Часть 2
29 сентября 2022 г., 22:31
Время неумолимо шло вперед, но кто считал. Парней связывала странная дружба, выросшая из случайности. Пауль иногда думал о том, как странно, что всё в их отношениях решил случай. Но молчал, чтобы не показаться сентиментальным. Рихард тоже думал о чем-то подобном, но его мысли скорее складывались в паршивое «как такое вообще возможно». На первый взгляд они были абсолютно разными во всем: бритая голова против торчащих во все стороны жестких волос, вечная улыбка на лице против бичфейса с тяжелым взглядом, любовь ко всем людям вокруг против невероятной от них усталости. Они не должны были оказаться так понятны друг-другу. Проще было бы представить, как два таких мира сталкиваются лбами и, разбивая головы в кровь, яро противостоят. Но в их дружбе все было не так. Было у них то, что в конце концов их объединило, даже связало. Что-то, несмотря ни на что, держащее их вместе.
Позволяя себе размышлять о подобном, Рихарда каждый раз вздрагивал, когда ясно осознавал, на что уже сейчас может пойти ради Пауля. Он был готов броситься за другом даже в горящий дом, пусть это грозило бы ему смертью. И пугала его не возможность умереть, а сомнения, неуверенность и по прежнему открытый вопрос: «а как же Пауль относился к их дружбе?». Конечно, он не стремился получить на него ответ, но тоже только по единственной причине — он боялся.
С их знакомства многое изменилось и в то же время сохранилось в первоначальном виде. Стена на площади продолжала стоять, и Рихард иногда выходил играть к ней, но сейчас неизменно с ним приходил и Пауль. Парень сидел в стороне и слушал. Наблюдал за дергающимися движениями и впитывал энергию гитариста. Иногда смеялся от удовольствия, или иногда в открытую хохотал над злыми бесчувственными прохожими. И пусть он сам уже настолько освоился с гитарой, что сочинял собственные рифы, он никогда не вставал рядом у Стены. Рихард часто наблюдал как тот, максимально погруженный в себя, тихонько наигрывал то, что шептали ему чувства: болезненное и надрывное, иной раз дерзкое и дерганное, что-то, что на первый взгляд никак с ним не вязалось. Последнее, что тот показывал, был переложенный на музыку стих Рихарда, точнее, короткий из него отрывок. Но музыка так поразительно раскрывала слова. Пауль явно чувствовал стихи Рихарда даже глубже, чем сам автор. Но, пусть и принимая восторженную похвалу от друга, он яростно открещивался и от выхода на сцену, и от идеи показать кому-то свои наработки. Никакие аргументы не могли его убедить.
Рихард продолжал ходить и на репетиции. Проходили они регулярно, хотя коллектив сменялся почти каждую неделю. Текучка гитаристов, барабанщиков, трубачей была связана со многими факторами, и характер Рихарда, порой совсем невыносимый, был не последней причиной в списке. Гитарист не любил сдерживать себя, особенно если люди стремились задеть личное — его жизнь, его поведение, его мнение. Порой такие разногласия приводили к дракам. Не единожды случалось, что очередной гитарист, не умеющий подстроиться под Рихарда и, самое главное, высказывающий это, вылетал из репетиционной практически вперед ногами. Всеобщая неприязнь из-за подобных ситуаций окружала его личность все плотнее. Но он не собирался ничего менять. Сменяющиеся лица, ругань на репетициях, иногда очевидно бездарные музыканты — все устраивало его. Музыканты на репетиции были для Рихарда лишь тренажером. Другое дело было бы, со своей группой, подходящей именно ему, подходящей им с Паулем.
В очередной раз они убивали время, сидя у Пауля дома — на слух подбирали аккорды к незнакомым песням с радио. Это было глупым, но интересным для обоих развлечением. Они по памяти напевали мелодию и долго спорили о том, какая нота должна звучать в конкретном месте. А когда в эфире снова играла запись, вслушивались так внимательно, что оба переставали дышать.
— Я сразу сказал, там должен быть минор! — победно вскинулся Пауль, и снова улыбка стремилась разорвать его лицо пополам.
— Звучит неправильно, не то созвучии — проворчал сквозь улыбку, Рихард.
— О, ну тогда сыграй лучше, диванный композитор!
— И сыграю!
Пальцы с ярко-красными ногтями принялись быстро перебирать струны на грифе. Ноты не всегда стройно шли друг за другом, но создавали неповторимое звучание, которое Пауль слышал только от Рихарда. Смеясь над этим порывом секунду, он сам схватил гитару и начал не столько повторять в точности движения друга, сколько задавать ритм его игре. Смотря друг другу в лицо, оба счастливо улыбались от чувства того единения, что царило между ними в момент. Они не были точными копиями и в бытовых вещах, и особенно сейчас, они всегда дополняли друг друга.
— Надо собрать свою группу, — серьезно заключил Рихард, когда музыка затихла.
Для него подобный вывод не был необоснованным и незакономерным. Подобный разговор он готовил уже достаточно давно, но почему-то постоянно откладывал. Ведь казалось, им и так жилось неплохо. Ну да, нет развития, но сначала нужно наработать базу и технику. Да, отдача толпы на концертах была для Рихарда наркотиком, но что-то подобное он мог получить и на редких концертах как приглашенный гитарист. А Пауль и вовсе, не попробовав, спокойно жил без этого. Да, писать музыку для себя становилось скучным, но кто сказал, что их музыка вообще хоть кому-то была нужна. Да.
— Зачем она тебе?
— Не мне, а нам. Не вечно же мы будем сидеть в твоей комнате и аккуратничать в рифах, правильно?
— Ты предлагаешь выступать на сцене? — Пауль обомлел.
Рихард догадывался, чего он боялся. Представлял, как страшно будет скромному парню впервые выходить к огромному бешеному организму толпы. Но лишить его настолько сильных чувств от игры со сцены, он не мог.
— Ну да. А иначе, зачем ты учился играть на гитаре?
— Для себя, ты же знаешь.
— И сколько ты так протянешь, Пауль?
Глаза друга передавали всю силу его сомнений и страха. Что именно роилось у него внутри, как сильны его переживания, Рихард даже представить не мог. Какого это испытывать такой ужас? Сам он этого либо никогда не знал, либо уже не помнил. Но Паулю нужна была его поддержка, и он готов был ее оказать.
***
Несмотря на то, что решение о создании группы они приняли ближе к утру — разговаривали об этом целую ночь — оба долго откладывали неизбежное. Сначала долго не могли подать объявление в газету о наборе участников, потом не могли собраться с силами и устроить прослушивание. Примерно в это же время Рихард снова уехал в ФРГ и шутил, что едет разведать большую сцену. Он уже наверняка знал, что там, за Стеной, более благоприятная почва для взращивания музыкантов, особенно таких, каким был он сам. Но более конкретных фактов у него не было. В ФРГ его ждали три недели концертов. Мир закрутил их водоворотом, когда группа оформилась в более менее конечный вариант. Пауль сначала не верил, что согласился на подобное. Страх выступления перед зрителями сковывал его. Однако, благодаря природному дружелюбию, он быстро сдружился с новыми участниками, и это помогло ему расслабиться. Рихард в свою очередь не верил, что у них все получилось так быстро и просто. Барабанщика они нашли в первый же вечер. Человек-метроном, ни разу не сбившись, сидел за установкой и долбил в имеющиеся малый, бочку и хай-хэт так, словно перед ним стояла установка Карра. С ним втроем они репетировали неделю почти безвылазно, отрабатывая знакомые песни, а затем и развивая их личные наработки. В это время Рихард сам стоял у стойки и пел свои стихи, которые в свое время Пауль перекладывал на музыку. Однако, его вокальных данных было явно не достаточно для того, к чему они стремились в перспективе. Рихард признавал это в пользу группы. Он обожал признавать свою правоту перед другими, но точно не перед собой, и Пауль молча впечатлялся силой его коллективизма. Тогда, прочитав объявление из газеты, к ним пришел новый вокалист, подтянув за собой и знакомого бас-гитариста. На первый взгляд все шло в гору. Оставалась только одна проблема: как заявить о себе? Ответ пришел в голову сам собой. Рихард сам разобрал установку и упаковал свою гитару, объявив: — Сегодня у нас репетиция на свежем воздухе. Пауль сразу понял, что к чему. После первого же выступления у Стены, за ними увязался пианист и оказался идеально вписанным в группу. После второго выхода к стене, Пауль сумел отпустить вожжи, смог прочувствовать энергетику собирающейся вокруг них толпы и, собрав, выплескивал как умел. Группа привлекала к себе больше внимания, чем одинокий гитарист на площади до этого. Хотя все прежние правила, заданные Рихардом, были соблюдены — режущая музыка, броский внешний вид, умалишенные дикие движения. Скоро стало понятно, что у каждого человека появлялось свое мнение и на музыку и, элементарно, на то, что они заставляют остальных слушать свою дьявольскую музыку. Но на это и был их расчет. Никто не остался равнодушным.***
Со временем стало понятно, что их дерганная, вьющаяся музыка была востребована толпой. С каждой неделей и месяцем совместной работы парни могли позволить себе все более масштабного зрителя. С площади они ушли в клубы и яростно двигались вперед по траектории, нацеленной на концертные залы. Но все не было идеально. На одном из концертов в клубе на сцену полетела жестянка с пивом и с хлопком приземлилась на голову Рихарда, оставляя большую дыру в его голове. За секунду кровь спутала чёрные волосы. А он улыбался как умалишенный, продолжая играть. Толпа у импровизированной сцены скандировала их песни охрипшим голосом, впадая в истерику от поступка самозабвенного гитариста. А Паулю приходилось только закатывать глаза и стараться унять дрожь в пальцах, чтобы справиться со струнами. Наверняка ведь больно, и возможно даже голова кружится от удара. Ну и конечно Пауль, зная вспыльчивый характер друга, представлял, что будет твориться после концерта. Доигрывая небольшой сет-лист, Пауль периодически возвращался к мыслям о том, как именно следует успокаивать Рихарда. Уговорами вряд ли получится, лучше просто увести его и отвлечь. Хотя как отвлечь человека от дыры в башке? Но когда они закончили, он удивил его сам, заявляя, что бить морды он и не собирался. — Все драки в прошлом, друг мой, теперь нужно беречь свой инструмент! — говорил он окрыленно, поднимая руки вверх и явно демонстрируя пальцы. Пауль думал, что изучил Рихарда до последней родинки на теле, но почему-то в такой поворот событий ему верилось с трудом. Хотя стоило признать, что в последнее время Рихард и правда мало с кем дрался. Не доставалось даже отчиму, а уж его-то он всегда был не прочь потрепать. Но дело было даже не в том, сколько Рихард привык дрался и сколько дрался теперь. Пауль просто посчитал, что за свою честь друг пойдет до конца; его бешеный нрав должен был выкарабкаться наружу с криками о мести, как бывало раньше. Но лицо Рихарда было и правда слишком счастливым. Пауль даже не знал, что вне дома тот может так улыбаться. Возможно, так благоприятно на него действовала сцена, толпа (пусть и пробивающая тебе голову мусором) и ее отдача. А возможно, он просто перерос свой юношеский максимализм и в одночасье стал спокойным похуистом. Время должно было рассудить. Но когда на очередном концерте, где-то в берлинском кафе, никто и руки не подумал вскинуть в сторону сцены, он снова начал беситься. Нет, он не собирался идти бить морды всем присутствующим и молчащим. — Нахуя вы вообще пришли тогда, дебилы? Просто попялиться? Это вам, блять, филармония что ли? — от бессильной злости он пинал покрышки, сваленные в кучу на заднем дворе этой столовой, вместо того, чтобы идти бить морды толпе. Он резко остановился, замер по стойке смирно, парадируя тупое выражения лица обывателя. Глупые глаза, смотрящие в никуда, выглядели очень натурально. — Ты не можешь осуждать их, Рихард, за то, что они ни твоих текстов не понимают, ни твоей музыки. Для непривыкшего человека это может быть скрипом вилкой по стеклу. Паулю хотелось быть спокойным и рассудительным, на контрасте с другом. Он предполагал, что это отрезвит и его, но он жестко ошибался. Эта фраза, оправдывающая обывателя, взбесила Рихарда еще сильнее. Он даже захрипел голосом на вдохе, вскидываясь на друга. Явно хотел что-то сказать, возможно даже что-то ужасное и обидное. Но тут же он закрыл рот, очевидно, решив что-то для себя. За секунду оказался рядом с Паулем. Прямой жесткий взгляд не обещал ничего хорошего. Пауль успел подумать: «сейчас он мне въебет, и пофиг ему будет и на руки, и на нашу дружбу». Но вместо этого он навалился всем телом и прижал Пауля к стене, тут же целуя, кусая его губы до крови. — Если я сделаю так, ты начнёшь действовать в ответ? — шипел на грани слышимости Рихард, задыхаясь от избытка эмоций и от недостатка кислорода. Пауль, потерявшись в чувствах, не сразу уловил суть его слов. — Ты говоришь о провокации, я понял, — тяжело ответил он, когда немного пришел в себя, — Да, я начну действовать. Но что, если в ответ будет такая же провокация? Как тот парень с жестянкой в прошлый раз. Как те, кто материл нас под сценой. Или даже как те, кто просто разворачивался и уходил. — Похуй. Главное, будет ответ. Не будет пассивности. Фыркнув, Пауль со спокойной душой ответил на поцелуй. Их зубы звонко брякали, дёсна болели от этого. Кровь с порванных губ чувствовалась достаточно отчётливо во рту, но не отрезвляла, наоборот, металлический вкус на языке только усиливал внезапное наваждение. Когда Рихард приглашающе открыл рот, а Пауль языком пролез чуть ли не до самых его гланд, оба застонали. Звук этот приглушенно разливался по округе. Как немые вели диалог. Как слепые шли в темноте. Пауль сначала честно старался думать о происходящем: зачем они это делали и кто из них это начал. Но потом Рихард потерся твёрдым горячим членом о его бедро. Пауль вздрогнул от того, как ярко перед глазами вспыхнули огни, снова застонал. Рихард откликнулся своим голосом и телом, потерся еще раз, а потом привычно обхватил чужое тело так, будто собирался играть на гитаре. Левая рука пролезла под футболку, а правая, приученная дергать струны, легла сквозь штаны на горячий, изнывающий член. Чувства раскалились до предела, поэтому Пауля хватило буквально на пару минут. Его оргазм такой стыдный и такой сладкий, каких не бывало со времен первых экспериментов в школе (минет одноклассницы делали вполне приемлемо). Его голова стремительно тяжелела, и Рихард подхватил ее на свое плечо, продолжая прижимать его к стене, очевидно, чтобы самому тоже иметь точку опоры. Тяжело дыша, оба недолго молчали. Но когда сперма в штанах начала остывать, Пауль подал голос, еле ворочая языком. — Это была только провокация, Рихард? Снова звучал этот серьезный голос — редкое явление, а значит очень значимое. Страх и раздражение сковали тело Рихарда. Молчание затягивалось, а он продолжал думать о том, как просто было бы сказать «Нет». — Зато как ты на неё отреагировал, — полушутливо выдавил он, и сразу пожалел, наткнувшись на взгляд напротив. Пауль тоже берег свои руки для гитары, поэтому просто оттолкнул ухмыляющегося Рихарда в плечи со всей силы. Он знал, что так случится, так зачем согласился? Пусть молча, но дал Рихарду добро. И на кого тогда надо было злиться? Ему пришлось оттолкнуть чужие плечи еще раз, чтобы спокойно пройти мимо. Уходя, Пауль так боялся, что не сможет удержаться на трясущихся коленках, но продолжал шагать в сторону дома, оставив Рихарда за спиной, одного. А тот впервые был готов признать, какой же он дятел. Нет, не перед всеми — группа, друзья пусть об этом только догадываются, но что важнее — перед самим собой. Пауль гордился бы им, если бы не сбежал. Если бы успел выслушать. Если бы Рихард успел сказать об этом. Если бы Рихард не испугался сказать об этом. Сперма в узких рихардских штанах была такой горячей минуту назад, объятия Пауля были такими горячими минуту назад, но все это внезапно исчезло. И так же внезапно разум стал чистым. Садясь на покрышки, которые только что пинал от злости, Рихард начал осознавать, что же на самом деле натворил.
