Часть 1
26 сентября 2022 г., 02:18
В своем городе Пауль выглядел скорее как бедный турист, потративший последние гроши на поездку за границу, но в конце концов оказавшийся все в том же родном, знакомом городе. Старые уставные берцы, отцовские брюки, большой рюкзак за плечами и горящие глаза, не желающие верить в разочарование. ГДР отличалась от Москвы количеством говоривших на немецком людей и, пожалуй, на этом всё. Летом квас на улице в бочках, советского типа кафешки-столовые, красные плакаты на первомай, портреты вождей, заводские районы, очереди, пустые полки. И счастье, простое и детское — раньше, а потом — остаточное, ностальгическое. Каждая улица Берлина по эту сторону стены была знакома ему, излазана от дома к дому. Но, тем не менее, выходя в город, он каждый раз смотрел на него словно впервые.
Рихард тоже выглядел туристом, но по-другому. Этот понимал, что потратил последние гроши вникуда. Потертые кеды-конверсы, тоже изрядно поношенные, как будто были переброшены для него через Берлинскую стену. Либо сняты после потасовки с проигравшего парня где-то за пределами страны. Ими он топтал и Берлинские улицы, и «заграницу». Тоже знал каждый проулок родного города, и замыленный глаз остервенело смотрел вокруг каждый раз, оказываясь в привычных местах. Взгляд блуждал от уличного камня к крышам, к лицам прохожих, к голубым арийским глазам, так и стремясь выцепить из них что-то. Хоть что-то. Однако каждый раз напарывался на то, с чем уже был знаком.
Солнце слепило глаза. Жесткие смоляные волосы торчали в разные стороны, под черными ресницами остались еще привычные ссадины, накрашенные ногти притягивали к себе взгляд ничуть не меньше, чем бешеные движения. Играя на гитаре в центре города у Стены, Рихард цеплял к себе внимание, но делал это во имя протеста. Плевал в лица прохожих. Разрывая колонки, музыка долбила по ушам. Проходящие мимо горожане молчали, но Рихард знал наверняка, как это бесит их и что они будут говорить о нем, когда вечером разойдутся по домам. Знал, как они будут выражаться о сумасшедшем парне, посмевшем нарушить их привычное существование. Посмевшем ворваться в их жизнь парне на улице, который буквально плюнул им в лицо своими действиями. Ненависть была ему неприятна, но привычна. Но в таких ситуациях он был ей даже благодарен.
Остановившиеся возле носа музыканта берцы внезапно привлекли внимание. Старые потертые мыски смотрели прямо на него. Прежде чем поднять глаза, Рихард успел в красках представить, как этот мысок окрашивается его кровью, как жесткая кожа больно и глухо бухает об его ребра, представил, как увернется от летящего кулака и сам всадит костяшки прямо в злобное лицо напротив. Улыбка сама завладела его губами, Рихард уже наслаждался проделанной работой. Но внезапно во взгляде напротив не нашлось привычного осуждения, там был только интерес.
— Где научился так играть? — беззаботно спросил еще тогда незнакомец и выгнул бровь.
— Твоя мамаша ночью дает уроки, — сказал Рихард на пробу, без дежурной злобы в голосе.
А Пауль просто рассмеялся. И Рихард не смог не улыбнуться в ответ.
Бритая явно дома голова тряслась от хохота, рюкзак на плечах вздрагивал вслед за телом. Рихард, пораженный, стоял с глупой улыбкой на лице. Давно он не видел такой простоты и легкости. Люди вокруг были скупы на любые эмоции, зажаты тисками общественного порядка. Рихард кнутом — без особой надежды, но с особым остервенением — заставлял их почувствовать хоть что-то. А Пауль выбрал пряник и, кажется, был более близок к результату.
— Ругаешься как первоклашка, — с улыбкой поддел незнакомец.
Его затухающий смех оставлял послевкусие. Наслаждаясь им, Рихард не нашелся с ответом сразу. Он продолжал тупо смотреть на парня, потому что увидел в нем что-то.
— Но думаю, твою игру слышал не только весь ост-Берлин, но и вся ГДР и ФРГ.
— На это и был расчет.
— Разбудить Германию? — полушутливо парировал Пауль.
Эта фраза задела Рихарда сильнее, чем только что отзвучавший смех. Показалась слишком уж знакомой и близкой. После этого отвернуться и уйти от собеседника уже не получилось.
***
Рихард пропал на неделю после вечера их знакомства. Пауль продолжал гулять по родному городу снова как впервые. Грязные берцы топтали осеннюю мокрую брусчатку мостовой, сворачивали в знакомые переулки, шлепали по лужам на окраине, но каждый вечер приходили в одно и то же место. Взгляд спотыкался о прохожих на пустой площади, цеплялся за серые лица на фоне красной кирпичной кладки Стены. Колючая проволока сверху напоминала спутанные гитарные струны, цвет кладки — накрашенные ногти знакомого, состояние охраняемой достопримечательности — его видавшую виды гитару. Пауль привычно разглядывал знакомые вещи так, словно читал книгу — каждый вечер брал одну и ту же обложку, но видел другой текст. Немного в стороне от площади малолетние парнишки дырявили Стену ржавыми гвоздями, чтобы заглянуть в чужую страну, совершить свое путешествие. Рихард же наверное путешествовал по-настоящему. Тогда вечером он хвастался, что часто уезжает из Берлина, истаптывая старые конверсы до дыр на пятках в ближайших городах, а иногда и странах. Уважаемые герры и фрауы наслаждались тишиной шумного города, проносясь мимо пустующего места. Рихард говорил, что играл тут на протяжении месяца каждый день в одно и то же время. И ни разу никто не остановился, чтобы высказать ему претензии, вежливо попросить прекратить или хотя бы грубо без слов въебать нарушителю спокойствия. Люди якобы просто шли мимо, даже не морщась от громких звуков дисторшена и от его энергичных извиваний под музыку, слабо похожих на танец. Но оказавшись дома — о, Рихард был в этом убежден — они наверняка выплескивали всю накопившуюся ярость. Знать бы только как он себе это представлял. Пауль без стеснения засмеялся, вообразив как милая прохожая старушка, закрывая за собой двери квартиры, начинала что есть мочи материться в пустоту коридора. А вот та скромная фройляйн, оказавшись в своем маленьком уютном доме, заваливала на кровать парня и скакала на нем, пока все тело не сведет судорогой. Усатые герры вполне аутентично могли драться между собой, зажимая в руках кастеты. А юнгеры в коротких шортиках с остервенением бы приседали и отжимались, чтобы выпустить злость. Что из этого сработало бы на Пауля в подобной ситуации? А что сработало бы на Рихарда? Наверняка драка. Во время разговора он обронил, что не один год занимался боксом и якобы поэтому ему не страшны потасовки. Гитарист с площади не отпускал мысли Пауля уже неделю с их знакомства. Первый же, и пока единственный, вечер они проговори, сидя здесь до темноты. Отвечая на множество дурацких вопросов, Рихард задавал свои, не менее дурацкие. — Почему у тебя лицо весь вечер такое, как будто ты хочешь мне ебнуть? — Потому что все сильнее хочется. А у тебя вечно лицо такое довольное? Когда надо и когда не надо? И этим самым заставлял Пауля смеяться. Строил самодовольную мину и вслушивался в чужой смех. Взгляд у Рихарда и правда был тяжелым, изучающим, требующим чего-то. Как бывало у отца, настроенного дойти до решения проблемы. Но то, что происходило здесь между ними, нельзя было назвать допросом. Разговор завязывался так просто, так легко выстраивался диалог, начинающийся с пары глупых фраз Пауля и доходивший до пика в яростной дискуссии. Рихард был просто библиотекой, забитой информацией до потолка. Сотни нерассортированных книг не успевали покрыться пылью, с такой частотой гитарист прибегал к их использованию. И это было то, что надо для Пауля, стремившегося дойди до сути во всем. Хотя, будь Рихард и правда библиотекой, главным его достоянием стала бы все-таки галерея картин, что он видел своими глазами. В первый вечер он только вскользь упомянул о некоторых конкретных: закаты, ночные драки, гонки, рок-концерты. И пусть Пауль в свои 15 тоже видел не мало, но все-таки меньше. А ведь гитарист был старше всего на год. Возможно этим, огромным багажом знаний и впечатлений, он и располагал к себе. Но что касается первого впечатления — без диалога, одним только слухом, одними только глазами Пауль уже вцепился в странного незнакомца. Еще издалека, одним только звуком гитары, только своим внешним видом Рихард уже привлек его внимание, и до сих пор не отпускал.***
Встретиться снова удалось случайно. Они столкнулись буквально на улице, как в дешевых бульварных романах, под аккомпанемент булькающего в лужах дождя. Рихард уже больше месяца не приходил и не играл на площади, но мысли Пауля так и не оставил в покое. До сих пор, уже не каждый день, но все равно часто Пауль приходил туда и чего-то ждал. Уговаривал себя заняться чем-то другим, более полезным, но, тем не менее, все равно часто приходил к Стене. Что это было похоже на помешательство, он прекрасно понимал, но остальным в этом он бы никогда не признался. Никогда особо ни с кем не сближаясь, сейчас Пауль ощущал физическое желание сдружиться с гитаристом. Прежние друзья-одноклассники, друзья-сродные-братья, друзья-знакомые казались глупой шуткой, так сильно его зацепил Рихард. Словно это был совершенно новый опыт в его жизни. Когда Пауль убедил себя, что это бесполезное занятие тратит его время впустую, он просто начал брать с собой на площадь книги. Обычно он приходил после учебы и устраивался на скамейке рядом так, чтобы точно увидеть и услышать новый «плевок в лицо общественному вкусу» на площади, а сам доставал сборник повестей Гоголя, или Кафки. Юмор, скрытый в абсурде, был мало кому понятен, а Пауля заставлял тихонько посмеиваться. Но Рихард на площади так не появился. Однако случайным образом вернулся-таки в его жизнь. Выпрыгнул будто из-под земли на встречу Паулю, шагающему в сторону дома. Сегодня он не собирался идти к стене, хотя в рюкзаке до сих пор лежал забытый Гоголь. Рихард, судя по всему, уже давно забыл про площадь и сейчас нес куда-то в чехле за спиной свою гитару. Его лицо смешно вытянулось от удивления, когда Пауль бросился ему на шею в неожиданном чувственном порыве. Встреча для прохожих со стороны выглядела скорее долгожданной, хотя для обоих парней была неожиданной. Непривыкший скрывать свои чувства Пауль отринул от гитариста, руками продолжая сжимать напряженные плечи, и заглянул ему в глаза: — Где ты пропал? На площади больше не выступаешь, даже не приходишь туда. — Ну, дожди начались. А эксперимент закончился, — сказал он немного сконфуженно, до сих пор находясь в некотором шоке от настолько теплой встречи. — И это все твое объяснение? А куда сейчас идешь? Пауль сморщился и отошел в сторону. Без объятий стало прохладнее, и оба дернули плечами, одинаково прогоняя непрошеную дрожь. Прямой тяжелый взгляд Рихарда неотрывно следил за каждым движением парня, однако это мало его волновало. Они разговаривали лишь однажды, но почему-то Пауль встретил его как лучшего друга. Но, пожалуй, сильнее смущало Рихарда то, что и сам он не воспринимал Пауля иначе. Все это время, находясь в разъездах по ГДР, и даже заглянув в ФРГ, Рихард периодически возвращался мыслями к новому неожиданному знакомству. Ловил себя на том, что прокручивает в голове тот вечер и их разговоры снова и снова, хотя сам себе не мог объяснить причину этого. — Да мы с парнями периодически ходим играть, — ответил Рихард и дернул головой в сторону, вроде показывая направление, где они играют, либо же указывая на гитару за своей спиной. Тонкий тканевый чехол насквозь промок, но, похоже, Рихарда это не беспокоило. — Хорошо. Я бы посмотрел на это. Рихард снова дернул головой, на этот раз немного недовольно. Он сам воевал с парнями за то, чтобы на репетициях в их компании не было никого лишнего, ругался, когда те приводили с собой девушек, ибо знал и причины, и последствия таких экскурсий. Не раз он самостоятельно выпроваживал и громко хлопал дверью перед носом очередного шанса на секс. Идти с Паулем на репетицию было нельзя. Но идти без него тоже уже не хотелось. Неожиданно Рихард снова ощутил это невероятное по силе желание поговорить с Паулем, посуществовать с ним, теплым и открытым, рядом хотя бы еще один вечер. — Да там нечего делать, вообще-то. Пойдем лучше прогуляемся где-нибудь? — Но дождь же на улице. — И что? Ты сахарный? — Да нет, не растаю, — Пауль выглядел как ребенок, которому разрешили съесть конфету за ужином. — Давай только гитару мою куда-нибудь занесем. Она там итак в три слоя в пакетах завернута. Думаю, будет удобнее, если мы ее просто выложим. — Можно у меня дома оставить. Я тут живу недалеко, в трех кварталах, родители как раз на работе. Эта встреча окончательно определила их дальнейшую жизнь. Первое время они, можно сказать, не отходили друг от друга. Каждый вечер, без устали вышагивали по улицам под светлый марш КПСС. Рихард со временем перенял от Пауля любовь к берцам — по мокрым улицам и заброшкам удобнее ходить в армейской обуви. Сколько они улиц перетоптали — не сосчитать. Пауль будто стремился показать ему все места своего уединения. «А вот тут я обдумывал свою работу в охране, папа предлагает пойти по его стопам, но мама вроде не очень довольна таким раскладом». Рихард в свою очередь передавал ему свои знания о другой стороне жизни. Часто они ходили в местные клубы. Рядом с ним у Пауля случилась и первая стопка водки, и первый рок-концерт, и первый поцелуй в клубе. История про поцелуй в итоге почти превратилась в легенду, так сильно они любили ее вспоминать: в одной кабинке туалета практически целомудренно впервые целовался Пауль, а в соседней — Рихард трахался с девчонкой-фанаткой, даже не своей группы. Стоны, крики, бешенные по скорости хлопки — романтика. Но даже это был не венец их близости. Рихард сбежал из дома в очередной раз, поздней осенью, когда вся листва в парке, где он собирался ночевать, уже облетела. Холод не спадал неделю, дожди и не думали прекращаться, а Рихард присматривал себе самую теплую лавочку. Узнав это, Пауль заматерился по-русски и откровенно назвал друга дураком. В глубине души он, конечно, радовался тому, что Рихард умудрился рассказать о своих планах, но голос разума сдавал под напором негодования. Кажется, впервые он злился настолько сильно. А Рихард искренне не понимал претензий — он делал так уже не однажды. От его больной семейки нужно было периодически отдыхать, а парк стал его излюбленным местом. Правда погода всегда была теплее. Но сколько бы знакомых по миру не было разбросано у Рихарда, проситься к ним «пожить» для него было унизительным. Пауль же, не желая даже слушать отговорки, пригласил его пожить в свой дом и даже не рассматривал отказ. — Подожди только здесь, — попросил Пауль в коридоре своего уютного домика в одном из заводских районов, — родителей надо предупредить. Укол стыда пронзил сердце Рихарда. Пауль собирался испортить отношения с родителями из-за того, что в дом просится какой-то конченый бомж. Все-таки он был не лучшей компанией для Пауля. Чего стоили только одни их попойки, обычно затягивающиеся до самого утра. Родители Пауля наверняка его ненавидели и были вполне правы. Первым порывом было выйти за дверь и идти по изначально намеченному плану. Однако, заставив себя успокоиться и даже довериться Паулю, он услышал спокойные голоса из глубины дома. Говорил, очевидно, отец — размеренным, властным голосом он задавал короткие вопросы. Пауль отвечал в таком же спокойном тоне. Продолжалось это не долго. Скоро в коридор вернулся Пауль с широченной улыбкой. Казалось, приложи он еще немного усилий и лицо-таки треснуло бы пополам от уха до уха. За ним в коридор следовала такая же невысокая и аккуратная женщина. — Рихард? Не стесняйся, можешь оставаться у нас столько, сколько сам захочешь, — прощебетала она дружелюбно. Почти как Пауль при их знакомстве, только в ее голосе слышалась вся сила материнской любви и заботы. — Мама, у него с собой особо нет вещей, мы же придумаем что-нибудь? — Конечно, не переживайте. Голодные? — О да, очень. — Тогда идите сначала приготовьте комнату, умойтесь, а потом я жду вас к столу. Говорил Пауль. Рихард был поражен их радушием. Его мамаша и отчим никогда бы ничего подобного не разрешили. Сначала он не понимал, как вообще согласился напрягать Пауля таким образом. Физически ему снова пришлось тормозить себя от порыва скорее сбежать, теперь уже от того, как хорошо с ним обращались в этом доме. Такого он не был достоин даже в стенах собственной квартиры, что уж говорить о чужих людях. Но говорить все-таки приходилось. Зато теперь многие пазлы в его голове сложились. Ответ на вопрос о добродушии и теплоте Пауля нашелся сразу, как он увидел его родителей. Ночевать приходилось на полу в комнате Пауля, но большего Рихард и не просил. Господи, он и этого не просил! Позднее, за ужином, они ближе познакомились с главой семейства. — Рихард, ты уже думал о том, чем займешься дальше? — Да, герр Ландерс, думал. Однако пока что в голову ничего дельного не идет. Но вообще, я музыкант. — Да, Пауль рассказывал нам. И что? Музыкой можно заработать на хлеб? Тон мужчины был спокойным, даже скорее деловым, поэтому у Рихарда не получилось ощетиниться даже по привычке. Много раз до этого его загружали подобными вопросами, по большей части дома. Хотя, конечно, вопросами ссоры по поводу его «безделья и бедности» назвать можно было только с большой натяжкой. Но отец Пауля не предъявлял ему претензий, и даже не насмехался, он искренне интересовался Рихардом. Он не отвечал ему только потому что снова был в ступоре. На помощь ему пришла фрау Ландерс: — Сокровище, не надоедай мальчикам такими серьезными вопросами раньше времени. Когда она смотрела на мужа, все вокруг освещалось светом ее ясных глаз. В них отчетливо читалась любовь. Рихард неожиданно для себя подумал о матери. Смотрела ли она когда-нибудь так же на отца и если да, то почему этот взгляд потух. И следом в голову пришел другой вопрос: «а будет ли на меня кто-то смотреть с такой же теплотой? А на Пауля? Или это Пауль, переняв от матери глаза и добрую улыбку, будет так смотреть на предмет своего обожания?». Его избраннице однозначно очень повезет. Когда-то поздней ночью, когда весь дом уже спал, Пауль потащил Рихарда на кухню. Зачем — гитарист не понимал. Разлив горячий чай по кружкам, сел за стол напротив. — Ты расскажешь мне, что происходит в твоей семье? От желания сбежать остался только рефлекс. Вокруг стояла такая домашняя обстановка — холод снаружи дома и теплота внутри, горячий чай, мягкий кухонный свет. И самое главное — серьезный, даже обеспокоенный взгляд Пауля перед ним. Впервые Рихард видел Пауля таким, и вдруг понял, что не смог бы слукавить. С Паулем не нужно было притворяться никогда до этого, а значит, не стоило начинать и сейчас. — Мама женилась уже лет пять назад на новом мужике. А он все никак не привыкнет, что прицепом ему достался я. — И что? — А я — разочарование. — Шутишь? Ты же просто Сокровище. На секунду Пауль сконфузился из-за своих слов. Первое же пришедшее ему в голову слово оказалось очень похожим на любимое мамино обращение: «Сокровище». Она называла так Пауля, хотя чаще все же отца. И интонация — точно такая как случается иногда у мамы, нежная, дающая тепло и поддержку. Но интонация и обращение, и смущенная реакция, прошли мимо Рихарда незамеченными. Осознав это, Пауль расслабился. В ответ Рихард только ухмыльнулся и отпил остывающий чай. По взгляду стало ясно, что он принял слова Пауля за сарказм. — Чего ты ухмыляешься? Я правда так считаю, — настаивал Пауль, стараясь все-таки дойти до сути проблемы, стараясь помочь другу. — Да собственно ты меня не удивил. С первой встречи понятно, что ты отбитый на всю голову. — Ага. Это ж я тогда флексил на площади, выпрашивая от горожан по роже? — Нет, я. Зато тебя это привлекло. Как бы сильно не хотелось возразить, Пауль не смог солгать и справиться со смехом. А вслед, отвесив еще пару замечаний, засмеялся и Рихард. Единственное, что они могли сделать, это смеяться как можно тише, чтобы не разбудить родителей. Со временем такие посиделки на кухне с чаем стали их традицией. Сколько всего можно было обсудить в такие моменты. Казалось, им можно было говорить о чем угодно. Тем более, что с тех пор Рихард всегда был желанным гостем в доме Ландерсов. Их симбиоз сильно сказывался на обоих, это было видно невооруженным взглядом. Уверенно можно было сказать, что они дополняли друг друга во многих вещах. Но самым приятным для Рихарда стало то, что Пауль в конце концов попросил научить его играть на гитаре.
