, как его телефон мягко сотрясает поверхность, экран загорелся от надоедливого уведомления. Минхо отключил звук у всех групповых чатов и приложений, о которых только мог подумать, так что… Он поднимает телефон и пытается вглядеться в экран сквозь битву глаз и ослепляющей яркости, в конечном счете, разглядев символы, образующие имя единственного человека (не считая семьи), отключить уведомления от которого у него не хватило духу.

Мой Сони звонит…

На мгновение Минхо был готов нажать на красную кнопку отмены. Но моментальная волна вины, омывшая его от одной лишь мысли об этом, не позволила ему пошевелить даже мускулом. Он поклялся больше никогда не разговаривать с людьми, верно? Но технически Джисон все равно не был человеком. Он был замаскированным подарочной упаковкой демоном, посланным жизнью прямо ко входной двери Минхо, словно крошечный чертенок, чьим предназначением было жужжать вокруг его головы и получать удовольствие от того, что он сделал его жизнь еще более тяжкой, чем она была до него. Так что, да, Джисон не считается. Лучшие друзья стояли на другом уровне от всего человечества, и Минхо было ни капельки не жаль за свою предвзятость. Спустя вдох он нажимает на зеленую кнопку принятия звонка, поднося телефон к уху. — Ох, слава, блять, богу, ты наконец-то ответил, — слышится голос Джисона, его облегченный выдох покрыт помехами, пока связь пытается установить хорошее соединение. Минхо моргает, глядя на потолок, думая, почему его лучший друг звучит так, словно он посреди угрожающего жизни кризиса. — Джи- — Послушай, — прерывает его Джисон, его тон настолько отчаянный и драматичный, что тот достоин роли в ужастике. — Я буду позволять тебе выигрывать каждый матч в Марио Карт до конца наших дней. Я перестану воровать у тебя картошку-фри, пока ты не смотришь, когда мы ходим куда-нибудь за фаст-фудом. Я больше никогда не встану на сторону Сынмина в спорах, но ты обязан вернуться на следующей неделе, иначе я умру. Минхо мягко хмурится. — Ты воруешь мою картошку? — Это… н-не в этом дело! — вопит Джисон. — Ты не услышал ту часть, где я буквально умираю? Я правда сделаю все, что ты захочешь, только вернись и восстанови мир в нашей компании. Вздохнув, Минхо решает пойти на поводу у этих, несомненно, преувеличенных выходок. Он не думает, что сейчас что-то способно убедить его вернуться, но слышать чей-то голос слишком приятно, чтобы повесить трубку. — В чем дело? — Все, — с тяжестью отвечает Джисон. — Ну, не прямо все, но Хенджин портит мне жизнь, и ты должен вернуться, чтобы он перестал сходить с ума от своей власти. С того самого дня, как он переспал с Чанбином и Феликсом, я не могу- — Стоп, — говорит Минхо. — Хенджин сделал что? — Ага, — немного нетерпеливо выдыхает Джисон. Похоже, он забыл, что Минхо пропустил буквально целую неделю того хаоса, в котором сейчас оказалась их маленькая компашка. — После того, как ты ушел с вечеринки Чанбина, я решил задержаться еще на некоторое время, окей? Ебучая ошибка. Феликс и Хенджин решили снова сыграть в мою игру после еще нескольких шотов, а потом Хенджин такой «а что, если сыграть с Чанбином?» и следующее, что я помню — они все целуются на диване и лапают друг друга — иу. Полностью убили мне кайф. К тому моменту, как Чанбин начал утягивать их обоих к себе в спальню, Сынмин сказал, что собирается уходить, а Чан не хотел оставаться там и слышать все происходящее, как и я, поэтому мы втроем просто пошли в один из круглосуточных магазинов и ели всякую дрянь, сидя на бордюре, до тех пор, пока солнце не взошло. Джисон говорил так быстро, что его речь была эквивалентна абзацу без пробелов, и Минхо успевал вычленять лишь фрагменты, прежде чем его заставляли двигаться дальше. Если честно, оно и к лучшему, потому что он не был уверен, насколько хочет останавливаться на том, что его подозрение, что Хенджину нравятся и Чанбин, и Феликс, оказалось правдой, и он занимался… этим с ними обоими, пока не взошло чертово солнце. Вместо этого, он решает сосредоточиться на более невинной детали. — Ты, Сынмин и Чан просто вместе ели до рассвета? — Ну, мы еще много говорили! — защищается Джисон. — Сынмин ушел немного рано, потому что, ну знаешь, у него режим старика, но Чан сказал, что не против поболтать со мной столько, сколько я захочу. Еще он много чего хотел спросить. Минхо отстраненно мычит. — …О чем вы говорили? — Австралия. Малайзия. По большей части, о еде, по которой скучаем. Потом мы немного поговорили о Чанбине и наших будущих коллаборациях втроем, как только мы сможем отдохнуть от занятий. — Звучит классно, — бормочет Минхо, голос становится более плоским, чем обычно. — О чем… о чем Чан спрашивал? — Если честно, это я начал, — вспоминает Джисон. — Я спросил его, почему ты ушел так рано, и он сказал, что тебе просто было нехорошо. Я собирался достать телефон и написать тебе, но он сказал, что ты, вероятно, отдыхаешь и тебе нужно уединение, и затем я собирался сказать, типа, «послушай сюда, парень, мне неважно, насколько ты крут, уверен, я знаю своего лучшего друга лучше, чем твоя радушная задница когда-либо сможет себе позволить», но потом он просто начал… бесконечно спрашивать о тебе. Такое чувство, словно упомянув тебя, ему перестала быть интересна любая другая тема. Ты ему очень, очень нравишься, Минхо. Минхо чувствует, как все его тело напряглось. — Что ты рассказал ему? — шепчет он слегка боязливо. Прерывистый смех раздается на том конце трубки. — Ничего криминального, друг, не переживай. Он много спрашивал о том, чего не смог бы узнать, просто зависая с тобой, знаешь? Типа, он поспрашивал о том, как обстояли дела в старшей школе, что я тогда о тебе думал, просил объяснить, почему ты называешь Сынмина и Хенджина своими заклятыми друзьями, и все в таком духе. Он не может удержаться, чтобы не надуть губы в микрофон телефона, который прижат к уголку его нижней губы. — Он мог спросить меня обо всем этом. — Мог ли? — искренне спросил Джисон. — Бро, тебя не было рядом с той самой ночи, и пока я и остальные в курсе твоей скромной спячки, он — нет. Я пытался объяснить ему, потому что парень на самом деле выглядел отчаянно, когда понял, что ты не появишься на обеде, но… Минхо слышит, как Джисон поправляется на той стороне линии, немного неловко переминаясь с ноги на ногу, прежде чем снова заговорить, но более взвешенно и серьезно. — …Минхо, он жутко скучает по тебе. Он перестал так часто улыбаться. Черт, да и я тоже, но это потому, что мне до усрачки некомфортно наблюдать за тем, как Хенджин и Феликс лапают гигантские бицепсы Чанбина каждые блядские две секунды. Поэтому ты обязан преодолеть что бы там у тебя ни было и вернуться в понедельник. Если мне придется отсидеть еще один обед, пытаясь поговорить с Сынмином, пока с одной стороны от меня домашнее порно, а с другой побитый щенок Чан, я реально взорвусь. Минхо определенно мог себе представить, как он заходит в столовую в понедельник с угрожающей ухмылкой на лице, вооруженный достаточным количеством подколов, чтобы снизить уровень сексуального влечения Хенджина до чего-нибудь социально приемлемого. У него все еще есть те фотографии в фотопленке, где он кусает одетые в носок пальцы ног Минхо, так что одного крошечного намека на то, чтобы «случайно» отправить их Чанбину, может быть достаточно. Тем не менее, в его сознании все равно всплывают картинки поникшего выражения лица Чана, который ждал его, и что-то внутри него переворачивается за гранью понимания. Он просто не может. Он сделал одну из тех вещей, которую поклялся никогда не делать, особенно с кем-то настолько важным для него, с кем-то, кому он желает только хорошего, и… и он не знает, как это исправить. — Сон, я не знаю, — горестно выдыхает Минхо. — Я… Я правда думаю, что пока не могу вернуться. — Минхо, это самый долгий период, на который ты уходил, — заявляет Джисон, словно Минхо и так этого не знает. Вина заполняет его желудок. — Ты хотя бы с кем-нибудь говорил с того дня? Ты вообще на улицу выходил? — Нет. — …Это нехорошо, друг. Я знаю, что ты неважно себя чувствуешь, но ты должен помнить о том, что я сказал тебе про жизнь, окей? Ты должен жить. Этот совет касался не только ситуации с Чаном- …подожди, — приостанавливается Джисон. О нет. — …Минхо, это связано с Чаном? Что-то случилось? Минхо вздыхает. — Джисон, сейчас правда не лучшее время. Не спрашивай меня об этом. Джисон шмыгает на той стороне трубки, его голос внезапно становится более легким и коварным. — Не переживай, — мурлычет он. — Я и не собирался спрашивать тебя. Блять. Сначала Хенджин со своим соджу, теперь Джисон. Прежде чем Минхо успевает принять меры или спросить, что он собирается делать, экран его телефона загорается сообщением, что звонок завершен. Он кидает телефон в кучу нестиранных простыней, горько задумываясь, сколько сожалений может вынести один единственный человек, прежде чем они буквально поглотят его. Если бы он не ответил на звонок, Джисон не стал бы ничего замышлять против него и играть в детектива, чтобы понять, что случилось ночью прошлой субботы. Если бы он не согласился на соджу и не поддался своим соблазнам, даже нечего было бы расследовать. Минхо не уверен, что ему теперь делать. Притворяться, что тебя не существует, пока драма не утихнет, явно не вариант, но он скорее съест собственную ногу (хах, Хенджин), чем добровольно приблизится к Чану на расстояние дыхания. Мысль о том, чтобы услышать, что он думает, ужасала его — вскоре, после того, как он признался в своих романтических чувствах к нему, подъехал Убер, его спасительная милость, в то время как блондин стоял в таком шоке, что его руки сами по себе соскользнули вниз с того места, где крепко обнимали тело Минхо. Минхо все еще помнит ощущение его рук на себе, словно тепло мускулистых конечностей было вытатуировано невидимыми чернилами на теле. Он скучает по этому. Он скучает по нему. Черт, черт, черт. Хотел бы Минхо быть нормальным, чтобы заслуживать всего этого… Хотел бы он, чтобы у него не было такого херового прошлого, которое деформировало его восприятие того, как все было и как должно было быть. Эта проблема наверняка казалась абсурдной для большинства людей, и, возможно, так и есть, но большинство людей — не Минхо. Они не слышали того, что слышал он, не чувствовали того, что чувствовал он, поэтому, разумеется, его просто не могли понять. Никто не мог понять. И единственный человек, который похоже, по-настоящему понимал его, оказался тем, в кого ему нужно было влюбиться. Гр-р.

*

Луна восходит, заходит, а затем солнце занимает ее место, и внезапно снова настает конец недели. Минхо наконец решил хоть раз проверить время. Он также решает де-зомбировать себя, выходя из комнаты в течение дня, питаясь в нормальные часы и искренне прилагая усилия, принимая душ. Он побрился, тщательно натерся мылом и даже смог возобновить свой уход за кожей, как только пар рассеялся. Это громадное улучшение по сравнению с жалкими попытками соблюдения гигиены, которые он предпринимал всю неделю, просто стоя под струями горячей воды, потерянный в мыслях, пока его настроение не становилось таким же холодным, как и вода, начинающая резать кожу. Поток мыслей особо не изменился, но Минхо признает, что вновь обретенное ощущение чистоты каким-то образом помогло, и никогда не плохо постирать простыни и заново познакомиться с давно забытым видом прибранной кровати, окутанной свежим запахом. Большая часть его утра была здоровым отвлечением благодаря уборке всего того хлама, который он оставил за прошедшую неделю. Наступает полдень, когда он опускается на ближайший стул с приятно уставшими конечностями. Затем слышится стук в дверь, и все тело Минхо вновь напрягается. Ему определенно нужно будет посетить массажиста, его тело, бесспорно, затянуто узлами от нечеловеческого уровня стресса. Не то чтобы он ждал кого-то, вся доставка была перенаправлена на почту. Минхо еще сильнее ссутулился на своем месте, узлы превращаются из погруженных глубоко в мышцы в сжимающееся скручивание глубоко за пупком. Может быть, это работник университета пришел сообщить, что его отсутствие не осталось незамеченным и его выгнали? Пока-пока, образование. Какая забавная была бы вишенка на торте всей этой ситуации, а? Как бы он ни любил убегать от всего потенциально пугающего, Минхо приходится напомнить себе, что он, вообще-то, взрослый и в самом деле обладает добротной зрелостью, когда не занимается активным истреблением демонов своего прошлого. Он говорит своему сознанию заткнуться на пять минут, пока, пыхтя, встает со стула, шлепая босыми ногами по ковру, чтобы встретить того, кто стоит по ту сторону. Он принимает нейтральное выражение лица, когда его ладонь поворачивает ручку двери, и ощущает краткий порыв прохладного воздуха, ударившего в лицо, когда дверь широко распахнулась. Затем он смотрит вверх, и вся прохлада исчезает, заменяясь жаром, зародившемся в ту секунду, как их взгляды встретились. Он доходит до груди, ушей, до острых скул. Он заполняет его, пока все его существо не ощущается так, словно оно светится болезненным румянцем, Минхо сглатывает желание отвесить челюсть. Это был он. Это был Чан. Несмотря на все проявление ужаса, расцветающего в его животе, он не может отделаться от ощущения, что его засосало в сцену какого-то слащавого, романтического фильма, взявшего не одну награду. Словно их взгляды столкнулись в замедленном действии, пока стоковая постановка скрипки и фортепиано — черт, да что уж там, целого оркестра — мягко кружилась вокруг их потрясенных силуэтов, прежде чем они оба выдохнули, будто… будто снова увидев друг друга впервые за неделю, они наконец-то смогли вздохнуть. Даже в вымотанном виде Чан все еще был несправедливо прекрасен. Его глаза загорелись от вида Минхо этой красноречивой нежностью, мечась по всему его лицу, чтобы вобрать каждую деталь, желая зафиксировать в памяти, словно он исчезнет, если моргнуть. Энергия захлестнула его тело, он больше не сутулился, намеки на темные круги под его глазами, казалось, исчезали с каждой секундой. Видимое, чистое доказательство того, что присутствие Минхо, похоже, вселяло в него жизнь, дух, цель. Его гардероб оказался индикатором комментария Джисона о том, как его настроение осунулось с отсутствием Минхо: Чан все еще был в своем обычном полностью черном наряде, который никогда не менялся, но теперь вся его кожа была сокрыта. На нем была даже для него слишком большая толстовка, мешковатая, поглощающая его форму. Сам капюшон был лениво натянут на голову, но его беспорядок осветленного блонда все равно торчал во все стороны, придавая дополнительную высоту. Кстати говоря о росте, он был в ботинках, а на Минхо сейчас не было даже носков, то есть это был первый раз, когда Чан был выше него — значительно. Минхо пришлось посмотреть вверх, чтобы взглянуть на нежный наклон головы и покрытые легким блеском слюны пухлые розовые губы, когда Чан провел языком по краю, прежде чем заговорить. — Хэй, — кротко сказал он, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — Извини, что без предупреждения. Все в порядке. Пожалуйста, не извиняйся передо мной с таким выражением лица. Вообще никогда не извиняйся передо мной. Ты идеален. Ты не можешь сделать что-то не так. — Как ты нашел мою комнату? — спрашивает Минхо, немного затаив дыхание, словно от того, что он пялился на Чана, из его груди выбили весь воздух. На самом деле, он чувствует себя таким потерянным, смотря на него, что его сознание забывает сосредоточиться на чем-угодно другом, в том числе на чертовых элементарных дедуктивных рассуждениях. Он понимает, какой последует ответ, в тот момент, когда в глазах Чана мелькает чувство вины. — Джисон, — говорят они одновременно. Печальное оправдание в виде смешка вырывается из носа Минхо потоком воздуха. — Понял. Чан сглатывает, очевидно пытаясь проглотить боль, которую его бедное экспрессивное лицо никогда не могло скрыть. — Он объяснил мне, что ты иногда пропадаешь на время, и я правда, правда, хотел проявить уважение к твоим границам и отстать, пока ты не почувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы вернуться, — Чан запинается о слова, бросая взгляд на ковер в холле, в поисках помощи сформировать предложения, попутно немного жестикулируя руками. В конечном счете он снова смотрит на него с искренностью в глазах. — Но, эм, да. Я просто должен был убедиться, что ты в порядке. Если ты хочешь, чтобы я ушел — я уйду. Просто так и скажи. Легенды гласят, что если поискать слово «дилемма» в словаре, то ты увидишь застывшую картинку этого самого момента вместо определения. Веки Минхо трепещут от кратковременной тяжести, и его рот слегка приоткрывается. Все это время его маленький пессимистичный разум регулярно скармливал ужасы того, что произойдет, когда он увидит Чана вновь, но происходящее было совершенно не похоже на всепоглощающий персональный ад, созданный его когнитивными искажениями. Он ожидал, что его присутствие окажется для него кандалами и цепями, надетыми прежде чем упасть в океан, что оно будет подавляющим, словно живое напоминание обо всей его чертовой уязвимости, но Чан… Чан хотел увидеть его. Он должен был убедиться, что Минхо в порядке. Что-то доброе, теплое и мерзкое бьется в его груди от заботы, несмотря на внутренние крики, что он не заслуживает этого. Вероятно, нахождение в разлуке с ним в течение такого мучительно долгого промежутка времени усилило эту глупую часть его сердца, которая всегда хлопала, радовалась и танцевала от одного лишь вида Чана. И он чувствует… легкость. Никакой тяжести, никакого ужаса. Ничего, кроме парня напротив него, который проделал чертовски плохую работу, пытаясь скрыть тот факт, что он явно очень хочет продолжать находиться в компании Минхо. Минхо впервые за неделю чувствует себя самим собой. — Тогда уходи, — заявляет он, дергая подбородком в сторону выхода из здания. Он бросает на Чана вызывающий взгляд, приподнимая бровь и проверяя, поведется ли тот. Чан колеблется, нахмурившись в ожидании, и ровно в этот момент Минхо понимает, что Чан все понял. Даже сейчас, некоторые друзья, которые были с ним годами, повелись бы на прямой юмор Минхо, но Чан… Чан разгадал его всего за несколько недель. Короткая улыбка оттягивает уголок его губ, показывая милую ямочку Минхо, который уже сам начал ухмыляться. — И возьми меня с собой.

*

Минхо не знал, куда Чан их везет, но его это и не волновало. Он просто опустил окно, и купался в ощущении свежего воздуха в легких и ветра, омывающего его лицо, мягко сбивающего его волосы, словно лаская, настолько мягко, что его глаза непроизвольно закрылись. Он ничего с собой не взял, кроме обуви, которая стояла у входной двери, и телефона в заднем кармане, решив просто отпустить, чтобы его не потащили силком. Чан что-то напевал за рулем, не в силах перестать улыбаться каждый раз, когда бросал взгляд на умиротворенное выражение лица Минхо. Он в самом деле чувствовал себя сейчас, как в каком-то фильме. Словно в этот момент не было ни границ, ни пределов, и они могли просто ехать на край земли, пока титры не начнут ползти вверх. Минхо наконец-то оставил бы прошлое позади, ничего, кроме чудесной неизвестности впереди и Чана рядом с ним. Может быть, это просто Чан заставлял Минхо смотреть на жизнь сквозь такую романтизирующую линзу. Словно все менялось в его присутствии, учитывая, что то, что он сказал в прошлую субботу, не отпугнуло его… пока. Ровно в тот момент, когда он начинает хмуриться, вступая на путь задумчивости и накрученности, Чан вмешивается с удрученным вздохом. — У меня проблема. Минхо расслабленно поворачивает голову в сторону Чана, отмечая, что парень на водительском сидении ни капельки не выглядел встревоженным, даже закусывая ухмылку, когда он посмотрел на Минхо краем своего пристального взгляда. — Как трагично, — саркастично отвечает Минхо. — Честно, — серьезно говорит Чан. — Я разъезжаю по улицам летним вечером с милым парнем на переднем сидении, и я понятия не имею, куда его отвезти. Если он пытался вызвать у Минхо улыбку, то тот не поддается. Однако он не берет в учет десять тысяч ударов своего сердца, или то, как мурашки искреннего обожания ползут волной от затылка до поясницы. — Он еще не обедал, — подыгрывает Минхо. — И он знает, как сильно ты любишь еду. Возможно, вы могли бы взять что-нибудь поесть. Чан барабанит пальцами по рулю с задумчивым мычанием. Кости его суставов, как и вены, так сильно выпирали, что Минхо стало на мгновение сложно поверить, что он правда был так близко, что этот момент по-настоящему происходил. — Вообще, если подумать, я реально немного голоден, — рассуждает Чан. — Ты всегда голоден. — Вообще-то, я не получал свой дополнительный фрукт всю неделю, — угрюмо вспоминает Чан. — Благодаря тебе у меня был дефицит калорий. — Отлично, — бормочет Минхо, снова глядя в окно. Солнце стояло высоко в небе, излучая прекрасную насыщенность всеми красками природы и городской жизни. Минхо вспоминает постоянное сравнение Чана и солнца, и находит в нем так много смысла: тепло, свет, радость, которую оно дарит каждому, с кем встречался. — Эти яблоки и апельсины слишком часто занимали твой рот. Я начал ревновать. — Нет нужды, — хихикает Чан. — Нет ничего вкуснее тебя, клянусь. Минхо оперативно игнорирует то, как его член запульсировал жаром, пока он пялился на проносящийся мимо вид, опираясь локтем на раму отрытого окна и подпирая подбородок ладонью. — Как бы романтично это ни было, сомневаюсь, что я, стоящий на четвереньках со спущенными штанами, — это показатель хорошего этикета на пикнике. Похоже, тебе придется страдать. — Бу-у, — усмехаясь, смеется Чан с наигранным разочарованием. Эта великолепная дерзость начинает преобладать в его тоне. — В этот момент я должен сказать, что оставлю тебя на десерт? Минхо приостанавливается, нахмурившись, глядя в пустоту. — Десерт звучит не так уж плохо, если честно. Чан издает довольный звук. Минхо не может представить себе его, выражающим что-то, кроме довольствия, потому что Чан и еда — это, возможно, даже более крепкая пара, чем он и Минхо в глазах всех их друзей. Но затем Чан спрашивает его, что насчет мороженого, и Минхо снова чувствует эту странную связь, словно Чан каким-то образом знал о мыслях, желаниях и нуждах Минхо, прежде чем они даже успевали обработаться его собственным сознанием, потому что одного лишь простого упоминания мороженого хватает, чтобы он понял, что не хочет ничего другого. Минхо оргазмически простанывает «морожено-е-е» в безоблачное небо, вызывая серию резких смешков у Чана. — Оно могло бы мне помочь, — размышляет вслух Чан. — Сегодня так жарко. Минхо внезапно поворачивается на месте с пристальным взглядом, направленным на спокойный профиль Чана, посылая ему самый безжалостный осуждающий взгляд, который только мог выразить своим лицом. Несмотря на свою драматичность, его, на самом деле, распирает радостью от возможности наконец-то поиздеваться над ним из-за того, что ставило его в тупик с тех самых пор, когда они еще даже не знали имен друг друга. — Ты носишь черную толстовку в самое жаркое время года, милый. Это полностью твоя вина. Чан фыркает. Очевидно, комментарии по поводу его уникального гардероба были не в новинку для него. — Я ношу, что хочу и когда хочу, — возражает он с натренированной легкостью. — Как бы жарко ни было. — Хах, — комментирует Минхо монотонно. — И вот он я, верил, что твои оззи-корни просто передали тебе иммунитет к перегреву. Чан криво усмехается номерному знаку машины впереди них. — Хотел бы я, чтобы люди распространяли что-то вроде этого. В любом случае, так было бы веселее обычных слухов, — он барабанит пальцами по рулю на красном свете, подчеркивая все эти артистичные сдвиги вен и сухожилий под кожей. — Но нет. Даже в Сиднее все вокруг бросали на меня взгляд, типа «какого черта», из-за того, что я носил. Почти уверен, что в моем домашнем шкафу не было ни единого намека на цветовой круг. — По крайней мере, ты остаешься самим собой, — ох, супер, теперь Минхо защищает его? Добровольно? Что за чертов поворот на 180 градусов с их первой встречи? — Нахер мнение других. Плюс, эм, тебе идет твой стиль. Ага, теперь и бесплатные комплименты тоже, и никакого соджу не надо. Хенджин бы дымился и тарахтел от злости, как маленький капризный чайник, если бы стал свидетелем этого. Минхо намеренно смотрит куда-угодно, только не в сторону Чана, чтобы ему не приходилось видеть его добрый, растапливающий сердце взгляд и мириться с невысказанной, ответной похвалой, которой они, похоже, сейчас делились. Однако он не может не слышать поддразниваний Чана. — Это ты так хочешь сказать, что хотел бы носить мои шмотки? Минхо округлил на него глаза, переполненные ужасом, уши пылали розовым. — Иди ты. Что? Как далеко тебе пришлось прыгнуть, чтобы прийти к такому выводу? — Просто заметил, как часто ты пялишься на мою одежду, — обыденно говорит Чан, и, ну, твою ж мать. Минхо знал, что он наблюдателен, но он понятия не имел, что Чан подмечал, учитывая, что он никогда этого не озвучивал. Очевидно, многое. — Ну, — бормочет Минхо, по большей части потому, что он ненавидел признавать правоту других. — Может, я думал о том, что под ней. — О, то есть ты хочешь носить мою одежду. — Иди нахер. — Ты бы выглядел очень мило в этой толстовке! Теперь Чайник-Хенджин определенно хрипел бы еще сильнее от осознания, что Минхо впервые в жизни нашел кого-то, кто мог выдержать его подколы, ответить на них и заставить смущаться его самого. Он не уверен, почему не может дать отпор — из-за того, что это Чан или потому что не хочет, не в силах сопротивляться чувству, заставившему его, словно желе, глубже съехать в пассажирское кресло в краснеющем поражении. Остальная часть поездки прошла ровно также, с игривым флиртом и находчивым, бесконечным теннисным матчем комплиментов, скрытых среди шуточных комментариев. Болтовня с Чаном… всегда была такой простой? Словно и не было недели в разлуке, но даже так, Минхо не помнит, чтобы он настолько легко говорил с ним до всего этого. Возможно, постоянное напряжение сдерживало его, и наконец, достав голову из задумчивых мрачных песков, он заметил, что они буквально всегда были на одной волне. Все, что Минхо нужно было сделать — это открыть уши и заметить, принять и… наслаждаться. В конце концов, Чан подъезжает к парковке маленького кафе с мороженым, останавливая машину на одном из свободных мест в тени. Заведение, похоже, было любимым в районе кампуса, или, может, это из-за погоды, но кафе выглядело забитым. Минхо узнает несколько студентов, сидящих на бордюре и болтающих в полукруге перед входом, так что внутри, несомненно, была толпа. Если и этого было недостаточно, то он только что заметил отсутствие знакомого, твердого квадрата, обычно покоящегося в заднем кармане. — Гм, ты можешь идти, — внезапно говорит Минхо, отстегивая ремень, но не делая ни единого движения, чтобы открыть дверь со своей стороны. Чан останавливается с рукой на ручке. — Ты не идешь? — Я подожду здесь, — говорит Минхо, подавая робкий сигнал взглядом на толпу, с которой не хотел сейчас сталкиваться. — Кроме того, эм, я оставил дома кошелек. Чан посылает ему мягкий взгляд, с мягчайшей улыбкой и мягчайшим голосом. — Я не против заплатить за тебя, Минхо. Минхо фыркает, глядя на Чана, недоверчиво вскинув бровь. — Мы что, теперь на свидании? Будем кормить друг друга с ложечки и слащаво хихикать? Это должно было быть воспринято, как обычное язвительное поведение, и Чан действительно немного смеется, но улыбка, когда он утихает, кажется довольно искренней. — Это не должно быть свиданием, если ты этого не хочешь, — напоминает он ему, прежде чем податься вперед немного сильнее с озорным блеском в глазах на последующих словах. — …Но если ты скажешь мне, какой вкус ты хочешь, и когда я вернусь, мы будем делать именно то, что ты сказал, тогда, к сожалению, у меня может не остаться выбора, кроме как поверить, что у меня, наконец-то, первое с тобой свидание. Минхо бросает взгляд вниз на колени и прикусывает язык, вступая в мысленную схватку с телом, которое считает, что это нормально — делать его дыхание более прерывистым. — Ну так что? — спрашивает Чан, кладя ладонь слегка выше колена Минхо. Минхо игнорирует электричество от контакта, лениво перебирая большие пальцы там, где они слишком долго лежали у него на коленях. — …Мне нравится клубничное, — ворчит он. Нежнейший смех покидает нос Чана, когда он сжимает ногу Минхо. — Скоро буду. Я знаю, хочет ответить он удаляющейся фигуре Чана, как только дверца машины закрывается. Он оставил зажигание включенным для Минхо, чтобы кондиционер продолжал сохранять прохладу. Похоже, ты всегда возвращаешься. Он не обращает внимание на людей, которые бросают взгляды в сторону Чана, когда тот возвращается к машине спустя лишь несколько минут с двумя чашками в руке, со вздохом откидываясь на спинку кресла вновь. Он поворачивается на месте, чтобы быть полностью повернутым лицом к Минхо, одна нога закинута наверх, чтобы подстроиться под положение. Он тянет одну руку через центральную панель, открывая вид на маленькую холодную гору розового божества с пластиковой ложкой, воткнутой сверху. — Ваш заказ, — объявляет он, и Минхо улыбается, глядя вниз на мороженое, сразу же тыкая в маленькие кусочки настоящей замороженной клубники, украшающей всю горку. Минхо бормочет свое спасибо, прежде чем с любопытством взглянуть на заказ Чана. Он… объемный. Там так много разных цветов и посыпок, и что-то похожее на крошки печенья, утопающих в лентах плотной, золотистой карамели. Чан смотрит на завороженное выражение лица Минхо, откусив первый кусочек, мыча с ложкой во рту. — У него было самое длинное название из всех, поэтому я просто показал на него, — хрипло смеется он. — Подумал, почему бы не попробовать, знаешь? Внести немного разнообразия. Минхо ухмыляется на него глазами, поедая ложку клубники, повернувшись на месте, чтобы они были лицом к лицу. — Обычные вкусы не для тебя? Чан пожимает плечами. — Ага. Я не особо ванильный. Минхо пялится на него секунду, две, три, не шевелясь, прежде чем разразиться маниакальным смехом, делая его похожим на какого-то злодея из аниме. Он не только в первый раз за неделю засмеялся, это было еще и первый раз, когда Чан так сильно его рассмешил, даже не пытаясь. Его глаза расширяются от шока, пока он смотрит, как Минхо бьет по своей коленке и качается в сиденье, озадаченная улыбка растягивается у него на лице. — В чем дело? Что я сказал? Минхо вздыхает, как только смех стихает, его свободная рука защищающе сжимает ребра. — Черт, — выдыхает он, запыхавшись. Затем снова прокручивает слова Чана в голове, и смех возвращается. — Минхо, — игриво воет Чан, тыкая его в руку. — Теперь я точно хочу знать. Минхо чешет перегородку носа, глаза все еще плотно закрыты в попытке успокоиться. — Ты, эм, ты помнишь, ту первую вечеринку в доме братства? Когда мы танцевали вместе? Он наконец-то смотрит на Чана, который слегка кивает. — Как я мог забыть? — Что ж, хорошо, — сглатывает Минхо, мозг все еще притормаживает, чтобы безопасно проигнорировать маленькие искры в глазах Чана от упоминания той ночи. — Это было еще тогда, когда Джисон не мог заткнуться о тебе. Он указал на тебя и начал бесстыдно играть в порно-режиссера в своей голове, окей? Просто… кинк за кинком. Чан фыркает, втягивая излишки карамели с ложки, попутно бормоча. — Какая честь. Минхо выдыхает, смеясь и закатывая глаза от воспоминания. — Я реально не знаю, какого хера происходило в тот момент, но что-то в этом было… не знаю. Я просто помню столько… негодования. Будто я был полон решимости покончить со всем этим, потому что в моих глазах я нарисовал тебя каким-то супер-покладистым. Мы даже никогда не разговаривали, но идея того, что ты был ужасно ванильным, уже была у меня в голове. Следующий смешок Чана выходит слегка нервозным. — Ну, я мог бы просто сказать тебе, что я определенно не такой. Минхо пожимает плечами, ухмыляясь, глядя вниз на мороженное. — Ничего страшного. Ты удостоился чести доказать обратное веселым способом. Вместо того, чтобы есть, Чан просто тыкает ложкой мороженое по всей чашке, очевидно, более заинтересованный в разговоре, чем в чем-либо другом. Его пристальный взгляд ощущается тяжелым на лице Минхо, он моргает медленно, и еще медленнее говорит. — Поэтому ты сделал то, что сделал? Чтобы что-то доказать обо мне? Минхо скованно единожды кивает. — Тогда… Сынмин сказал, что ты не захотел бы меня. Он сказал, что я недоволен из-за всего этого, потому что глубоко внутри я знаю, что ты не захочешь меня, и… Я говорил себе, что это уверенность и соперничество заставили меня подойти к тебе, что это было одно лишь желание «победить» и ничего более, что заставило меня сделать все это с тобой. Черт. Минхо не ожидал узнать о себе что-то, чего он еще не знал, но наконец-то объяснив ситуацию словами — Чану лично — заставило его осознать: Минхо был не уверен в себе и использовал высокомерие, чтобы скрыть это. И он также не выиграл спор у Сынмина. Он защищал себя от правды, которую не хотел принимать. Он боялся, что не понравится Чану. Потому что уже тогда, даже если он не желал признавать этого, ему нравился Чан. Учитывая это все, Чан, похоже, сам пришел к такому же заключению, потому что он просто мягко улыбается Минхо в ответ на откровенное признание. — Похоже в прошлую субботу, ты доказал, что сам был не прав, а? Минхо насмехается над самим собой: — Я идиот. Я повел себя, как идиот. Чан хмурится. — Нет ничего глупого в том, чтобы говорить о своих чувствах. Качая головой с грустным вздохом, Минхо откидывается на спинку сиденья. — Нет, я был идиотом, что не принял эти чувства такими, какими они были, раньше. Все стало таким излишне сложным, и я находился в постоянном страхе, подкрепленным стрессом от ожидания худшего, понимаешь? — Боялся влюбиться, — бормочет Чан. — Это то, что ты сказал на прошлых выходных. — …Да, — говорит Минхо, стиснув зубы. — Настолько боялся, что предпочел выдумать историю о тебе, которую было бы легче принять: что мы были абсолютно непохожими, противоположностями, что у нас не было ничего общего и что мы никогда не понравимся друг другу и не поладим, точно так же, как, кажется, думает каждый на кампусе. — И для тебя это было легче принять, чем…? — Что мы слишком совместимы, — холодно шепчет Минхо. — Что ты идеален для меня. Чан протягивает руку, чтобы положить ее поверх руки Минхо, мягко потирая подушечкой большого пальца косточку запястья. — Я… запредельно счастлив, что ты так думаешь обо мне. О настоящем мне. Не идеале, которым меня, похоже, все считают еще даже до того, как узнают, — он сглатывает, взгляд ускользает в образы сознания. — Такое чувство, что все думают, что я всегда милый и веселый, и меня забросили на этот… пьедестал… за самые поверхностные причины. Никого не волнует ничего глубже, или что у меня определенно бывают безумно мрачные дни и мысли. Я могу злиться, я совершал ошибки, о которых до сих пор жалею, и я ужасно выгляжу утром спросонья, но… похоже никто и не хочет понимать этих вещей. Затем Чан поднимает ладонь и переплетает пальцы с пальцами Минхо, трепетно сжимая. — Но я знаю, что ты понимаешь, Минхо. Ты один из немногих, кто знает, каково это. Несмотря на то, как все обернулось, я знал, что ты не считал меня поверхностным человеком, потому что я не считал тебя тоже. Ты замечательный, и у тебя очень теплое сердце под всем этим холодом, который ты пытаешься проецировать. Как же сюрреалистично было слышать, как Чан озвучивает каждую мысль Минхо с такой точностью, словно слова были украдены прямо из его сознания. Весь этот момент в целом был диким, особенно учитывая, что Минхо был из тех, кто предпочитал объясняться через действия, вместо серьезного разговора по душам. Но он изо всех сил пытается оставаться… уязвимым. Для Чана. В свою очередь, он также пытается принять то, что ему дают, но он знает, что это будет долгий процесс работы над собой. Он чувствует тепло в своем теле. Он бросает взгляд вниз, туда, где пальцы Чана были переплетены с его свободной рукой и… возможно ли возбудиться в, эм… романтическом плане? Любовные стояки существуют? Принятие этих чувств было новым для Минхо самим по себе, так что, пытаться расшифровать их… Ну… Он даже не уверен, с чего начать. По крайней мере, у него всегда был запасной вариант, на который он мог положиться — его исключительный язык любви. — Не-а, я так же холоден, как все говорят, — небрежно фыркает Минхо, хотя сам тайно слегка сжимает теплую ладонь Чана в ответ. — Все, что ты слышал обо мне — правда. Когда Хенджин однажды назвал меня демоническим инопланетным гибридом, он, на самом деле, впервые в своей жизни сказал правду. Беги, пока можешь. Чан просто натягивает отвратительно добрую улыбку, наклоняясь ближе, напевая: — Не-е-ет, мой Минхо такой же сладкий, как и его любимое мороженое. Меня не обмануть. Мой Минхо. Минхо закатывает глаза, когда его лицо невольно расцветает глубоким розовым прямо под скулами, полностью обнуляя любое проявление его поведения. — И ты такой же безумный, как и твое. Чан поднимает чашку своего наполовину съеденного монстра, словно собираясь сказать тост. — Ничего ванильного, хм? Минхо уступает, ухмыляясь пристальным взглядом, внезапно выдернув ладонь из-под ладони Чана, чтобы выцепить его мороженое. Его собственные таящие остатки клубники брошены в подстаканнике на центральной панели машины с целью освободить обе руки и выдернуть зарытую в ручей карамели ложку. Он подносит пластик к краю губ, высовывая язык, чтобы уловить вкус, забавляясь — выражение лица Чана перешло от возмущенного вздоха, вызванного украденным мороженым, к прерывистому выдоху всего за две секунды. Минхо мычит, потому что на самом деле оно… очень вкусное. Может быть, это мороженое действительно было идеальным воплощением Чана, потому что оно только что пополнило список вещей, которые подорвали его ожидания. Карамель, которая, как он ожидал, будет слишком сладкой, оказалась соленой, балансируя вкус, и достаточно подтаявшей, чтобы с легкостью проскользнуть вниз по горлу, не прилипая к зубам в процессе. Минхо посылает Чану проникновенный взгляд, когда засовывает ложку в рот для настоящего укуса, ни на секунду не разрывая невидимую нить, связывающую их глаза вместе. Его язык исследует вкус и текстуру, мороженое все еще холодное, несмотря на то что стало немного мягким от тепла. Искреннее наслаждение должно быть слегка просочилось через черты его лица. — Возможно, придется украсть его, — размышляет вслух Минхо. Чан хихикает. — Не хочешь поделиться со мной? Хочет ли Минхо покормить Чана той же едой? Той же ложкой? Мы что, теперь на свидании? Будем кормить друг друга с ложечки и слащаво хихикать? Если мы будем делать именно то, что ты сказал, то мне придется поверить, что я на первом с тобой свидании. Минхо немедленно вскапывает ложкой приличное количество мороженого, упираясь локтем в панель между ними, чтобы наклониться через нее к Чану с томным взглядом. — Открой, — мурлычет он. — Пока оно не начало капать на тебя. В глазах Чана мелькает что-то темное, когда он медленно раскрывает губы, принимая мороженое без дальнейших настояний со стороны Минхо. Мягкие, словно подушка, розовые губы посасывают пластик, когда он закрывает рот, и ползущее напряжение в слишком чувственном изгибе его губ, когда они тянутся с ложки, слишком заворожило его, чтобы отвести взгляд. В конце концов, рот Чана отрывается от (теперь чистого) пластика, не оставив ни единой капли, производя эти тихие мокрые звуки, когда он позволяет мороженому раствориться на языке, прежде чем проглотить его с мягким взлетом и падением этого прекрасного, очерченного горла. Минхо загипнотизирован. Он наклоняет голову вперед, подчеркивая тяжесть век еще сильнее. — Не собираешься отблагодарить меня? — шутит он бархатным тембром, вздергивая одну бровь. Чан лишь показывает свои милые ямочки с улыбкой, слишком озорной, чтобы заслужить их. — Это мое мороженое, малыш. Я заплатил за него. Вместо того, чтобы ворчать или отчитать его, как он обычно делает, Минхо отвечает на дерзость Чана безразличием, прерывая их переплетенный взгляд, чтобы в отместку набрать еще мороженого на ложку. Он начинает поднимать ее к Чану со сосредоточенным взглядом, пока она не достигает его рта. Чан раскрывает губы, чтобы принять ложку. Минхо начинает просовывать ее внутрь, но его рука сворачивает на полпути, вынуждая кусочек мороженого упасть на уголок рта парня. — Упс, — невозмутимо говорит Минхо. Чан выдыхает через нос со страдающим видом, закрывая глаза и проглатывая то, что все-таки смогло пройти мимо его губ. Его бровь поднимается, голос звучит несколько властно. — Минхо. Когда он открывает глаза, его встречает шалость во взгляде парня перед ним. — Я не стану извиняться, — заявляет Минхо, хотя сам, в конечном счете, тянется, чтобы провести большим пальцем по капле растаявшего мороженого, которое начало ползти маленькой дорожкой вниз по подбородку Чана. Несмотря на тон, его прикосновения мягкие и краткие, смакующие ощущение лица Чана под подушечкой пальца. Чан наблюдает за внимательным Минхо, одна бровь начинает подниматься на периферии. — Всегда такой старательный, когда убираешь беспорядок, — мычит Чан, поддразнивая. — Мне ли не знать. Большой палец Минхо замирает на месте. Его рука, держащая чашку, на автопилоте движется к подстаканнику, кладя ее рядом со своей собственной сладостью. Его сознание заполняет фантомное ощущение пальцев Чана на губах во время второй вечеринки, кормящих его собственной спермой. «Не хочешь помочь смыть это?» — шептал он ему тогда на ухо, доказывая, что он абсолютно точно был настолько же одержим ртом Минхо, как и Минхо его, настолько же озабоченно. И теперь, он доказывает, что его сознание ровно настолько же грязное. Из всех отрицаний, которыми Минхо кормил себя в течение этих недель, один фактор он смог принять быстрее всего — их сексуальную совместимость. Складывалось впечатление, что они всегда на одной волне, ни к чему не стремящиеся. Минхо даже не думал, что может быть еще лучше, чем это. Но вот они здесь. Минхо поднимает взгляд на Чана настолько беспечно, насколько только может, обостряя ощущения от своего большого пальца, надавив слегка сильнее на полоску крема на коже. — Делаю это немного иначе, чем в прошлый раз, — говорит он на тон громче шепота. — В этом нет нужды, — говорит Чан со следующим вдохом, по-странному серьезно. Стоп. Чан… Чан подразумевает, что он хочет, чтобы Минхо использовал свой рот? Чтобы убрать остатки этого беспорядка, который он навел на его рте? Внезапно, вид плюшевых розовых губ на периферии Минхо начинает жечь его сетчатку зудящим желанием взглянуть. — Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Минхо. Чан был настолько неподвижен, что Минхо не слышал даже его дыхания. — Да. Единственным способом немного снять напряжение, внезапно пульсирующее в его конечностях, было дать ему освободиться через руку на лице Чана. Нежное нажатие большим пальцем на подбородок ушло — теперь, так порочно, каждый палец твердеет внезапным укусом, когда они тоже оседают на челюсти Чана, сжимая обе стороны в тиски и рывком приказывая его лицу склониться ниже. Минхо чувствует сквозь кожу, как сильно сжались его зубы, как сжалась челюсть от предвкушающего вздоха. — Разве так мы просим о чем-то? — голос Минхо сочится едва скрываемым снисхождением, каждая нотка слов слишком добра. — Я думал, ты хорошо это знаешь, Чан-и. Глаза Чана потемнели от похоти, но тем не менее продолжали сверкать с трепетом. Очевидно, он скучал по этой стороне Минхо. Ровно настолько же, насколько скучал по остальному нему. Он не может не положить руку на его бедро, утянутый желанием просто быть ближе, прикоснуться к нему. — Пожалуйста, Минхо, — шепчет Чан. Вид того, как он умоляет, — это самое великолепное, развратное зрелище, которое Минхо когда-либо имел честь наблюдать, и неважно, стекает крем из уголка его губ или нет. — Прошу. Минхо безмолвно поправляет хватку на челюсти Чана, чтобы тот наклонился еще немного ближе, заставляя Чана прийти к нему вместо него самого. Замок руки, удерживающий его лицо, совсем немного смягчается, как только они оказываются достаточно близко, чтобы вдыхать воздух друг друга, и именно в этот момент, Минхо наконец-то склоняется вниз, чтобы нежно прислонить кольцо своих губ к подбородку Чана, ровно туда, где полоска крема продолжала лениво стекать. Он чувствует намеки на соленую карамель по краю губ, согретую лицом, по которому она каскадом стекала вниз. Чан испускает легкий выдох от ощущения губ Минхо, которые наконец-то вновь нашли его, украшая воздух крошечными звуками, слетающих с его рта. Губы Минхо ни разу не целуют. Он проводит пухлыми губами по дорожке вверх, омывая эту сладкую кожу своим теплым дыханием. Все меняется, когда Минхо достигает уголка рта Чана, где была большая часть крема. Минхо намеренно прижимается к нему, поджимая губы, чтобы вызвать нежный звук поцелуя. Чан совершенно неподвижен. Минхо прижимается снова, зарываясь носом в краснеющую щеку Чана, осторожно стирая остатки крема каждым потягиванием губ. Момент настолько нежный, но напряженный, они настолько близко, что они были вынуждены вдыхать только запахи друг друга: шампунь, парфюм, тепло клубники вперемешку с карамелью. Минхо продолжает мягко водить губами, даже когда Чан начинает поворачивать голову, вплоть до того, пока Минхо не начинает нежно прижиматься к губам Чана больше, чем к чему-либо еще. Между ними было безмолвное понимание, что это больше не было «чисткой», что сейчас у них был первый, совершенно спонтанный— Чан, наконец, начинает двигать собственным ртом против рта Минхо, встречая его мягкие нажатия, когда их глаза закрываются. —поцелуй. Он настолько медленнее, чем все их поцелуи до этого, неторопливый и сладкий во всех смыслах. Рука Минхо, удерживающая челюсть Чана ослабевает, пока не начинает просто ласкать, его большой палец поглаживает линию челюсти маленькими полными нежности кругами. Чан поднимает свободную руку, чтобы обхватить шею Минхо сзади, удерживая того на месте, подталкивая их друг к другу еще сильнее аккуратным толчком. Губы Чана такие мягкие и пухлые, такие же желанные, какими он их запомнил, несмотря на то, что теперь они ощущались совершенно иначе. Минхо не может не раскрыть свои губы шире, так, чтобы они могли соединиться воедино и разъединиться, прежде чем повторить это снова и снова, украшая машину мириадами чмокающих звуков, когда влага по краю губ наконец воссоединяется вновь. Со временем он углубляется. Он такой же медленный, но становится более разгоряченным с каждой секундой, тела естественным образом притягиваются друг к другу настолько, насколько только могут, прикосновения их губ становятся жестче и голоднее. Эти осмысленные чувственные поцелуи в машине Чана были настолько не похожи на то, как они атаковали друг друга на второй вечеринке, но желание, чтобы они никогда не заканчивались похоже было постоянным в них. Они оба не устают, не отстраняются, даже их самые нежные поцелуи наполнены искренним желанием бесконечно быть вместе. Они без сомнения были хуже, чем Чанбин, Хенджин и Феликс, думает Минхо. Джисон сойдет с ума. Чан мычит во время одного особо глубокого прикосновения, посасывая нижнюю губу Минхо и облизывая ее. Минхо выдыхает теплой сладостью, когда Чан отодвигается, дразня своим языком его собственный, слегка щелкая им, прежде чем позволить уйти. Минхо чувствует ухмылку Чана на своих губах, прежде чем поддаться своим желаниям и позволить их языкам лениво закружиться. Черт, он такой приятный на вкус. Соль, карамель и слюна заставляют его хотеть стонать и выть, втягивать каждый его вкус, пока весь спектр Чана не запечатлеется в памяти Минхо. Минхо поднимает свободную руку, чтобы вслепую найти капюшон Чана, сбрасывая его с этих прекрасных блондинистых клубков, которые он окутывал, потому что Минхо хочет грязнее. Его рука мгновенно окунается в них, охотно пропуская через свои пальцы, пока не набирает их существенную часть в ладонь. Он слабо тянет волосы, заставляя Чана ахнуть ему в рот, раскрываясь для него, позволяя Минхо украсить периметр его губ засосами и поцелуями. С каждым новым звуком, сорванным с губ Чана, Минхо чувствует пульсацию в члене и — стоп, когда он стал таким твердым? Все прикосновения и их языки, несомненно, возбуждали его, но он не знал, что настолько смиренная форма интимности может так сильно его завести, даже не осознавая этого. Внезапно, он чувствует липкость в белье, где пульсируют бусины предэякулята, по всей видимости, он настолько возбужден от простых поцелуев Чана, что его тело подсознательно молит, чтобы тот его трахнул. Это то, что происходит, когда ты принимаешь, насколько сильно тебе кто-то нравится? Что даже поцелуи на чертовой парковке могут перебросить тебя через край, если забыться в них? Внезапно, Минхо вспоминает, как Чан кончил, не касаясь себя, в первый раз, когда они переспали, и он понимает, что слова Джисона были не просто абсолютной правдой, они были правдой гораздо дольше, чем думал Минхо: Чану очень, очень нравится Минхо. Осознание замедляет губы Минхо с влюбленным теплом, расцветающим в его груди. Словно по сигналу, Чан перенимает контроль, лаская Минхо в своих руках, ни на секунду не прекращая целовать — оставляя легкие поцелуи в уголках рта, на щеках и возвращаясь обратно. — Такой вкусный, — тихо выдыхает он, слоги трутся о губы Минхо. Минхо нежно улыбается. — Но ты уже сцеловал все мороженное. Чан мычит, соглашаясь, прежде чем оставить целомудренный поцелуй прямо на губах Минхо. — Я знаю, — говорит он, игриво легонько кусая нижнюю губу Минхо. Без раздумий Минхо бросается вперед, чтобы атаковать лицо Чана поцелуями, отчаянно склоняясь над центральной панелью, проводя губами от щеки к линии челюсти, зарываясь носом за его ухо, пока тот гладит по волосам и начинает покусывать вниз по шее исчезающей линией маленьких следов. Чан вздыхает от ощущений, крепко сжимая бедро Минхо. — Боже, — стонет ему в горло Минхо, внезапно хватая руку Чана и направляя ее ближе к промежности джинсов. — Почувствуй, что ты делаешь со мной, Чан-и. Дыхание Чана мягко сбивается сверху, когда он накрывает ладонью очевидное возбуждение Минхо, его вздохи украшены чередой мокрых поцелуев на шее. — Ты хочешь меня? — он звучит потерянно в лучшем смысле, словно он погрузился в транс или сон, от которого не хотел просыпаться. — М-м, — вибрирует Минхо, лицо зарыто в изгибе его шеи. — Ты нужен мне. Чан ругается над ним, и его следующий глоток звучит густо рядом с ухом Минхо. — Позволь мне отвезти тебя к нам, — говорит он. — Чанбина еще долго не будет дома. Минхо на удивление необычайно трудно обуздать свое желание и взять себя в руки, как он обычно мог. Он отстраняется от плоскости горла Чана с одним последним, медленным и долгим протягиванием губ, веки поднимаются с тяжестью того, кого потревожили от мирного сна. Отвести взгляд от Чана еще сложнее, всецело завороженный румянцем на лице и покрасневшими, припухшими и покрытыми слюной губами, растянувшимися в улыбке. — Как думаешь, сможешь продержаться до дома? — спрашивает он, когда переводит машину в режим заднего хода и выезжает с парковки, оглядываясь через плечо и держась одной рукой за сиденье Минхо. Минхо усмехается, глядя в окно с наигранным безразличием. Честно говоря, он не хочет видеть широкую форму Чана, склоняющуюся к нему в периферии, или его профиль, пока тот управляет рулем. Ощущать его тело так близко уже было достаточной причиной наброситься на него снова. — Зависит от того, как быстро ты водишь, — шипит он сквозь зубы. Как только Чан возвращается на дорогу, он убирает руку и кладет ее обратно на бедро Минхо, оставляя ее там, пока другой ведет руль. — У меня хороший стимул, — самодовольно улыбается он. Минхо безмолвно кладет свою собственную ладонь поверх ладони Чана, водя большим пальцем по ее тыльной стороне.

*

Двигатель машины выключается, как только они останавливаются у дома, и вместе с этим, Минхо наконец чувствует, что его самообладание вернулось. Эта ненасытная похоть никуда не исчезла, учитывая ноющую боль между ног, но обещание того, что должно произойти, как только они пройдут через дверь, достаточно успокоило жжение внутри. Все было так, словно поездка совершила какой-то немой обмен, о котором никто из них не подозревал, потому что теперь Чан был на нервах, которые не мог сдержать. Его колено тревожно начало трястись, как только под ногой не оказалось педали, стук был слишком очевиден, чтобы скрыть его, несмотря на попытки успокоить себя. Минхо закусывает ухмылку, когда они оба выходят из машины, один спокойно шагает ко входной двери, пока другой беспокойно блокирует автомобиль нажатием на ключи. Минхо прислоняется к стене, не в силах сдержать скромную ухмылку при виде Чана, возящегося с ключами от двери. Он не дрожал и не трясся, но было ощущение, словно в его пальцах просто скопилось слишком много энергии, чтобы оставаться неподвижными. Если бы у него был хвост, он бы неистово им вилял. Это были они в первозданном виде: экспрессивный, игривый Чан, жаждущий и предвкушающий, словно пес, который только что услышал «гулять» или «улица». И кошачий Минхо — медленно закрывающиеся веки и беспечное наблюдение. Он поднимает ловкую руку, чтобы взять ключи у Чана с милой улыбкой, оттягивающей уголок его губ, проталкивая ключ в замок и поворачивая его одним легким движением. Он приглашает себя первым расслабленной походкой, позаботившись о том, чтобы переплести их с Чаном пальцы, когда он проходит мимо него, утягивая за собой внутрь. Дверь щелкает и запирается за ними, когда Чан тянет ее за собой, и Минхо бросает звенящий комплект ключей в сторону, на знакомую кухонную столешницу, прежде чем повернуться, чтобы одарить его любопытным наклоном головы. — Твоя комната? — мурлычет он с кокетливым взглядом. Чан сглатывает с кивком, напоминая Минхо об их первой ночи, когда они прикоснулись друг к другу, и каким вежливым, но взволнованным он был от возможности наконец-то быть с ним. Он тепло сжимает ладонь Минхо, прежде чем взять на себя инициативу и направиться в ту часть квартиры, которую Минхо раньше не видел, открывая дверь в конце коридора с прохладным дуновением воздуха. Что-то в Чане моментально меняется, как только они заходят в его личное пространство. Его тревожное воодушевление становится просто воодушевлением, острые углы покидают его форму, когда он разрывает их с Минхо контакт, подбегает к кровати и запрыгивает на нее к маленьким неоновым лампочкам, которые свисали над ней. Затем, он бежит маленькими шажками к светонепроницаемым шторам, чтобы затянуть ими окно, через которое в комнату лился вечерний свет, купая их в уединении и меняющемся сиянии расслабляющих цветов. Было очаровательно то, как двигался Чан. Легкомысленно, мило и так сильно закусывая губу, в попытке скрыть свою взволнованную улыбку. Минхо не может сдержать собственной улыбки, когда он поворачивается к нему, после того как сбросил свои ботинки, лениво оборачивая руки вокруг торса Минхо, пока его пальцы не переплелись вместе на пояснице, а их груди не прижались друг к другу. Он оставляет поцелуй на кончике носа Минхо, затем на губах и на щеках, прежде чем прижаться лбами. — Привет, — хихикает Чан, притягивая к себе тело Минхо вплотную. Минхо оборачивает свои руки вокруг шеи Чана, тыкая кончиком носа в нос Чана. — Здравствуй. Чан ухмыляется такой нежности, глаза слегка прикрываются, когда он снова утыкается носом в нос Минхо и потирает их между собой, все это время оставляя осторожные поцелуи на щеках и губах парня. Эта невинная нежность в конечном счете прогрессирует в прижатого к стене Минхо, вновь страстные поцелуи с руками, зарытыми в волосы друг друга, до тех пор, пока Минхо не сбрасывает собственную обувь, и они оба не начинают агрессивно возиться с пуговицами и молниями их джинсов. Сопровождение друг друга к кровати выходит естественным образом, цепкие пальцы стягивают штаны, а вместе с ними и белье, внезапно наполняя воздух глубоким мускусом, который вновь опьяняет Минхо. Что-то меняется в воздухе, когда они оба предстают обнаженными, плотный жар заполняет легкие Минхо жаждой, которая раскрывает себя через его ладони. Он кладет одну на грудь Чана, толкая того на кровать, пока он не откидывается, весь раскрытый и бездыханный, спиной на подушки. Минхо движется, чтобы оседлать его, прижимаясь коленями к оголенным бедрам Чана, их истекающие члены почти что сталкиваются друг с другом. Чан безмолвно дразнится краем своей оверсайз-толстовки пальцами, прежде чем потянуть ее вверх, позволяя Минхо любоваться его маленьким впалым пупком, бугорками пресса, пыльно-коричневой парой сосков на крепкой, широкой груди, напряженными мышцами. Он дергает толстовку через голову поднятыми руками, открывая вид на редкие волоски на подмышках, и отбрасывает ее в сторону. Твою ж мать. Чан был абсолютно голым перед ним, и Минхо достиг окрыленного состояния сознания, которое его разум считал непостижимым. Каждый дюйм его кожи был похож на мед, его исчезающий загар был лишь на несколько тонов светлее карамели, которую они делили своими языками всего полчаса назад. Его высветленные пряди уже были запутанным гнездом благодаря Минхо, они настолько растрепаны, что едва ли скрывали темные корни, которые начинали отрастать, такие же темные, как и его глаза, которые смотрели вверх на самого Минхо с неприкрытыми эмоциями, которые он считал возможными только в фильмах — но они были реальны. Чан был реальным и честным, и хотел этого, хотел этого с ним, пристальный взгляд, источающий обожание прямо сквозь грудь Минхо. После того, как его толстовка была отброшена, руки Чана тянутся к краю кофты Минхо, начиная играть под ней и тянуть вверх. Минхо рефлекторно хватает его запястья с тихим вздохом чистой паники. Он не помнит, когда в последний раз позволял кому-то видеть себя обнаженным — возможно, из-за подавленных воспоминаний, возможно, потому что он просто не хотел никому позволять. Уродливые слова начинают наводнять его сознание параллельно с реальностью, в которой он убеждает себя, что это все равно должно произойти, но на его внезапно бесстрастном лице не проскальзывает ни капли тревоги, кроме учащенного дыхания, стремительно сотрясающего его грудь. Чан позволяет Минхо опустить собственные руки обратно по бокам. Он понимающе моргает, глядя на Минхо, сопереживание выгравировано на каждой грани этого прекрасного лица. — Ты не обязан снимать, если не хочешь... Блять. Чан был похож на ангела. — Я сделаю это сам, — выдавливает Минхо. Даже если он не раздевался ни перед кем годами, и даже если где-то внутри ему было страшно, в чем он никогда не утруждался признаться себе, он знал, что хотел этого с Чаном. Чан был одной из немногих душ на земле, которых он встречал, и со стороны которых никогда не замечал намека на осуждение , словно он всегда смотрел на всех с нейтральной улыбкой, потому что единственное, что для него важно — это сердце. Вдобавок к этому, Минхо… Минхо просто доверял ему. Он напоминает себе, что демоны в его голове — тени прошлого опыта, и этого достаточно само по себе, чтобы не желать позволить им испортить опыт с кем-то столь замечательным. Чтобы успокоить свое сознание, Минхо возвращается к своему властному облику, посылая Чану озорную ухмылку, пока молчание не затянулось слишком надолго. — Кроме того, — хмыкает он. — Я не разрешал тебе прикасаться, верно? Чан стискивает челюсть с одним качанием головы, покорно держа руки при себе. Он терпеливый, вежливый и такой хороший, ничего, кроме поклонения в его глазах, которые опускаются на костяшки пальцев, внезапно сжимающих в кулаках пастельно-голубую ткань. Она мнется в напряженных пальцах Минхо, когда он медленно поднимает ее, в комнате настолько тихо, что движение ткани о кожу перекрывает шум кондиционера. Минхо замечает, как взгляд Чана падает на его пупок, веки чуть вздрагивают. Следующим идет живот, ощущение того, как край шепчет по ребрам, мимо его груди, затем подбородок, прежде чем кофту срывают. Воротник цепляется за длинные пряди темных волос, вероятно, еще более темного оттенка в тусклом свете комнаты. Минхо беззаботно откидывает кофту куда-то позади себя и трясет головой, словно его только что окатили водой, заставляя волосы естественным образом вернуться на место. Его личное представление пытается компенсировать то, как он втайне нервничает. Он осознает свое тело также, как и когда танцует, способный представить внезапный прогиб в спине, то, как грудь слегка выпячивается, вздернутый подбородок, когда он отказывается отворачиваться в смущении, глядя на реакцию Чана. Минхо видит, как сухожилия на его костяшках мягко двигаются от желания прикоснуться. Глаза Чана медленно раскрываются, танцуя по всей обнаженной фигуре Минхо. Он смотрит на него так, как Хенджин смотрит на картины в галерее, или когда он делится самыми ценными фотографиями, которые он сделал для своего клуба. «Так красиво», говорил его друг, пока они шли к обеденному столу. «Не могу поверить, что мне удалось запечатлеть это. Не думаю, что когда-нибудь снова увижу что-то подобное». Несмотря на натренированный контроль тела, Минхо чувствует, как что-то внутри успокаивается с каждой новой секундой, пока Чан боготворит его своим пристальным взглядом. — Минхо… — выдыхает он. Его голос звучит так, словно он читает стихи. — Ч-черт, ты выглядишь так... Минхо прерывает его, прежде чем его сердце не выдерживает. Веселье еще даже не началось, и он не собирается таять на коленях Чана, или еще хуже, начинать отвечать ему таким же сентиментальным и шекспировским тоном. — Я также не давал тебе разрешения говорить. Чан замолкает, кончики его ушей розовеют. Хм-м. Минхо наклоняется вперед, пока их груди не касаются друг друга, и он чувствует, как ускоряется сердце Чана через точку контакта. Изгиб в спине Минхо заставляет его задницу встать торчком в воздухе — хищный кот, нависающий над своей дневной трапезой. Он размещает один локоть рядом с пучками выжженого блонда Чана, другая рука ползет к его лицу. — Мой хороший мальчик растерял все манеры? — дуется Минхо в дюймах от лица Чана. Он грубо нажимает большим пальцем на пухлую нижнюю губу парня под ним, оттягивая ее по кругу, словно играя с игрушкой. Действие контрастирует с холодным взглядом Минхо, который словно дразнился с чем-то, что принадлежало ему. — Может быть, мне просто придется заставить тебя замолчать. Этот большой палец внезапно сменяется указательным и средним, кончики пальцев прижимаются к теплым губам Чана, покрытым синяками. Они автоматически раскрываются, приглашая, и Минхо не тратит ни секунды, проталкивая их внутрь, пристально наблюдая, как пухлые розовые подушечки постепенно всасывают каждую фалангу. Пальцы мгновенно покрываются горячей слюной, Чан тихо стонет, подрагивая веками, когда его язык ласкают. Минхо не может перестать смотреть, и снова говорит тем поразительно нежным голосом после веселого смешка. — Сильно скучал по мне, да? Чан кивает вокруг его пальцев, глаза полностью закрываются. Минхо нависает ниже, чтобы оставить нежный поцелуй на щеке Чана, горячо дыша ему на ухо, когда его пальцы начинают трахать его рот. — Бедняжка. Так нуждаешься во мне, а? — Он приподнимается, чтобы посмотреть на Чана, вскинув бровь. — Всего несколько недель, и мой Чан-и уже забыл, как себя вести. Последующий скулеж Чана выходит приглушенным, брови сведены и вскинуты посередине в очевидной мольбе. Звук испаряется в его горле, когда пальцы начинают вытягиваться из кольца его губ, полностью умирая, когда тонкая нить слюны, соединяющая подушечки Минхо с Чаном, разрывается на достаточном расстоянии. Минхо трет свои пальцы друг о друга, ощущая скользкий блеск слюны. — Мы исправим это, — шепчет Минхо. — Ты просто должен сделать одну вещь для меня, хорошо? Чан делает один краткий кивок, такой отчаянный и жаждущий угодить. Он сидит неподвижно, когда Минхо поднимается, снова садясь на его колени, наблюдая, как парень над ним внезапно подносит эти покрытые слюной пальцы слегка ниже собственного рта. Щеки и язык Минхо немного сдвигаются, прежде чем его голова наклоняется вперед с приоткрытым ртом. Медленный поток его собственной слюны капает на пальцы, добавляя еще больше жидкости. Она начинает стекать вниз по фаланге, и Минхо понимает, что этого достаточно, сплевывая остатки. Его глаза поднимаются к Чану с жестоким блеском, он отодвигает пальцы от губ, чтобы показать едва заметную улыбку. — Смотри. Это единственный приказ. Никаких движений, никаких прикосновений, никаких разговоров. Минхо даже приостанавливается, когда дыхание Чана сбивается в растерянном протесте, прежде чем продолжить, протягивая свою непотребную руку за спину, вытягивая мокрые пальцы. Он использует силу пресса, удерживая бедра слегка приподнятыми и едва ли чувствуя жжение в мышцах ног. Угол выставляет все на обозрение: ноги раздвинуты, пальцы растопырены еще сильнее, все внимание на кончике среднего пальца Минхо, начинающего исчезать в нем, пока его тело слегка подрагивает от желания погрузиться глубже. Он продавливает его сильнее со вздохом, не встречая никакого сопротивления благодаря их смешанной слюне, выполняющей роль смазки. Проходит немного времени, прежде чем указательный палец входит вместе с первым, раскрывая Минхо, пока он сосредоточенно смотрит на Чана. Губы Чана раскрываются в маленьком «о», словно он был тем, кто все чувствовал, брови и глаза напряжены. Минхо пронзает, несмотря на все его мычание и покачивание бедрами, напоминанием: Чан обожал обслуживать его. Так сильно, что он кончил от одного лишь доведения Минхо до оргазма языком, и даже фантазировал о нем после того, как увидел его, трогающим себя. Он посвящал всего себя его удовлетворению, дрочил на это, и единственная вещь, которая, похоже, могла стать ему врагом — это наблюдение за тем, как Минхо удовлетворяет себя сам. Минхо улыбался глазами, игриво вскидывая бровь. Он продвинулся до безымянного пальца, позволяя своему телу танцора прокатываться вниз на все три, когда они толкались в него. Это был небольшой личный танец на коленях, и Минхо обожал каждую его секунду. — Это убивает тебя, да? — тяжело дышит Минхо. — Не иметь возможности прикоснуться, и только гадать, каково это внутри меня. Чан хнычет, сглатывая и стискивая кулаки. — Еще немного, малыш, — говорит Минхо, шипя, когда все три пальца высвобождаются из него с непристойным хлюпаньем. — И я весь твой. Минхо подготовил себя. Теперь была очередь Чана. Он слезает с его коленей без дрожи в конечностях, неторопливо идя ползком назад, чтобы вновь познать вид, который Минхо думает, он никогда не сможет забыть. Член Чана еще более возбужден, чем в прошлый раз, пульсирует и подрагивает, как только он предстает перед лицом Минхо. Он выглядит болезненно твердым, изгибаясь вверх к животу и испуская достаточно мускусного жара, чтобы посоревноваться с кондиционером. Каждое небольшое пульсирующее движение подчеркивает каждую каплю предэякулята, сочащегося из него непрерывными, полными жемчужинами, создавая маленькие ниточки, которые вели к кристальным, мерцающим пятнам по всему паху и прессу. Если бы Минхо до сих пор не влюбился бы в него, он был сделал это сейчас. — Уже такой мокрый для меня, милый, — мурлычет он, наклоняясь вниз, чтобы прижаться к его краснеющей головке. Он проводит ртом лениво и беспорядочно, погружает кончик языка в щель, мыча, давая Чану зеленый свет, когда слышит низкое ругательство сверху. Он покрывает его слюной, сосет и лижет самым отвратительным образом, теряя себя в процессе, ровно также, когда они целовались в машине. К тому моменту, когда он закончил, слюна и предэякулят размазаны по его носу и щекам, смесь капает на мошонку Чана, а скрытые стоны сверху вытатуировались в его памяти. Как только он готов, Чан смотрит вниз на вид своего возбуждения с Минхо на фоне — раскрытый рот, тяжелое дыхание, прикрытые похотью веки. Все было теплым, мокрым и пульсирующим, они оба делят взаимное желание с лишь йотой самоконтроля, сдерживающих их от того, чтобы наброситься друг на друга. Минхо забирается обратно на его колени, видя, как Чан наблюдает за тем, как его член исчезает из вида позади тела Минхо. Затем Минхо снова приподнимает корпус, двигаясь назад над Чаном, пока его член не показывается под задницей, которая расположилась в дюймах над ним, элегантные пальцы спускаются вниз, чтобы устойчиво обхватить его у основания. — Малыш, — зовет Минхо, привлекая внимание Чана. Его глаза устремляются к Минхо, он смачивает губы. — Ты готов? Минхо чувствует пульсацию влажного члена Чана, как он сочится по всем его фалангам и ногтям, но Минхо ждет покорного кивка головы, прежде чем продолжить. Опуская себя, Минхо первым чувствует скользкость кончика Чана, касающегося его колечка слегка мимо центра. Он приподнимается, поправляя член и немного дразня, позволяя ему потереться вокруг и о свою дырку со вздохом, прежде чем погрузиться дальше. Он такой твердый. Даже несмотря на то, что Минхо растянул себя, ничего не способно подготовить его к тому, чтобы снова испытать это ощущение — что-то, что он так долго не позволял себе. Словно он забыл это чувство. Хотя даже если бы он помнил, это ни разу не помогло бы. Член Чана не похож ни на что, что он вбирал в себя раньше. Новый опыт и воспоминание сами по себе. Минхо вздыхает, когда погружается еще дальше, наконец-то чувствуя, как головка проходит через его колечко. Его голова запрокидывается, а глаза закрываются, с каждой секундой, чем больше он берет, тем легче становится благодаря его постепенной адаптации и тому, как слюна и предэякулят облегчают принятие. Словно он проскальзывает в него, толсто и плотно, но не растягивая сильнее, не делая больно, прямо как человек, которому он принадлежал. Снизу, глаза Чана закатились назад с гортанным стоном, за его прикрытыми веками была видна лишь склера. Он выглядел как в одном из ужастиков с изгнанием демонов, словно демон только что вошел в его тело — иронично, потому что он был тем, кто входил в Минхо. Но Минхо чувствовал это ровно так же. В конце концов, он позволяет своим мышцам сдаться и теряет силу, падая всем весом на член Чана, пока его бедра и задница не встречают кожу. Его голова наконец-то наклоняется вперед, его глаза открыты на тяжелом дыхании, которое уже звучит потрачено, он едва ли мог смотреть в лицо человеку, с которым он теперь был связан. Это на самом деле так и ощущалось — связь. Словно все сложилось воедино, наконец-то все было там, где и должно было быть. Он чувствует это. Он чувствует это в своей груди, в своих бедрах и заднице, в сознании и сердце. Он клянется, что на несколько секунд его зрение то проясняется, то расфокусируется, когда он, в конце концов, ловит взгляд Чана. — О боже, — шепчет ему Минхо, надеясь, что тот понимает, что он имеет в виду. — Господи, Чан. Блять. Минхо направляет свои бедра, делая волнообразное движение, ощущая, как член Чана сладко трется о него с какой-то космической синхронностью, словно он был создан для него. — Ох, черт, — шипит Минхо, делая это снова и снова. — Так, блять, хорошо. Руки Чана сжимают в кулаках одеяло, костяшки побелели. Его беззастенчивые стоны, когда тот чувствует, как его обнимает тепло Минхо, — самые прекрасные, которые он только слышал, мелодичные, хриплые и отчаянные — то, о чем ты мог лишь мечтать, внезапно воплотилось в жизнь. Пресс Чана напрягается, а его рот, похоже, никогда не закрывается, перманентно застряв в стоне, немом или звучном. Минхо задумывается, о чем, тот, должно быть, думает и что хочет сказать. Ему внезапно приходит подлая идея. — Чан-и, — мурлычет он, вращая своими бедрами так, что каждый дюйм члена Чана толкается так далеко, как это физически возможно, касается и трется о каждый дюйм внутри, до которого только может достать. Снаружи, руки Минхо лежат на торсе Чана, и на его лице отражается удовольствие, но он скрещивает руки на груди, глядя пытливым взглядом прямо в душу. Может быть, в один из таких дней он сможет отыметь Чана до потери пульса, поглотить его член и глазом не моргнув, чтобы он смог сосредоточить свой взгляд на каждом крохотном жалком плаче и нахмурившихся бровях, которые он соблазнил. — Разрешаю говорить. — Минхо… — сразу же хнычет Чан. Он уже не стонал от переполняющих ощущений и даже не скулил, он капитально сдался от чувства Минхо, втирающегося в него с погруженным внутрь членом. Он склоняет голову к груди, чтобы увидеть, как бедра Минхо двигаются круговыми движениями, как его собственное истекающее возбуждение шлепает ниточками предэякулята по животу от более грубых действий. — Черт, так узко. Так узко, Минхо. Тепло. Ты так хор–! Безудержный стон прорывается прямо из груди Чана, когда Минхо внезапно поднимает себя на члене, и затем падает обратно вниз. Его руки подлетают вверх к подушкам над головой, цепляясь за них, бицепсы проявляются от напряженных мышц. Минхо кладет нежные ладони прямо под грудью Чана, чтобы удержать равновесие, когда он повторяет действие вновь, задавая ритм, начиная по-настоящему скакать на нем. Невинные бровки поднимаются позади темных прядей Минхо. — Что ты сказал, Чан-и? — жестоко напевает он, начиная игриво сжимать мягкую кожу его груди. — Мне так жаль, я не понял тебя. — Т-ты… — выдыхает Чан, прерванный собственной стиснутой челюстью. Даже если бы он продолжил, с такой громкостью Минхо не смог бы услышать его — вся та слюна, которой они смазали друг друга, становится отвратительно явной из-за непристойного, мокрого хлюпанья, заполняющего комнату, теперь, когда он начал полноценно трахать себя членом Чана. Вместе с тем, кожа ударяется о кожу, вынуждая задницу Минхо трястись каждый раз, когда он заставляет себя упасть до самого основания. — Так… хорошо… — в конце концов выбивает из себя Чан, способный выдавить лишь одно слово на каждом взлете и падении тела Минхо. Чан выглядит как скульптура под ним, руки закинуты за голову, и каждая мышца натянута от удовольствия. Минхо даже не может описать вид его запрокинутой назад на подушки головы с этой великолепной раскрытой шеей, как порнографичный, даже если звуки, срывающиеся с этих пухлых розовых губ, внушили бы кому-то обратное. Он больше не похож на ангела — Чан и был ангелом. Ангел, похищенный муками удовольствия, развращенный до того, чтобы быть в руках Минхо, требовал все больше и больше с каждой секундой, с которой тот доводил его до кульминации. Он никогда не хотел, чтобы кто-то еще делал это для Чана. Здесь и сейчас, Минхо по-настоящему осознает это. Он будет трахать его день и ночь, заниматься любовью с ним, если тот только попросит об этом, о чем угодно. Только никто другой, никогда. Только он. Он хотел, чтобы Чан принадлежал только ему. С осознанием того, как Минхо был в нем потерян, ощущение того, как он трахал себя на его толстой длине, похоже, обострилось, словно физическая и эмоциональная интенсивность подпитывали друг друга. Он шипит сквозь нарастающую чувствительность у основания своего члена, и как быстро она нахлынывает, в конце концов, он возвращает контроль, замедляя себя до равномерных волнообразных движений вновь. Преодолевая сильную, но нежную потребность быть ближе к Чану, Минхо наклоняется вперед, пока их животы и груди не встречаются теплым нажимом. Он следит за тем, чтобы Чан оставался погруженным внутрь него, все еще слегка покачиваясь нижней частью тела на члене, все горячее дыхание и то, как его собственная длина трется и капает на напряженный пресс. Их лица также слишком близко, носы почти ударяются друг о друга, прежде чем Минхо оставляет поцелуй на знакомом уголке губ Чана. — Мне с тобой тоже хорошо, малыш, — умиротворяюще дышит Минхо, проводя носом по щеке Чана. Сверху, руки Чана напрягаются, будто страдая от невидимых кандалов. — Так приятно меня заполняешь… словно идеально подходишь для меня. Словно сделан для меня. Чан, очевидно, колеблется от желания прильнуть и бездыханно поцеловать Минхо, на его лице одновременно боль и удовольствие. Бедняжка. Он был словно не в себе, потерянный в уютном хлюпанье, все еще украшающем воздух каждый раз, когда Минхо даже немного двигал задницей. Он оттягивает нижнюю губу зубами под хриплый стон, глядя на парня над ним мимо распутной пелены, покрывающей его глаза. — Так и есть, — шепчет Чан. — Я предназначен для тебя. Сейчас, вероятно, сильнее, чем когда-либо, Минхо умоляет, чтобы это было правдой. Он хочет, чтобы вселенная прокричала это так, чтобы каждый услышал, хочет наглядное доказательство того, как их имена были высечены вместе каким-то всеведущим существом судьбы еще задолго до того, как они узнали о существовании друг друга. Ждать этого было недостаточно. Минхо нужно было знать, нужно было чувствовать, как оно встает на место, чтобы все сомнения могли быть полностью побеждены. Несмотря на все это, единственное, что отразилось на лице Минхо — внезапная тяжесть во взгляде, пока он смотрел на Чана с вызовом, заполняющим каждую его черту лица. — Да ну? — он поднимает руку, чтобы убрать блондинистые пряди от глаз Чана, делая зрительный контакт еще интенсивнее. — Докажи. Чан наконец-то выглядит так, словно ему есть, чем ответить на провокацию. Его взгляд твердеет, и вся нежность ускользает из его лица, вынуждая Минхо вспомнить, что парень под ним точно также не любил проигрывать, как и он. — Позволь мне прикоснуться к тебе, и тогда я докажу. Оу. Минхо склоняет голову. Теперь все становилось по-настоящему интересным. Он решает подыграть ему, искренне любопытствуя о том, что Чан — мягкий, но наблюдательный, сильный, но покорный — припрятал в своем рукаве. — Посмотрим, — ухмыляется Минхо, наклоняя голову вниз и останавливаясь прямо перед тем, как их губы успевают соприкоснуться. Его следующие слова вырываются жгучим шепотом на губы Чана. — Разрешаю. Прикоснись ко мне. Он словно стал свидетелем того, как дикое животное освободилось из своих оков. Чан мгновенно льнет вперед, чтобы соединить их губы и поцеловать его глубоко и небрежно, вся сдерживаемая, движимая похотью, агрессия в его конечностях мгновенно оборачивается вокруг тела Минхо, чтобы заточить в оковы его. Тупые ногти скользят розовыми линиями вдоль обнаженной спины Минхо, пока Чан посасывает слюну с его языка, не в силах устоять, перед желанием толкнуть бедрами вверх в бесполезной попытке погрузить в него член еще глубже. В конце концов, прикосновения Чана начинают вновь становиться расслабленными, царапанье превращается в поглаживание, а бедра останавливаются до полной неподвижности. Поцелуй смягчается, когда ладонь накрывает затылок Минхо, другая ложится на поясницу. И это все? Думает Минхо, почти поддаваясь желанию спросить вслух. Он не совсем уверен, что его останавливает, все, что он чувствовал — это интуитивное подозрение, потому что он знал, каким страстным Чан может быть… и это им не было. Он понял, что сделал правильное решение, когда хватка на теле Минхо неожиданно стала безопасной, подчеркнутой нехарактерной самодовольной доминантностью на лице Чана и… стоп… Чан мог?.. — Тебе, вероятно, стоит придержаться, — загадочно мурлычет Чан. Выражение лица, которое Минхо видит под собой, больше не выглядит знакомым. Минхо не может дать название тому чувству, которое заставляет его выполнить действие, конечности моментально липнут к ожидающему телу Чана. Внезапно, он благодарен этому. Благодарен за то, что у него хватило ума довериться Чану так сильно, как он это делает. Единственное предупреждение, которое получает Минхо, исходит от того, как мышцы Чана напрягаются вокруг него в подготовительном усилии. Его больше не обнимали — его держали, но осознание было достигнуто слишком поздно. Разум Минхо не успевает за физическими ощущениями, едва успевая принять тот факт, что его тело внезапно было взято под управление Чаном. Жизнь сужается до простой реальности, где его тело поднимают и переворачивают, словно он ничего не весил, пригвожденный, задыхаясь, к мягкому матрасу, его конечности все еще держались за тело Чана. Тело Чана, которое теперь было над ним. Чан перевернул их, теперь он был тем, кто нависал над Минхо, весь хищный и расчетливый. Минхо смотрит на него широко раскрытыми глазами, слишком ошеломленный, чтобы даже пробудить дрожь в своем существе, отчаянно пытаясь начать осознавать реальность, о которой, он никогда не думал, что та может произойти между ними. Он был пригвожден, пойман, беспомощен, прямо как Чан много раз до этого, оставленный уязвимым перед своим прихотями и весом над ним. Каким-то образом ему также удалось остаться погруженным в него. Чан расслабляет нижнюю часть тела на Минхо, пока он не оказался полностью вложенным, но не делает никаких движений, что отстраниться и начать трахать его. Он просто стоит на локтях по обе стороны от головы Минхо, который теперь сам встретился с теплом подушки, смотря вниз с самым серьезным выражением лица, которое Минхо когда-либо видел, даже более тяжелое, чем ночью прошлой субботы. — Минхо? — спрашивает Чан ровным тоном. — С меня хватит играть в эту маленькую игру. Ч-что?.. — Игру? — повторяет за ним Минхо дрожащим шепотом, его глаза начинают быстро моргать в замешательстве. — Мхм, — хмыкает парень сверху. — Ты сказал доказать, что мы предназначены друг для друга, да? Минхо слабо кивает. — Что ж, я бы хотел признать несколько вещей, — не моргая продолжает Чан, демонстрируя строгость во взгляде, которую даже сам Минхо не мог показать. — Вещи, о которых я знаю уже давно. Вещи, которые я знал, ты не был готов услышать до этого момента. Минхо сглатывает, и Чан пытается успокоить очевидную тревогу, водя большим пальцем по острым скулам, прежде чем продолжить. — Я все знаю, — шепчет он. — Я знаю абсолютно все. На самом деле, тебе не нравится контролировать, Минхо — тебе просто приходится, потому что ты никому не доверяешь. Ты боишься, что тебя ранят, боишься отдаваться тому, кто не полюбит тебя. Ты ждешь подходящего человека, который заберет у тебя контроль. Минхо не знал, что его глаза могут расшириться еще сильнее, но так и происходит. Он не знал, что его сознание может быть настолько искусно прочитано до такой степени, что он почувствует себя обнаженным душой, прозрачным, уязвимым и неприкрытым. Словно его превзошли в игре, в которой он считал себя чемпионом, внезапно вынужденный признать, что не был самым рассудительным или самым наблюдательным. Изумление берет верх над его мелкой раздражительностью, позволяя фундаментальным законам его реальности рушиться вокруг него, когда он мирится с тем, что оказался лицом к лицу с единственным человеком на этой земле, который мог доказать, что они созданы друг для друга. Чан продолжает даже в свете пораженного транса Минхо, его собственный взгляд смягчается. — Это я, Минхо, — шепчет он. — Я знаю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Т-ты…? — всхлипывает Минхо, чувствуя все разом, словно каждый час, минута и секунда их проведенного вместе времени перематывалось у него перед глазами в замедленной съемке. Каждый любящий взгляд, каждое милое имя, каждое трепетное прикосновение и знающий взгляд. — Я люблю тебя, — повторяет Чан, оставляя поцелуй на щеке Минхо. — Я люблю тебя. Я люблю тебя уже какое-то время. Долго. На стонущем выдохе, Чан выходит и толкается обратно внутрь, заставляя Минхо испустить собственный вздох удовольствия, который только усилился от чувствительности момента. Боже, Чан… Чан любил его? Он был готов открыто признать это? Сказать это? Признаться, довериться и быть настолько уязвимым, только чтобы Минхо смог принять это? Минхо почти не может поверить. Его сознание кричит в защите и шоке, словно идея быть по-настоящему любимым была незнакомым чувством, не предназначенным для него. Его нижняя губа начинает дрожать, а брови сведены к центру, не желая признавать, что он заслужил это от него, преодолевая мазохистские барьеры ненависти к себе, которые так долго питали его. — Я… — начинает Минхо, впиваясь в спину Чана еще сильнее. — Я… ох! Чан толкается в него снова, подчеркивая полнейшее удовольствие на фоне всего внутреннего ужаса, омрачающего его лицо. — Минхо, — выдыхает он. — Я люблю тебя, — на следующем толчке он шепчет свои следующие слова в губы Минхо. — Продолжай повторять это мне. Дыхание Минхо прерывается, грудь внезапно слишком сильно стягивает. — Повторять, что ты… что ты любишь меня? — Мхм, — мурлычет Чан, сдвигаясь, чтобы начать целовать челюсть Минхо. — Если ты остановишься, остановлюсь и я. Затем он начинает по-настоящему трахать Минхо. Чан трахает Минхо. Его толчки резкие и быстрые, отчего шлепки кожи еще жестче, чем когда Минхо седлал его. Как долго была скрыта эта мощь? Недели, месяцы…? Он продолжал скрывать ее все это время, лишь чтобы Минхо чувствовал себя комфортно и брал на себя контроль. Он был готов держать эту свою сторону необнаруженной ради того, в чем Минхо нуждался, раскрывая ее только тогда, когда он мог доказать, что знал, что он был предназначен для парня под ним. Он был терпеливым, но страстным, и отдавал всего, блять, себя, был преданным и чудесным в том виде, который никогда не требовал признания. — Ты любишь меня, — начинает Минхо и это впервые доходит до него в своей истинной форме. — Ты любишь меня. Чан мычит в одобрении, продолжая втрахиваться в него. — Продолжай. Минхо оборачивает свое тело вокруг него еще крепче, шепча эту правду в висок Чана, который начинал становиться влажным от пота. Он говорит, пока она не превращаются в мантру, пока толчки Чана не становятся настолько пылкими, что он больше не помнит других слов. На его шее горячее дыхание, а у уха прерывистые стоны. Под его пальцами мягкая, загорелая кожа, по комнате разносятся глухие удары протеста, когда кровать бьется о стену. Пламя поднимается от его живота к сердцу, пока не собирается слезами в глазах, и Бан Чан был влюблен в Ли Минхо. — Ты любишь меня, — Минхо едва ли удается пропустить звук мимо губ, он настолько вознесен от ощущение того, как Чан врывается в него, что его слова стали на грани бессвязности. Словно по сигналу, Чан поднимает голову обратно к Минхо, соприкасаясь их потными лбами, переплетая мокрые пряди блонда со спутанным, глубоким черным. Чан пристально смотрит на него, нос прижимается к его собственному с каждым сильным ударом бедер, вынужденный плотно прикусить нижнюю губу, чтобы запереть всхлипы экстаза в горле. — Ты… — выдыхает Минхо, его обычный беспечный тембр, теперь низок под весом эмоций. — Ты любишь–! Прерванный, как электричество во всем городе: все мерцающие огни гаснут разом. Все внутри столкнулось с пропастью, которая, казалось, проникла глубоко в душу и перелилась через край, топясь в таком количестве чувств, как физических, так и эмоциональных, что он едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы думать. Они выплескиваются из него повсюду. Начиная с неконтролируемых толчков ног и заканчивая остальным телом. Тепло в его глазах следует вскоре после этого, он настолько потерян, что даже не чувствует, как из них проливаются слезы, падая каскадом на гало волос, разлетевшихся по подушке. Его веки плотно смыкаются, морщась, а губы широко раскрываются, когда он… стонет. Минхо никогда раньше не слышал звуков, которые теперь покидали его — он даже никогда не думал, что может издавать их. Это самая чуждая, оскверненная песня, которую он только слышал, ноты прерываются непристойными паузами, когда оргазм берет свое и пульсирует полосами бесконечного, мокрого тепла между их с Чаном животами. Чан продолжает безжалостно трахать его, тяжело дыша, нацеленный выманить из Минхо каждую каплю телесного удовольствия, какую только сможет. Минхо вцепляется в Чана, продолжая кончать, хотя они уже были физически близки настолько, настолько это возможно. Ему было все равно. Его стоны переходят в хныканье и всхлипы, когда он смаргивает влагу со своего взгляда, сознание едва ли возвращается к нему с угасанием самого интенсивного оргазма, который он когда-либо испытывал. — Чан, — отчаянно дышит он. Такое чувство, что эмоции чрезмерно возбудили его, все его кости и вены гудят электрическим током от чрезмерной чувствительности. — Чан, Чан, Чан. Чан оставляет небрежный поцелуй на его челюсти в ответ, мыча свое понимание. — Я люблю тебя. И затем то, что произошло с Минхо, происходит с Чаном — его бедра подрагивают на следующем толчке, он выругивается, клетка его тела запирается вокруг Минхо, когда его член изливается внутрь него, заполняя горячей разрядкой и великолепной серией стонов со вздохами. Минхо блаженно моргает от ощущений, крепко обнимая его и осыпая влажными поцелуями все, до чего может дотянуться его рот. — Я так влюблен в тебя. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Чан чуть не падает на него всем весом, когда прекращает кончать, вздохи такие резкие, что Минхо может почувствовать их собственной грудью. — Я тоже тебя люблю, Минхо, — сухо сглатывает он, поднимая руку и кладя ее на щеку Минхо, чтобы сомкнуть их губы вновь. — Я так сильно люблю тебя. Им обоим требуется время, чтобы просто прийти в себя, они снимают напряжение мягкими, ленивыми поцелуями. Минхо не уверен, сколько минут они потратили только на это, но оно и не важно. Никогда не было. Он обнимает самого красивого человека всех времен, в его кровати, с ним, все еще погруженным внутрь него до самого основания, и ни капли его разрядки не проливается наружу, все было идеально. — Я не могу поверить в это, — в конце концов хрипло говорит Минхо, проводя пальцами сквозь потные пряди Чана. — Ты разгадал меня. Чан одаривает его одной из его скромных, мягких улыбок. — Я разгадал тебя уже давно, малыш, — шепчет он, целуя край брови Минхо. — Все, что недавно произошло, просто помогло мне связать все воедино. Пристальный взгляд, ревность, страх, молчание. Все это время Чан читал Минхо, как открытую книгу. Уязвимость этого даже больше не пугает Минхо. Он принимает ее, потому что он принимает Чана. Джисон был все это время прав — Чан никогда бы не ранил его. Он всегда был в силах это сделать, но никогда не пытался, потому что он, по всей видимости, полюбил Минхо задолго до этого дня. Минхо мычит, быстро моргая от любопытства. — Как давно? Чан слегка смеется, уводя взгляд к их соприкасающимся грудям в кратком приступе застенчивости. — Когда я впервые приехал на кампус, я помню, как я ходил первую неделю, пытаясь запомнить свои маршруты, и увидел тебя. Ты был один, и я помню небольшой рисунок кота на грудном кармане твоей мятной рубашки. У тебя в руках был телефон, и ты смотрел вниз на него, нахмурившись, с такой концентрацией во взгляде… за что я немного благодарен, хах, потому что иначе ты точно бы увидел, как я не мог перестать смотреть на тебя. Даже когда я проходил мимо, я не мог не бросить взгляд через плечо еще несколько раз. Думаю, ты повторял танец на экране. — Потом, когда я увидел тебя в следующий раз, я спросил того, кто был со мной, кто ты. Я хотел узнать твое имя, твое направление, сколько тебе лет. Я хотел спросить тебя, но Минхо… — Чан покачивает головой от воспоминаний, тыкая язык в щеку. — Я не мог набраться смелости, чтобы подойти к тебе. Я был в ужасе от тебя. Не из-за слухов, а потому что ты был, я клянусь, ты был настолько невероятно прекрасным, что впервые за свою жизнь, я не мог найти уверенность в себе, чтобы подойти и познакомиться. Это было почти также, как и когда ты влюбляешься в знаменитость, понимаешь? Очень легко мечтать, но потом ты пытаешься представить вас в одной комнате, и тебя будто сковывает на месте. — Я научился жить с этим, сосредоточился на учебе, друзьях и всем таком, но это чувство определенно становилось сильнее каждый раз, когда я замечал тебя. У тебя всегда был такой… взгляд. Ты никогда не улыбался, но я видел, как ты иногда наблюдал за всеми и изучал их, что все, о чем я мог только думать, было «вау, хотел бы я знать, что происходит у него в голове». Ты был самой настоящей загадкой для меня, и когда я снова поспрашивал о тебе, стало очевидно, что ты был загадкой для всех. Я перестал спрашивать, когда понял, что в том дерьме, которое говорили люди, было мало правды, если она вообще была. Ничего, кроме грязных сплетен, которым они предпочитали верить, чем попробовать подумать самим. Тогда я и понял, что мы с тобой, похоже, ничем не отличались. Иногда, мы видели друг друга на вечеринках или на кампусе, и я заставлял себя собраться с силами, чтобы, может быть, попытаться поздороваться, но по тому, как ты на меня хмурился, было очевидно, что ты не хотел, чтобы к тебе подходили. Минхо морщится, сожалея. — Мне жаль, Чан. Чан просто качает головой и продолжает говорить, но Минхо заставляет его замолчать, прижимая мягкую подушечку пальца к его израненным губам, которые кривятся в усмешке. — Мои друзья думали, что я терпеть тебя не мог, — продолжает Минхо. — Долгое время я думал также. Но думаю… думаю, я все еще противился тому, что со мной произошло, когда я был помладше. Это разорвало меня на части, и единственный способ, который я знал, что поможет мне справиться, — не позволить этому случиться снова. Я притворялся, что все сплетни, которые ходили обо мне, не волновали меня, пока я не поверил в это, и потом появился ты, да? Совершенно непохожий на меня, и все на кампусе обожали тебя. Думаю, косвенно это вселило в меня убеждение, что меня невозможно полюбить или, что я не заслуживаю быть любимым из-за того, каким я был. Чан издает чуткий вздох и целует палец Минхо, прежде чем слегка игриво пробормотать в него. — Неправда. Ты красивый и замечательный, и я буду всегда благодарен за то, что ты решил поздороваться со мной на той тусовке. Минхо фыркает, начиная ласково поглаживать большим пальцем губы Чана. Они были такими мягкими. Чан податливо позволяет ему с нежной улыбкой на лице. — Не благодари меня, благодари Джисона. Если бы он за полчаса до этого не распускал о тебе похотливые поэмы, ничего этого никогда бы не произошло. Чан мычит, в его глазах мелькает озорство. — А ты верно подметил. На самом деле, он много сделал для того, чтобы мы были вместе. Минхо дует губы. — Например?.. — Я до смерти хотел пригласить тебя на свидание после второй вечеринки, но я знал, что тебе было комфортнее брать на себя инициативу в том, как у нас все складывалось, поэтому я позволил тебе. Как бы много я о тебе ни знал, когда мы, наконец, несколько раз пообщались, я все еще не был уверен, что ты чувствуешь ко мне в глубине души. Но ты начал оставлять мне фрукты за обедом с милой запиской, и я подумал — «Нет, он точно нужен мне в моей жизни. Я обязан поговорить с ним.» Поэтому я пригласил тебя сесть со мной в тот день, и ты сказал, что сплетни о наших отношениях волнуют тебя… А потом закрылся, когда я сказал, что они не волнуют меня, и тогда я понял, что что-то не так. — Я хотел узнать тебя получше и понять. Я знал, что не смогу дальше жить, если не попробую, особенно когда у меня появился шанс. Потом я познакомился с твоими друзьями, и случилась вечеринка Чанбина, и я знал после того, как обнял тебя и сказал, что не брошу, что это было именно тем, в чем ты нуждался — кто-то, кому бы ты смог довериться, кто-то, кто мог бы взять на себя контроль и просто позволить тебе дышать, быть рядом для тебя, и я хотел, чтобы это был я. Я должен был им быть. Мысль о том, чтобы это был кто-то другой… — И потом ты сказал, что влюбился в меня, перед тем как сесть в машину, и я внутренне корил себя каждый день после той ночи за то, что не сделал больше, но… что я мог сделать? Мы были пьяны. Я хотел, чтобы никто из нас не сожалел о том, что могло бы произойти, поэтому я остался с Джисоном и заставил его говорить о тебе, пока его рот не высох, — захихикал Чан. — Я сказал себе, что поговорю с тобой об этом за обедом, но ты ни разу не появился. Я всегда с трепетом ожидал увидеть, как ты придешь и сядешь за стол, пока не наступила пятница. Я был так близок к тому, чтобы начать умолять кого-нибудь дать твой номер, потому что мне просто нужно было услышать твой голос и узнать, что с тобой все в порядке, но я также хотел дать тебе пространство, в котором, по словам Джисона, ты иногда нуждался. Потом он позвонил мне тем утром, типа, «бро, угадай с кем я только что болтал по телефону?» и он просто выложил мне все о том, каким угрюмым ты был с тех пор, как мы впервые переспали, потому что ты влюбился в меня, потом он отправил мне номер твоей комнаты и пожелал удачи. — Джисон, — выплевывает его имя Минхо, сверкая взглядом. — Однажды, он пожалеет о том, что поделился со мной всеми своими секретами. Этот гремлин может не ждать пощады. — Не расстраивайся так, — ухмыляется Чан, водя носом по уху Минхо, прежде чем грязно прошептать в него. — Он причина того, что мы сейчас здесь. — Мы причина того, что мы сейчас здесь, — возражает Минхо, подчеркивая силу своего обожания Чана крепким поцелуем в щеку, преувеличивая звук чмоканья. Чан смеется над ним, обнимая его тело, словно перекаченная коала. — Но он был прав насчет моих чувств к тебе. На вечеринке Чанбина после того, как я показал тебе своих котов, я понял, что так сильно влюблен в тебя, что мне нужно было физически уйти из твоего пространства, прежде чем я успею сделать что-то импульсивное. Я долго ныл Джисону о том, что не могу встречаться с тобой, потому что ты заслуживаешь кого-то получше, а потом увидел тебя, смеющегося с Феликсом, заревновал и разозлился. Что-то смягчается во взгляде Чана. — Не может быть, — недоверчиво фыркает он. — Я начал говорить с Феликсом, потому что ревновал, что Джисон смешил тебя. Я спрашивал Феликса о том, было ли что-то между вами раньше, или упоминал ли ты, что тебе кто-то нравится, но мы оба были подвыпившие, так что разговор просто перекочевал на другие темы после этого. Минхо не мог сдержать внезапно смешка, глаза зажмурились от стыда за них обоих. — Твою мать, мы оба бездарные собственники. Понял. Чан присоединяется к нему, но то, как он сжимает тело Минхо, источает серьезность. — Это просто означает, что мы на одной волне еще в одном вопросе, верно? Просто хотим принадлежать друг другу. Улыбка Минхо сходит до чего-то чуткого, пока он смотрит на Чана. — Должен признать, я ничего так сильно не хотел, как принадлежать тебе. — Мхм? — мычит Чан, не в силах стереть глупую улыбку с лица даже между поцелуями. — Тогда ты мой. И я твой. — Мой, — подтверждает Минхо еще одним поцелуем. Затем еще одним, более глубоким. Небрежным. — Блять, я люблю тебя. — Я люблю тебя сильнее, — выдыхает ему в рот Чан, непристойно и мокро облизывая пухлую нижнюю губу Минхо. — Ты не станешь соревноваться со мной, — ворчит Минхо в расцветающую ухмылку Чана. — Тебе никогда не выиграть. Разве ты не должен был уже понять это? Я думал, у моего малыша хорошая память, но, похоже, что нет. Чан одаривает его дерзкой ухмылкой, вскидывая одну бровь, когда сильнее нависает прямо над Минхо. — Разве ты в том положении, чтобы угрожать, любовь моя? — спрашивает он, делая один медленный, сладкий толчок своим твердеющим членом во влагу входа Минхо. Дыхание Минхо прерывается, и Чан склоняет голову вниз, пока их лбы не соприкасаются, встречая вызов в глазах друг друга. — Потому что я с удовольствием буду трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как говорить. Минхо ухмыляется в ответ, взгляд становится томным, полный самодовольства. — Думаешь, сможешь продержаться дольше меня? — мурчит он. — Выходит ты все-таки не можешь узнать обо мне все от Джисона. Чан ни на секунду не поддается его издевке, решая заткнуть Минхо действиями, а не словами. И вот так они трахаются снова — впервые в качестве любовников, а не незнакомцев со сложной историей; они были слишком влюблены, чтобы продолжать беспокоиться о ней. Они могли наконец-то насладиться друг другом, никакие вопросы и сомнения не поедают никого из них, как это было неделями, месяцами, черт, да с тех пор, как они впервые увидели друг друга. И Минхо наконец-то смог понять и оценить то, насколько по-настоящему совместимы они были, что они подходили друг другу с интенсивностью, которая им казалась невозможной между двумя людьми. Чан втрахивает собственную сперму в Минхо, пока она не начинает сочиться из него, и заставляет парня под собой вновь стонать от накрывающего оргазма, рыча друг другу между глубокими поцелуями ничего, кроме мой, мой, мой. После этого Чан лежит головой на груди Минхо, лениво рисуя круги указательным пальцем по его телу, пока отвечает на многочисленные вопросы своего парня. Минхо расчесывает пальцами волосы Чана, намеренный узнать о нем так много, как тот знает о нем самом. Он смотрит на украшения в комнате, наконец-то достаточно насытившись, чтобы начать замечать детали в окружении, замечать что-то, кроме Чана, указывая на постеры, декор и спортивное снаряжение, разбросанное по разным углам, бесконечными, завороженными расспросами. Чан удовлетворяет его интерес, болтая о вещах, которые привез с собой из Австралии и которые были частью прошлого: постеры с его любимой группой, обрамленные фотографии родителей, брата и сестры (и даже одна с его щенком). Он даже пытается податься в подробности правил его любимой спортивной игры, смеясь в грудь Минхо, когда, подняв голову, он обнаруживает, что тот отстраненно кивает, ни единой мысли понимания в этих глазах. Минхо расспрашивает его о жизни в Сиднее, но их обоих прерывают, когда Чан начинает говорить о ресторанах, которые часто посещал, а его живот тут же начинает урчать. — Подзарядимся? — хмыкает Минхо. — Подзарядимся, — соглашается Чан. Чан вскакивает с кровати и бежит на кухню — голый. На самом деле голый, на нем нет даже носков. Минхо следует позади, накинув импровизированный плащ вокруг тела из одеяла Чана, тихо шагая на кухню и видя своего парня, расхаживающего вокруг столешницы полностью обнаженным и ничуть не смущенным. — Кому-то комфортно в собственной коже, — ухмыляется Минхо, немного очарованный тем, как Чан обыденно мычит согласие, пробираясь в поисках стакана. Он поворачивается к раковине, чтобы набрать воды, посылая Минхо скромную улыбку. — Это моя пижама, — отвечает он, наполняя стакан водой. Он делает столь необходимый глоток, прежде чем передать стакан Минхо, который с благодарностью его принимает. — Чанбин узнал об этом жестким путем. — Плохая формулировка, малыш, — фыркает Минхо в край стакана, чуть не подавившись на следующем глотке от забавы. — Только одно на уме, — игриво отчитывает его Чан несмотря на то, что сам был не в силах сдержать смех, потянув ручку холодильника, чтобы просмотреть запасы. Ему приходится слегка наклониться вперед, чтобы посмотреть на нижние полки, вынуждая свою задницу задраться вверх. Блять. Джисон не шутил — у Чана был реально большой зад. Он выглядел круглым, мягким и слегка бледнее, чем все остальное тело. Минхо был слишком искушен. Он делает всего пару шагов, поставив стакан с водой, звук поднимающейся для шлепка руки совершенно бесшумный, пока ладонь не встречается с правой половинкой задницы Чана. Когда шлепок заполняет воздух, Чан вздрагивает с тихим взвизгом, внезапно вновь выпрямленный и повернувшийся лицом к Минхо. Минхо совершенно все равно, он просто мнет его зад там, где его рука отказывалась отстраняться, несмотря на легкое покалывание в ладони. Он одаривает Чана кокетливой ухмылкой, увлажняя уголки губ. — Ты не единственный здесь, у кого пунктик на задницы, — проясняет он, непристойно сжимая и оттягивая округлую плоть, тем самым заставляя обнаженную фигуру Чана прижаться к Минхо. Следующие несколько минут Чан проводит с Минхо, внезапно согнувшимся над кухонной стойкой, его колени на жестком полу, а лицо погружено между ягодицами Минхо, он вылизывал всю свою разрядку, которую до этого втрахивал в своего парня, чтобы доказать, что ничто не может сравниться с тем, как сильно он обожал задницу Минхо, ладони хватают, оттягивают и помогают каждому мягкому движению, пока его ногти вонзаются в кожу. Чан останавливается, только когда Минхо говорит, что скоро кончит, он хватает закуски и тащит Минхо обратно в спальню, снова запирая их в тусклой и нагретой комнате, чтобы они могли продолжать трахаться, не вставая с кровати. Минхо — возбужденный, отчаянный и доведенный до грани, как будто и не было последних часов — моментально бросает одеяло, обернутое вокруг его тела, чтобы усадить себя на член Чана, который стал твердым от одного вылизывания, наконец-то седлая его еще раз. Движения его бедер достаточно стабильные, чтобы они могли целоваться, пока он покачивает ими, позволяя Чану почувствовать на вкус стоны в его рту, когда Минхо внезапно сжимается вокруг него, радостно мыча и чувствуя, как теплая разрядка начинает стекать вниз по прессу между ними. Когда Минхо припадает к нему, Чан приподнимает его так, чтобы он нависал над членом, и осторожно вбивается в него, пока не кончает сам, в воздухе ничего, кроме тяжелого дыхания и удовлетворенной ругани на выдохе от наслаждения. Затем вновь наступает антракт, наполненный обнаженными объятиями и интимными разговорами, они кормят друг друга закусками, которые принес Чан, чтобы восполнить энергию, прежде чем, несомненно, ринуться в четвертый раунд, затем пятый, затем шестой. Эта скромная рутина продолжается, даже когда они слышат звук открывающейся и закрывающейся входной двери, их ладони накрывают рты друг друга, чтобы приглушить смешки. Присутствие Чанбина довольно тихо за пределами комнаты Чана, лишь периодическое открытие ящиков и бегущей воды служит напоминанием, что Чан и Минхо были не одни. После этого они стараются быть тише, проводя больше времени, перешептываясь друг с другом в промежутках между сексом. Они потеряны друг в друге и в своих разговорах, изнуренные бесконечными темами и вопросами, желая понять друг о друге так много, как только возможно — и о личности, и о теле. Если они так продолжат, Минхо уверен, что они узнают к следующему выходному практически все. Минхо даже не замечает, как наступает ночь, пока Чан не выглядывает в окно через плечо. До них обоих доходит, что они просто трахались и болтали до самого заката, целый день, посвященный только друг другу. Это один из лучших дней в его жизни, думает Минхо. К сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается. — …Может, мне лучше уйти? — нерешительно спрашивает Минхо, будучи неуверенным, как Чан может относиться к тому, чтобы он отнял у него еще больше времени на выходных. Спонтанная ночевка может быть не лучшим решением, особенно, когда он так неподготовлен. Чан убирает мокрые пряди со лба Минхо. — Что? — бормочет он. — Нет, Минхо. Я хочу, чтобы ты остался здесь. Затем тело Минхо оккупируют руки и Чан снова берет его с игривым ворчанием, толкая на спину на центр кровати и глядя вниз на него, словно тот принадлежал этому месту. — Я не хочу, чтобы ты уходил, глупый. Если честно… мне не нравится даже мысль о том, чтобы разделяться. Минхо притягивает Чана сверху на себя, и тот едва успевает среагировать, чтобы поставить предплечья по обе стороны от головы Минхо, до того, как они врежутся друг в друга. — Лучше тебе так не говорить, — шепчет Минхо. — Теперь я никогда не вернусь в кампус, если это поможет мне удержать тебя здесь. Чан посылает ему нежную улыбку, наклоняясь вниз, чтобы оставить поцелуй на влажном виске Минхо. — Ты вернешься вместе со мной. Уверен, реакция людей — слишком заманчивое зрелище, чтобы ее пропустить. Минхо не может сдержать ухмылку на лице. — Согласен. Бедный Хенджин может потерять сознание. Чан мычит в саркастичном сочувствии, прежде чем осыпать лицо Минхо новыми поцелуями, выдыхая в его кожу следующие слова: — Они переживут. Мне не важно, кто о чем думает, я реально никогда не смогу оторвать от тебя руки. Минхо изображает оскорбленный вздох, который выходит немного хрипло, когда Чан начинает посасывать его шею. — Ли Минхо совратил главную милашку кампуса. Быстрее, кто-нибудь сообщите прессе. Чан смеется в его плечо, как только добирается до него. — Мхм. Какое же ужасное, ужасное, влияние ты оказываешь, — отвечает он, настолько же мрачно. — Как жаль, что я наслаждаюсь каждой его секундой. Минхо тихо смеется, хватая Чана за затылок и нежно оттягивая его за копну высветленного блонда, пока его парень вновь не равняется с ним взглядом. — Люблю тебя, — говорит Минхо. — Думаешь? — ухмыляется Чан, нахально, как никогда. Он смеется от моментального недовольного взгляда Минхо, компенсируя это, потирая их носы вместе, когда смех сходит на нет. — Я тоже тебя люблю, малыш. Минхо отчитывает его за шутку, прикусывая его нижнюю губу, но все веселье быстро исчезает, когда Чан отвечает взаимностью, и они оба вовлекаются в бой зубов, губ, и языков. Чан трахает Минхо медленнее, чем за весь день, проскальзывая между покорно раздвинутыми бедрами, он остается погруженным внутрь до основания, пока они лениво целуются и водят губами по шее и линии челюсти друг друга. Его толчки нежные и прерывистые, больше посвященные тому, чтобы просто жить в моменте со своим парнем, вместо того чтобы пытаться довести их обоих до края. Руки Минхо расслабились вокруг широких плеч Чана, бескостные на матрасе. Усталость заставляет его сознание парить и успокаиваться, расслабляться, словно ему делали самый чувственный массаж в мире. Минхо кончает после медленного постепенно нарастающего возбуждения, он кончал сегодня так много раз, что удовольствие, вибрирующее через его тело, не оставляет ничего, кроме одно мягкого, протяжного стона, слетающего с его губ. Чан улыбается ему в шею, оставляя дорожку поцелуев по засосам, которыми он его пометил, пока не доходит до разрядки сам и не изливается внутрь Минхо снова. Он такой полный. Его глаза закрыты. Он думает, что слишком изнеможден, чтобы двигаться, но его тело тут же доказывает обратное, автоматически раскрывая губы, чтобы подстроиться под губы Чана. — Такой идеальный для меня, Минхо, — шепчет он ему в рот. — И такой, такой красивый.

*

Как же жаль, что сон является основной человеческой потребностью. Если бы не было усталости и отдыха, Чан уверен, что ублажал Минхо до глубокой ночи на одной только чистой преданности, и ни на чем более. Теперь, когда его пригласили в свое сердце, ему нравилось осознавать, что он доставляет ему удовольствие, и он хотел, чтобы тот никогда больше не чувствовал себя одиноким — никакой боли, никакого смятения, никаких беспокойств. Ничего, кроме бесконечного благоговения этого прекрасного тела, и еще более прекрасной личности, потому что от этого, как верит Чан, даже его внутреннее «я» никогда не сможет устать. Он шипит, выходя из Минхо, не в силах отрицать то, как чувствительность после целого дня секса наконец-то догнала его. Снизу, мягкое дыхание дискомфорта слетает с покрасневших губ его парня. — Все в порядке, малыш? — моргает Чан, поднимая ладонь, чтобы провести большим пальцем по лицу Минхо. — Я сделал тебе больно? — М-м, — просто отрицает Минхо. — Твоя сперма вытекает из моей задницы. Чану приходится взять всю свою силу воли, чтобы не испустить уродливый смешок, который был бы слишком громкий для такого момента, будучи пораженным тем, как прямота Минхо, похоже, никогда не покидает его характер, в каком бы состоянии он ни был. Он целует место прямо между его бровями, чтобы сдержать подавленный смешок, сжимающий его горло, прежде чем полностью подняться с Минхо. — Я помою тебя, — говорит он, перебрасывая ноги с матраса. После столь долгого пребывания в горизонтальном положении ему требуется пару секунд, чтобы привыкнуть к ощущению соприкосновения ног с полом. — Скоро вернусь. Он не обращает внимания, который сейчас час, но, когда он выходит из спальни, в доме тишина, а дверь в комнату Чанбина закрыта. Он быстро моется, как только пробирается через темноту к ванной, отчасти, чтобы избежать лишних встреч, и отчасти потому, что… он правда не шутил, когда говорил, что ему не нравится быть вдалеке от Минхо. Возможно, это свежее чувство начала отношений, а возможно, он наконец-то смог принять то, как одержим он был другим парнем теперь, когда он знал, что чувства взаимны с той же силой. Он не может представить, что это чувство абсолютной любви когда-либо исчезнет, независимо от того, сколько времени они проведут вместе в будущем, которое, как он надеется, будет вечным. Большое заявление, Чан знает. Немного амбициозно, чтобы думать о нем в первый день их официальных отношений, но… Чан не замечает, что он держит полотенце под открытым краном так долго, что весь квадрат уже насквозь промок, он настолько погрузился в мысли о Минхо, что перестал воспринимать окружение. Он поворачивает ручку, и выжимает излишки воды, прежде чем вернуться в спальню, быстрее, чем это было необходимо. Видя Минхо в своей кровати, он чувствует себя так, словно наконец-то сделал глоток свежего воздуха. Он даже не отрывает взгляд от него, когда вслепую тянется к ручке двери, чтобы запереть ее, падая обратно на кровать так осторожно, как только мог, чтобы не пошатнуть прекрасную скульптуру, которая уютно устроилась у него на подушках и простынях. Он в той же самой позе, в которой и был, когда ушел Чан, выражение лица такое же мирное и сытое. — Я протру тебя, хорошо? — говорит Чан. Минхо просто мычит свое согласие. Чан начинает с его живота. Так много спермы высохло до липкости, стягивая поверхность кожи, словно она была покрыта прозрачным воском. Он старается быть нежным, но внимательным с его телом — несмотря на то, что Минхо чувствовал себя комфортно раздетым, Чан видел, как тот колебался перед тем, как снять одежду в самом начале. Он благодарен, что Минхо был готов поделиться с ним этим, потому что каждый его дюйм был бесконечно совершенным, и он хочет прикоснуться к каждому из них, чтобы доказать это. Дальше идут ноги. Они тяжелые от крепких мышц, но покорные, когда Чан двигает их в сторону, чтобы смыть непрерывный поток собственной спермы, лениво вытекающей из него. Завтра утром ему придется постирать простынь, но ничто и никогда не будет ощущаться, как последствие, после того, что он испытал сегодня с Минхо. — Ты можешь сходить завтра в душ, если хочешь, — между делом сказал Чан, пока его сознание плывет в теме уборки. Он знает, что его корзина с грязным бельем уже достигла размеров горы, поэтому он беспечно бросает полотенце через плечо, чтобы собрать всю грязную одежду в кучу, как только он заканчивает мыть Минхо. — Помойся со мной, — сонно требует Минхо, испуская милые напряженные звуки, когда Чан двигает его под мятым одеялом. — Конечно, — улыбается Чан, удобно располагаясь на подушке, прежде чем жестом показать Минхо, чтобы тот лег головой туда, где плечо Чана соединялось с грудью. Минхо сразу же сворачивается на нем, как ласковый котенок, забрасывая одну ногу на него и кладя руку на его живот под одеялом. — Но сейчас тебе надо отдохнуть, — говорит он в теплые волосы Минхо. Минхо приподнимает голову, чтобы посмотреть на Чана сквозь темноту, его уставшие глаза едва открыты. — Ты не будешь спать? Чан нежно смотрит на него, лениво водя ногтями по предплечью Минхо. — У меня… у меня бессонница. Беспокойное сознание. Мне требуется время, чтобы оно успокоилось, и я почувствовал усталость. Минхо шмыгает носом и позволяет весу своей головы упасть, сминая щеку о плечо Чана. — Тогда я не буду спать вместе с тобой, — раздраженно бормочет он, но его голос указывает на то, что он уже совсем скоро отключится. Чан хочет возразить ему, настоять, что он получает достаточно сна, но он так чертовски влюблен в Минхо, что у него не хватает духу сделать что-то, кроме бесконечного воркования внутри. Его дипломатичное решение? — Что ж, — шепчет Чан. — Тогда что насчет того, чтобы я просто говорил, а ты слушал? — М-м, — согласно мычит Минхо в кожу Чана. Дальше все выходит просто для Чана, который ведет односторонний разговор, тихо бормоча предложения, словно АСМР подкаст. Минхо наверняка уже понял, что Чан был болтуном, бесконечно рассказывающим обо всем и ни о чем, только дай возможность. Он немного касается темы своей бессонницы и того, как он обычно не спит более двадцати четырех часов, прежде чем почувствует себя сонливо. Минхо мычит с легким сочувствием, когда тот объясняет, что его часто преследуют кошмары, прежде чем он переходит в более легкую тему музыки, и как создание треков, когда он был младше, помогало ему скоротать время, когда стало очевидно, что лежать в кровати и ничего не делать было бесполезно. Это переросло в подробности об их с Чанбином знакомстве, их небольшой общей мечте создавать треки вместе, если возможность выдастся вновь. В какой-то момент Минхо перестает мычать в ответ, но Чан продолжает. Он говорит нефильтровано постоянным потоком пересказа воспоминаний, или даже просто высказывая свои мысли вслух. Все это время он не перестает водить пальцами вверх и вниз по статной фигуре Минхо. Он посреди напевания какой-то мелодии, когда Минхо издает звук на его коже в ответ. Чан поднимает голову, чтобы посмотреть на него, прерывая песню и купая комнату в теплой тишине. — Минхо? — выдыхает Чан. Минхо издает сонный звук в глубине горла, прежде чем бессознательно поправить голову на теле Чана, ритм его дыхания все такой же ровный и тяжелый, как у кого-то, кто спит. Даже тогда, он бормочет что-то еще, что походит на странно образованные слова, если хорошо прислушаться. Чану приходиться закусить понимающую улыбку. Минхо говорит во сне. Впервые за все это время, Чан молчит. Он совершенно очарован звучанием голоса Минхо несмотря на то, что его бормотание неразличимо, словно он подсознательно пытался говорить с ним в ответ. Он замолкает в случайные интервалы, иногда это ничего более сонного мычания или шуршания мягких волос, когда он утыкается носом в тело Чана. Теперь, когда Чан не говорил, он мог насладиться тем, насколько прекрасным был мирный звук его дыхания. Он смотрит на Минхо сверху вниз, как только может, не нарушая при этом тишины, глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы различить контур его лица, острого носа, едва заметного подъема и оседания его груди под простынями. Реальность поражает Чана: Минхо спал голым рядом с ним. Минхо, парень, которым он был очарован с самого приезда. Его лицо смягчилось выражением лица человека, который испытывал полный комфорт теплого, мягкого и прекрасно близкого тела. Чан не привык расслабляться до такой степени от одного лишь чьего-то присутствия. Он не осознает, что начинает засыпать под звук голоса Минхо, пока не становится слишком поздно, его глаза закрываются, а сознание затихает под колыбель существования его парня рядом с ним. Минхо заснул под голос Чана, а Чан — под голос Минхо.

*

Даже отсюда, Минхо видит, что Джисону совсем не весело. Он всегда испытывал отвращение к ответственности и управлению, поэтому попытка обрести эти черты за неделю — учитывая, что он младший в их группе — заслуживает уважения. Минхо не слышит, о чем он кричит и театрально размахивает руками, но он видит боль в апатичной улыбке, когда Хенджин лишь смеется в ответ. Затем Чанбин оставляет комментарий, который заставляет рассмеяться Феликса ему в руку, которую тот обнимал, и следом парирует Сынмин какой-то язвительной, сухой шуткой, и Чанбин внезапно подрывается с места с пластиковой ложкой в качестве оружия, а на его лбу от злости вздувается вена. Хенджин смеется так сильно, что достаточно лишь одного дуновения ветра, чтобы он упал со стула. Джисон откидывается на стуле назад так далеко, что начинает балансировать только на задних ножках, потирая основаниями ладоней глаза на тяжелом вздохе. Его телефонный звонок с Минхо, похоже, оказался чистой правдой — с тех пор как он устроил себе небольшой угрюмый отпуск в тотальной самоизоляции, их компания погрузилась в полный хаос теперь, когда его не было рядом. И это был всего лишь краткий пример того, как было бы и без Чана тоже. Минхо наслаждается видом своего напряженного лучшего друга с жалостливой улыбкой, прогуливаясь к столу, пока они продолжали разыгрывать свою маленькую ссору, в которую Джисон вовлек себя, глядя в потолок и молясь, чтобы хоть кто-нибудь пришел спасти его от этого адского кошмара. Что ж. Лучше бы ему не возражать, что на призыв ответил демонический пришелец. Из-за того, что Джисон откинут назад на своем стуле и смотрит на панели потолка, его встречает перевернутый вверх ногами вид Минхо, пока тот входит в его поле зрения со спины. Он одаривает его доброй улыбкой, в особенности потому, что он знает, что его внезапное, неожиданное появление естественным образом напугает рассеянного парня. — Ох, твою ж ма–! — вопит Джисон, заметив Минхо, ошарашенный настолько, что его стул вновь должным образом встречается всеми четырьмя ножками с полом. Он выглядит так, будто задыхается, на всякий случай держась за бешено колотящееся сердце сквозь рубашку, когда поворачивается на стуле и быстро дышит всем телом. Его небольшой испуг, похоже, привлек внимание всего стола, потому что Феликс первым начинает щебетать: — О, это же Минхо! В то время как Минхо уверен, что Хенджин и Сынмин начинают ворчать в собственных вариациях свою вялую заинтересованность (и он разберется с ними позже), его глаза не могут оторвать свой восторг от того, как все существо Джисона видимо сдувается в полном облегчении. Он единожды хлопает ладонями в безмолвной благодарности, его мольбы были услышаны, и он вновь полон энтузиазма, теперь, когда он может скинуть свое бремя на Минхо. — Я думал, ты никогда не вернешься, — говорит Джисон, отодвигая стул рядом с собой в ясном приглашении. Минхо просто склоняет голову в ухмылке, ожидая, когда тот наконец заметит. Джисон продолжает, пока его взгляд возвращается обратно к нему. — Я правда страдал здесь, чувак! Мне, возможно, придется сходить к врачу. Меня уже тошнит от этого сраного скиншипа и какого хера на тебе надето. Минхо смотрит вниз на оверсайз-толстовку. Ее рукава настолько длинные, что он даже не видит собственных пальцев. — Одежда, — заявляет он, глядя на Джисона со вскинутой бровью. — Да ну нахер, — фыркает Джисон. — Но это твоя одежда? Минхо не может проглотить собственную ухмылку. — Теперь да. Джисон поворачивается на месте, чтобы полностью осмотреть, нахмурившись так, что его брови сошлись в центре. — Подожди, — моргает он. — Даже твои волосы сильнее растрепаны, чем обычно. Чувак. Что? Не может быть. Я так сильно накурился? О нет. Может быть, из-за Хенджина я реально сошел с ума и теперь мне снится какой-то дичайший сон. — О, и кто теперь тут драматичный? — усмехается Хенджин. — Не я! — говорит Джисон, обратно поворачиваясь к столу и активно размахивая рукой вверх и вниз в направлении бездействующей фигуры Минхо, его мягким каштановым прядям, сиянии во взгляде и нехарактерном гардеробе. — Он не носит черное летом! Ничто в этом мире не может заставить его сделать это! Внезапный личный кризис Джисона, отнявший его фокус, оставляет его в неведении о том, как все сидящие за столом безмолвно переводят взгляд на нового человека, появившегося в их обзоре. Он выходит из транса, только когда слышит, как рядом с ним ставят пластиковый поднос, после чего следует мягкий акцент, который может принадлежать лишь одному человеку. — Виновен, — говорит Чан, садясь на стул, который Джисон отодвинул для Минхо. — Я хотел поделиться ею с ним, но честно? Он просто смотрится в ней лучше меня. Хенджин издает смешок от пораженного вида Джисона, раскрывшего рот. Шок, похоже, только растет, пока он смотрит, как Чан протягивает свою руку к Минхо, который с легкостью принимает ее, позволяя блондину притянуть себя на коленки за одну из лапок в свитере. Минхо мычит, усаживаясь на колени Чана и закидывая одну руку вокруг его шеи, Джисон выглядит так, словно у него сработал выключатель самоуничтожения. Сынмин саркастично фыркает на своем следующем укусе яблока. — Херово тебе, Сон, — хрустит он и жует. — Похоже, только мы с тобой теперь одиночки. Помощи не жди. Джисон наконец-то вспоминает, что нужно закрыть рот, но только для того, чтобы снова начать говорить мертвым тоном, хотя его взгляд замер и грозится вот-вот переполниться чистым ужасом. — Не могу поверить. — Не можешь? — мурлычет Минхо, его щека зарывается в висок Чана, как только его парень оборачивает руку свободным кольцом вокруг торса. — Ты тот, кто написал ему мой адрес, придурок. — Ага! Можешь не благодарить! — хохочет Джисон, снова страдающе глядя в потолок. — Вот что я получаю, когда ставлю кого-то выше себя. Агх. — Я был прав! — сияет Феликс, наклоняясь через Чанбина, чтобы тыкнуть пальцем в мягкую щеку Хенджина. — А мы говорили, что они сойдутся! Хенджин ухмыляется, прикусывая палец Феликса. — Теперь нужно, чтобы они отправились в свой настоящий медовый месяц, и тогда пророчество сбудется. — Медовый месяц? — выглядывает Чан из-за спины Минхо, нежно сжимая его торс. Его голос испускает теплый воздух изумления прямо в оголенную часть шею Минхо, которую толстовка не могла скрыть. — Не знал, что мы так скоро прыгнем в замужество, малыш. Ты не говорил мне. — Мы… мы не прыгнем, — с трудом отвечает Минхо несмотря на то, что это, очевидно, была шутка. Его щеки начинает покалывать, а уши загораются красным под волосами. Несмотря на то, что прошла лишь неделя с тех пор, как он виделся с кем-то, кроме Чана, но все так изменилось. Он почти забывает, где находится, под влиянием внезапного желания зарыться лицом в шею Чана. — Это просто шутка, — прочищает он горло, пытаясь восстановить свою роль невозмутимости в их круге. — Уверен? — внезапно вклинивается Чанбин. — Вы можете съехаться, чтобы Минхо не приходилось тайно жить в твоей постели, Чан. Я склонен к тому, чтобы начать брать с него плату за жилье. Хенджин и Феликс одновременно бьют Чанбина, заставляя его вскрикнуть. — Ты знал о Минхо и Чане и не сказал нам?! — Я узнал не сразу! — лает Чанбин. — Их не было слышно в его комнате, но душ… — его пробирает дрожь. — буквально через стенку от моей спальни. Чан испускает несколько виноватых смешков в плечо Минхо, в то время как тот вызывающе пялится на сидящих за столом, несмотря на расцветающую красноту на щеках. — Мы не станем обсуждать брак, только чтобы вы спорили о том, кто будет лучшим шафером на моей стороне. — Согласен, потому что, очевидно, это я, — хмыкает Джисон, складывая руки на груди. — Ну не знаю, — размышляет Минхо, обыденно поглаживая кругами бицепс Чана, пока вслух раздумывает о своем лучшем друге. — Хочу ли я, чтобы моим шафером был махинатор, который действует за моей спиной? — Я помог тебе, вообще-то! Ты должен быть благодарен! — воет Джисон, брови подлетают вверх в очевидной мольбе быть понятым. — Кроме того, это значит, что я умный! Черт, бро, да я мог бы спланировать вашу свадьбу. Я уже знаю, кто чем бы занимался, — он поднимает вилку и начинает указывать ею на всех подряд, раздавая роли, словно он режиссировал сценку. — Хенджин был бы свадебным фотографом, очевидно. Чанбин, вероятно, был бы шафером Чана, но также мог бы быть и диджеем. Сынмин будет… не знаю, выгонять всех, кто будет слишком буйным? У него наверняка будет самая смешная речь, так что еще большей славы ему не нужно. Феликс разберется с тортом, а насчет еды… ну, — Джисон поворачивается к Минхо с уклончивой улыбкой и пожимает одним плечом. — Мы не сможем никого нанять, кто готовил бы лучше тебя, поэтому это на тебе. Чан двигается под Минхо, чтобы посмотреть на своего парня с широко раскрытыми в невинном интересе глазами. — Ты готовишь? Минхо все еще покачивает головой, усмехаясь скромному плану Джисона. — Ага, я раньше работал на полставки в барбекюшной и довольно легко освоил гриль. С тех пор заинтересовался. — Он не просто интересуется, — серьезно говорит Джисон, тон голоса падает, словно он вспоминал старинную легенду. — Он поразительно готовит. Лучше, чем любое кафе в округе. Он обслуживал пьяных клиентов в барбекюшной, потому что они давали больше чаевых. — Они думали, что едят изысканные блюда, — рассказывает Хенджин, запрокидывая голову назад с громким смехом и хлопая в ладоши от воспоминания. Шутки начинают просачиваться со всех углов стола, естественным образом перетекая в другую тему, Минхо даже не нужно было вмешиваться, и вот так, он вновь влился в группу не более чем за минуту или две разговора. Единственным отличием был Чан рядом с ним. Наконец-то прошли все блуждающие взгляды и маленькие тайные переглядывания, которые были наполнены задумчивостью, беспокойством и неясностью. Чан обнимает его сильнее, кладя подбородок на плечо Минхо так, чтобы он тихо мог сказать ему на ухо: — Ты никогда не говорил мне, что готовишь, малыш, — мычит он, поднимая руку, чтобы притянуть щеку Минхо к своим губам и оставить на ней скромный поцелуй, который создает ощущение, будто они находились в своем собственном маленьком пузыре даже здесь. — Теперь я обязан выйти за тебя. Минхо кашляет, смеясь, в развевающуюся ткань своей лапки из свитера, притворяясь, что прочищает горло, чтобы скрыть из вида покрасневшее лицо. Чан понимает намек с воркованием, притягивая лицо Минхо к шее, чтобы тот мог спрятать свои тихие счастливые звуки и ерзанье, пока Чан разговаривал с остальными за столом с широкой улыбкой на лице.

*

Расставание с Чаном из-за занятий было адом, но он был настолько потерян в розовых мыслях о нем, что они затмевали окружение Минхо, он просто был не в силах заметить косые взгляды или комментарии в его сторону, пока он мечтательно порхал между лекциями. Чан поцеловал его в висок, прежде чем они разделились, обещая найти его, когда они оба будут свободны. Он знал, что был влюблен. Он был так влюблен, что это выкурило травму в нем — годы злобы и негодования, которые заняли трон в его сердце только для того, чтобы быть полностью узурпированными добрым парнем с жемчужной улыбкой и гнездом высветленных волнистых кудряшек на голове, который пах морем, сколько бы он ни мылся, и просил всю твою недоеденную еду с застенчивыми полумесяцами в глазах. Минхо не излечился, но Чан исцелял нечто внутри него каждую секунду каждого часа, который он проводил в его объятиях, рядом с ним, и он хотел провести остаток времени, греясь в лучах этого солнца, пока само его сердце не сможет не светиться. Вот оно. Минхо борется с желанием заплакать от осознания, когда выходит со своей последней лекции перед перерывом, понимая, что то, что было между ними не просто воодушевление двух людей, только вступивших в отношения. Где-то глубоко внутри он чувствует, что знает Чана вечность. Он сколько угодно мог отрицать это, когда впервые увидел его, вышагивающим по кампусу, где каждый студент восхвалял землю, по которой он шел, но эта ясная связь уже была между ними. Словно он увидел что-то в себе, когда посмотрел на Чана, почувствовал целостность. Он даже не мог винить в этом кайф физической близости. Он ни с кем не чувствовал себя так раньше, словно… словно он мог посмотреть на него и увидеть недели, месяцы, годы, проведенные рядом еще до того, как они наступили. Он видел в Чане цель, причину вставать по утрам, то, ради чего стоит ждать и ради чего стоит работать. Темные уголки его сознания, говорящие ему, что он потеряет его или что их связь в конечном счете оборвется, как и все остальное, стали такими ничтожными. Такой связи, как у них, не было, и, хотя они официально были вместе всего ничего, Минхо убежден, что подобной связи больше никогда не будет. Он встречает Чана на дорожке снаружи, и вот еще одна сцена из фильма, когда их взгляды пересекаются в замедленном действии, а улыбки еще медленнее расцветают на их губах. А затем они оба бегут. — Привет! — выдыхает в него Минхо со смехом, как только они сталкиваются, потому что Чан, похоже, не может удержаться и не поднять его, кружась вокруг себя под океаном безоблачного неба и сияющего солнца. — Минхо, — Чан с легкостью ставит его обратно, ладони падают на талию парня. — Мы вообще сможем привыкнуть к этому? — Может быть, — отвечает Минхо, поднимая игривые пальцы, чтобы расчесать и взъерошить лохматые волосы. Хотя здесь и сейчас, он уверен, что мог бы миллионы раз наблюдать за тем, как ямочки на щеках Чана проявляются при веселом мычании, и никогда не уставать от этого. — Но я не стану извиняться за то, что продолжаю пытаться сопротивляться тебе. Чан кивает с добрым выдохом: — Меньшего я и не ожидал, любовь моя. После приветствия, они прошлись, держась за руки, до ближайшей свободной скамейки в тени дерева. Они обсудили проекты друг друга и лекции, которые посетили, пока были порознь, уже начиная планировать, чем займутся вместе на выходных. Посиделки на скамейке переросли в Минхо, лежащего головой на коленях Чана, смотрящего вверх на него, пока Чан убирал шелковистые, каштановые пряди с его глаз и лба. Кожа Минхо была теплой от толстовки Чана, но жар, который он испытывал внутри выходил далеко за рамки оправдания погодой или одеждой. — Чан?.. — тихо говорит Минхо. Чан смотрит вниз на него с вопросительно вскинутыми бровями. — Хм-м? Минхо немного застенчиво играется с пальцами на коленях, перебирая большие пальцы в бесконечной борьбе. — Ты тогда говорил серьезно? Чан склоняет голову в любопытстве, словно щеночек. — Когда? — За обедом. То, что ты сказал о… о…. — Минхо замолкает, туго сглотнув, внезапно заинтересованный листком, который оторвался от ветки наверху и начал трепыхаться на ветру. Он чувствует, как жар приливает к его лицу, когда Чан испускает тихий звук внезапного осознания. — О браке? — улыбается он в периферии. Минхо не отвечает, только бросает короткий взгляд уголком глаз, но большего ответа ему и не нужно. — Я не шутил, — выдыхает он, слишком повседневно для дрожи в коленках Минхо. — Но до этого слишком далеко, чтобы думать об этом сейчас, да? До этого еще столько всего нужно сделать. Чан поднимает голову, чтобы взглянуть с предвкушением в глазах на окружающий их мир, и Минхо не может не возродить свой интерес к искрам в его взгляде, или к тому, как его парень глубоко вдыхает, как он всегда делает перед тем, как продолжить говорить. — Нам нужно закончить университет, а это займет время, — размышляет Чан, продолжая бесцельно проводить пальцами сквозь волосы Минхо. — Потом работа и все такое. Я бы просто хотел проводить каждый день с тобой, и я однозначно хочу взять тебя с собой в Австралию, когда соберусь поехать в следующий раз. Взгляд Минхо заметно смягчается. — Чем бы ты хотел заняться там, Чан-и? Чан был как коробка с фейерверками, которую только что зажгли. На его лице появляется яркая улыбка, и теперь он смотрит вдаль, словно видит сцены собственными глазами, словно они уже были там. Его руки оставили волосы Минхо и начали радостно жестикулировать, пресс-секретарь самого энтузиазма. — Ты бы познакомился с моей семьей! Моя мама с радостью приготовила бы что-нибудь с тобой, если ты захочешь. Не уверен, будет ли от меня какая-то помощь, но я бы попытался. А потом, потом! Я обязательно отвел бы тебя в те рестораны, о которых я говорил. М-м, ха-ха, не знаю, понравятся ли они тебе также сильно, но с ностальгией все становится вкуснее, да? О! — щелкает пальцами Чан, брови подлетают от возникшей идеи. — Ты наверняка уже догадался, но я пляжный парень. Мне нужно видеть море, — смеется он. — Мы можем пойти на пляж Тамарама! Он потрясающий. Волны такие большие. И я научу тебя серфингу! Он говорил так быстро и так восторженно, но Минхо понимал каждое слово. Чан был заразителен самым идеальным и поэтичным образом, способный вызвать искреннюю улыбку даже у того, кто, по слухам, вообще никогда не улыбался. Его слова были приключением, в которое Минхо хотел отправиться, будучи рядом с ним, не наполненными ничем плохим, кроме внезапной печали, что они все еще не отправились в путь. Он никогда не выезжал заграницу, но он уже мог представить пляжи за своими веками и тепло объятий родителей Чана — они были несомненно такими же нежными и добрыми, как и он. Минхо не знает, сколько времени проходит, пока он пропадает в мыслях о нем и его чистой радости. Он не уверен, когда его сознание проскальзывает в состояние покоя, которое, как он думал, достижимо только во сне или медитации. Но он знает, когда оно прекращается. Щелк-щелк! Щелк-щелк! Щелк-щелк! Щелк-щелк! Это что… чертов затвор камеры? Слух Минхо моментально фокусируются на нем, как только он понимает, что она была направлена на них. Вскоре после этого следует поворот его головы, покоящейся на коленях Чана, его острый взгляд сразу же находит стройную фигуру. Лицо человека сокрыто позади дорогостоящей камеры. Чан тоже заметил папарацци, судя по тому, как он замолк. Но когда Минхо возвращает взгляд на него, тот не выглядит встревоженным. — Привет, Хенджин! — сияет он. Взгляд Минхо смягчается в замешательстве, когда он возвращается на фигуру, внезапно беря во внимание блестящие черные волосы, собранные в полухвостик. Он встает в полный рост с корточек в паре метров от их скамейки, убирая объектив от лица, чтобы рассмотреть фотографии, отвлеченно бормоча: — Привет. — Эм, — начинает Минхо. — Не хочешь объяснить, почему ты слоняешься здесь и фотографируешь ни о чем не подозревающих жертв? — он мог бы выразиться грубее и жестче, но пальцы Чана вновь играют с его волосами и… и, боже, как же это приятно. Хенджин фыркает в камеру, кликая фотографии, которые он снял, чтобы оценить свою работу. — Это для моего фотоклуба, — объясняет он, взгляд сосредоточенно бегает по деталям каждого снимка. — Тема этой недели — откровение, и что-то было в том, как… смотрите, смотрите! — восторженно выдыхает он, подбегая к ним, как только, по всей видимости, находит тот самый момент, который он хотел запечатлеть. Вместо того, чтобы вежливо попросить Минхо сесть или просто склониться рядом с парой и поделиться фотографией, Хенджин усаживается прямо на колени Минхо и наваливается на него всем весом. — Твою мать, живот, — вздыхает Минхо под звонкий смех Чана. — Чш, — шепчет Хенджин, словно собирается показать что-то сокровенное, что заслуживает их полного внимания. — Смотрите. Он наклоняет экран и себя так, что угол позволяет им обоим посмотреть, и Минхо на секунду замирает от кадра. Хенджин смог запечатлеть тот самый момент, когда Минхо был поглощен Чаном всего минуту назад. Чан украл все шоу — он занял большую часть фото размахивающими руками и улыбкой ярче солнца, такой жизнерадостный, даже когда он не знал, что его снимают. Его глаза были направлены в небо, в них плескалась одна лишь любовь к их общему будущему, запечатленный ровно тогда, когда он рассказывал обо всех животных, которых он хотел бы показать Минхо в парке дикой природы рядом с его домом. И Минхо… в глазах Минхо тоже была любовь, но он смотрел не на небо. Он выглядел невозмутимым, но в то же время очарованным, взгляд на фотографии были так пристально прикован к Чану, что можно было поверить, что он никогда не оторвет его и в реальной жизни. Его руки, лежали на коленях, больше не беспокойные и не ерзающие, и даже его острый профиль не мог скрыть, сколько нежной преданности было написано на его лице. Пока Чан и Минхо рассматривали фото, Хенджин заговорил с каплей гордости в тоне: — В особенности я люблю фотографировать людей, но откровенные снимки — мои любимые из-за подобного. Они такие искренние, понимаете? Люди чувствуют себя максимально расслабленно, и это — самый расслабленный вид у Минхо, который я когда-либо видел. — Может, я вспомню это чувство, если ты не будешь пытаться сломать мои ребра, — отвечает Минхо, его голос звучит совершенно нормально. Хенджин намеренно давит на него сильнее, чтобы протянуть камеру ближе к Чану, не обращая внимание на его злостный хрип. — Ты же понимаешь, о чем я, да? — он позволяет Чану взять камеру в руки, чтобы тот мог рассмотреть фото поближе. — Запечатлевать людей в мимолетные секунды, делать из них вечное напоминание о жизни, чувствах и так далее, бла-бла-бла. Чан улыбается, глядя вниз на фото. — Это и правда прекрасная фотография, Хенджин. У тебя огромный талант. — Не вставай на его сторону! — ворчит Минхо из-под подмышки Хенджина, обоняние переполнено токсичностью его дорогого дезодоранта. — И Минхо здесь выглядит великолепно. Можно копию, если ты решишь использовать ее? — Конечно! — расцветает Хенджин. — И я однозначно возьму это фото для клуба. Это не только один из моих лучших кадров, но он еще раздражает Минхо, так что я получу бонус. — Чудно, — говорит Чан. — Я требую развод, — стонет Минхо. Хенджин наконец-то решает слезть с торса Минхо и одарить его полным воздуха животом, мир наполняется хором тихих веселых звуков, исходящих от Чана, когда он снимает все напряжение с угрюмого лица своего парня. Минхо сказал бы любому, что он все еще недоволен, но по тому, как он закрывает глаза и принимает все благоговейные прикосновения, ясно, что он совершенно не способен сопротивляться Чану. Он успокаивается в молчаливом принятии, как один из тех непослушных котов, требующих ласки, которую их партнер слишком счастлив подарить. — Мерзко, но удивительно, — слышит Минхо, как с очевидной ухмылкой говорит Хенджин. — Никогда не видел, чтобы кто-то мог так его успокоить. — Я все еще слышу тебя, — дуется Минхо. — И таких кадров я также раньше никогда не делал… — продолжает Хенджин, не обращая внимание на него. — Думаю это потому, что я никогда не чувствовал себя достаточно комфортно с другими, чтобы делать более интимные фото без их ведома, но эти реально нечто. Кажется, я понимаю, почему романтика — постоянная тема в моем клубе. — Как ты назовешь фотографию? — интересуется Чан этим своим игривым голосом. — Хм-м, — хмурится на экран Хенджин, задумчивый стук его ботинка по дорожке едва уловим. — Думаю, название должно быть простым, но резким. Таким же притягательным, как и само фото, но, чтобы оно также передавало суть вас двоих, чувствуете? Типа, как людей. Даже немного забавно, потому что за обедом в тот день, когда вы двое впервые переспали, я связал тебя и Минхо с аналогией солнца и луны, потому что вы оба были такими… разными, но при этом нуждались друг в друге. — Только не это снова, — раздраженно стонет Минхо, переворачиваясь на бок так, что его лицо зарывается в живот Чана. — Даже на этом фото... аналогия все еще здесь? — анализирует Хенджин с ноткой юмора в голосе. — Ты весь из себя счастливый и такой… «вау!», тогда как Минхо выглядит таким расслабленным и спокойным. Учитывая, насколько вы двое разные несмотря на то, что сошлись вместе, я уверен, что где-то там я смогу найти название. — Думаю, да, — мычит Чан. Он был так терпелив на протяжении всего страстного объяснения Хенджина, дожидаясь самого конца, прежде чем начать излагать собственные мысли. — И я согласен с аналогией солнца и луны. Довольно точно. Минхо болезненно стонет, но звук выходит приглушенным и жалким, будучи заточенным в ткань футболки Чана. Он чувствует лицом, как его живот трясется от смеха. — Видишь! — ликует Хенджин со всей злобой человека, который месяцами хотел доказать свою правоту. — Минхо она не понравилась! — Очень жаль, — бормочет Чан. — Он моя вторая половинка. Минхо горит, и видимо никто не хочет обращать на это внимание. После еще нескольких щелчков и звуковых сигналов камеры Хенджина Минхо слышит, как что-то закрывается и шаги начинают затихать вдали, за чем следует отдаленный воздушный поцелуй и прощальный крик, на который Чан отвечает с удвоенным энтузиазмом. И затем снова остаются только они. Только они. Моя вторая половинка. Минхо наконец-то чувствует себя достаточно безопасно, чтобы перекатиться обратно на спину, лицом вверх к Чану, который уже смотрел на него вниз с нежным счастьем в каждой черте лица, которые Минхо изучал бесчисленными днями, неделями, месяцами. Даже сейчас ему кажется, что он все еще не знает их все, всего его. Чан проводит стороной указательного пальца по острым скулам Минхо, словно они были самыми мягкими в мире. — Собираешься отчитать меня за то, что сказал ему это? — усмехается он. — Потому что, обещаю тебе, моя свадебная клятва будет намного сентиментальнее. Минхо по-доброму закатывает глаза. — Я перейду этот мост, как только доберусь до него. Прямо сейчас, я просто счастлив. — Только сейчас? — Всегда, когда ты здесь. Чан проскальзывает рукой под затылок Минхо, чтобы слегка приподнять его голову, склоняясь и позволяя своим губам упасть на лоб Минхо, затем на нос, затем на губы. Он вдыхает его на секунду дольше на этом последнем поцелуе, прежде чем начать отстраняться. Одна из ладоней Минхо подлетает, чтобы осесть на затылке Чана, переплетая пальцы с мешаниной обесцвеченных волн и спутанных прядей, чтобы просто удержать его на месте. — Нет, — шепчет ему в губы Минхо, он вновь спокоен. — Не уходи пока. Останься. Минхо чувствует ухмылку против своих губ, прежде чем к нему прижимается еще одно теплое прикосновение, затем два, затем три. Хватка в волосах Чана превращается в невесомую ласку, полную любви, которую невозможно описать словами, его тело горит в один из тех немногих моментов, которые заставляют его понять Хенджина всем сердцем — моменты, которые вы хотите запечатлеть навечно. В конце концов, Чан отстраняется ровно настолько, чтобы заговорить, вздыхая с блаженством, которое, он знал, было всецело необходимо. — Разве я тебе уже не говорил это, Минхо? — улыбается Чан той самой улыбкой с их первой ночи, никакая фотография не сравнится с этой красотой. — Я никогда тебя не оставлю.