Потерянные и обретенные

      «Тот случай», как для удобства его прозвал Рихард как будто никак не сказался на работе: Пауль продолжал ходить на репетиции, ответственно прорабатывал свои партии, как раньше дурачился и веселился на репетициях. Только шуточки собственного производства отпускал чаще, чем раньше. Жизнь внутри группы он тянул практически на своем жизнелюбии. Рихард продолжал вести внешнюю жизнь группы, которая складывалась на удивление удачно для амбициозной группки с заводского района ГДР. По возможности часто они были гостями на местных вечеринках и случавшихся квартирниках, поэтому репетировать приходилось много. Успех заводил и окрылял, что положительно сказывалось на всей группе. И даже холодное молчание двух лучших до этого друзей, казалось, никак никого не задевало. Но конечно, это был только взгляд со стороны. Для Рихарда после «того случая» все перевернулось с ног на голову.       Разница двух Паулей была замечена им уже на следующий день репетиции. Когда в комнату зашел бледный силуэт, пришлось присмотреться, чтобы узнать в нем друга. Его собственное тело сразу застыло в страхе, будто до этого момента Рихард не осознавал в полной мере, что именно произошло «тогда». Потухшие глаза на бледном лице пробежались по комнате и как будто не увидели никого из присутствующих, зато вспыхнули яростным огнем, только поймав Рихарда взглядом. Но что говорил этот яростный блеск в глазах, было не разобрать. Зная Пауля, Рихард мог предположить много вариантов: обвинение «Ты меня изнасиловал», обвинение «Это был худший оргазм в моей жизни», обвинение «Ты был моим лучшим другом, а что будет теперь?», обвинение, обвинение, обвинение. Но все что делал этот огненный взгляд на деле, это выжигал внутренности гитариста. Стоило принюхаться и можно было бы почувствовать запах сгорающей плоти. Прислушаться и услышать рвущийся из глотки вопль. Присмотреться и увидеть в груди огромную черную прогалину. Но Пауль не прислушивался и не присматривался, просто молча отвернулся к своей гитаре и уже не отворачивался от нее до конца репетиции.       Рихард понимал, что должен извиниться, но просто не мог заставить себя подойти к Паулю, который впервые смотрел на него так, словно ненавидел всей душой. От кого угодно он готов был вынести такой взгляд, но не от Пауля. Ведь он к такому взгляду привык — отчим, бывшие, прохожие, и только Пауль всегда смотрел на него по-другому. Поэтому страх перед таким его взглядом был сильнее в сто раз. Но через пару дней репетиций взгляд Пауля изменился. Эти пару дней были Адом для гитариста, а потом стало еще хуже: входя в комнату, Пауль радостно несся обнимать барабанщика, протягивал руку вокалисту и делился крепким рукопожатием, но гитариста обходил даже взглядом. Вместо сжигающе-огненного, взгляд в сторону Рихарда стал нарочито холодным. Он больше не стремился сказать ему взглядом: «Ты ебаный мудак!». Он больше вообще ничего не хотел говорить.       Пауль отмалчивался только с Рихардом, хотя остальным только и делал, что раздавал советы и высказывал свое, имеющееся на все вопросы, мнение. Делился историями и смеялся своим привычным ровным красивым смехом, который замирал, стоило только Рихарду появиться в поле его зрения. Прятал, будто Рихард больше не был достоин его голоса, его историй и его эмоций. А стоило Рихарду заговорить с ним самостоятельно, взгляд голубых глаз сверкал холодом, а их обладатель молча отворачивался и уходил. В такие моменты все в комнате смущенно замолкали, опуская взгляд в пол. Никто не понимал в чем дело. Возможно каждый и предполагал какие-то варианты, но не осмеливался спрашивать. Никто, кроме гитаристов не знал, что происходит.       Хотя по-честному, Рихард тоже мог только предполагать что происходит. Он знал причину, но последствия «того случая» для него были такой же загадкой, как для остальной группы. Пауль не стремился исправить ситуацию, а вел себя как идиот. Из-за этого сперва Рихард подумал, что дело было просто во вредности друга и в выпрашивании извинений таким поведением. Это не вязалось с тем Паулем, которого он знал, но может быть так на человека и действует дружеская дрочка в порыве истерики. Поэтому скоро, сублимируя собственный страх, он начал злиться на Пауля, чье показное равнодушие откровенно бесило. Оттого ли, что это было таким очевидным и детским действием. Оттого ли, что оно было вообще. Но продолжалось это не долго. Каждый вечер мысленно возвращаясь к «тому случаю», Рихард старался понять самого себя в первую очередь. А поняв, он готов был открутить себе голову за то, чем пожертвовал в «тот ебаный момент».       Он сам был виноват во всем. Что он сотворил с некогда лучшим другом? Знал же, что тот к подобным экспериментам не готов. Все отчетливее вспоминалось как Пауль дрожал в его руках там, у стены. Рихард засунул руку ему под футболку, и он вспыхнул от стыда как спичка. А после насмешливого тона — прогорел, и его горящий взгляд потух там же. Что он успел надумать и что успел пережить за эти пару дней одиночества. И что переживал до сих пор.       После этого откровения с самим собой Рихард по несколько раз в день, на репетициях, порывался остаться с Паулем наедине и попросить-таки у него прощения, обсудить произошедшее и решить образовавшуюся проблему. Видел пустое лицо, ссутуленные плечи и, матеря себя на чем свет стоит, мысленно отбивал голову о стену. Но исправить ситуацию ему не давали — Пауль, даже не слушая его слов, молча разворачивался и уходил. Да и остаться наедине у них почти не получалось: после репетиции он сразу бежал домой, а во время репетиций предусмотрительно никогда не оставался один. Когда Рихарду стало совсем невыносимо, он решил самостоятельно выдернуть нарывающую занозу — пришел к порогу дома некогда лучшего друга. Но дверь ему открыла фрау Ландерс и спокойно объяснила, что Паулю пока некогда с ним разговаривать. Закрыв за собой дверь, она ласково заговорила с ним:       — На самом деле, он попросил просто не пускать тебя в дом. Он сказал, что вы с ним немного повздорили. Паулю о многом надо подумать, Рихард. И я надеюсь, ты понимаешь, он хочет сделать это в одиночестве. Мне очень жаль, что мы мерзнем на крыльце, мой дорогой, но я пообещала.       — О, не переживайте, я понимаю. Можете не говорить ему, что я приходил вообще, если думаете, что он будет этим расстроен. Я подожду.       В ответ она только по-матерински улыбнулась так, будто уже знала больше, чем они оба. Её печальный взгляд прошиб Рихарда насквозь. На него смотрели глаза Пауля, без ненависти и без холода, но все равно не так, как того хотелось бы Рихарду. В этих плескалась тоска и даже нежность и любовь, но любовь к ребенку — пусть и не родному. А Рихарду хотелось заполучить обратно взгляд Пауля — живой, счастливый, знающий его до самых костей взгляд. Только будет ли он его достоин после «того случая»? Рихард называл идиотом Пауля, но на самом деле сам должен был гордо носить это прозвище.

***

      Следующим шагом стала интересная позиция — намеренно сделать наоборот. Как угодно, но не как говорит Рихард. Это проявлялось во всем, на что распространялось влияние Пауля: купить не то, что попросил Рихард; составить трек-лист к концерту не так, как предлагал Рихард; выбрать техника не того, которого советовал Рихард. А особенно это бесило на репетициях: обсуждая звучание новой песни, все соглашались и кивали головами, принимая конечный вариант, в том числе кивал и Пауль. Однако каждый раз играл он, падла, все равно по-другому.       Достаточно долго это продолжалось вместе с игрой в молчанку. Говорить с Паулем было бесполезно. Но дальше в ход пошли пререкания: «Да что ты говоришь! Что бы мы делали без тебя. А я сам бы и не догадался!» - шипел он ядовито на любую фразу Рихарда. Остальные согруппники уже откровенно потешались над ситуацией. А Рихарда не могло не радовать то, что они хотя бы начали разговаривать. Односторонне конечно, но Пауль хотя бы начал реагировать на него. Что уже считалось большим шагом.       Да, безусловно, за это время Рихард значительно понизил планку своих ожиданий. По-другому было нельзя: если раньше друзья говорили на одном языке, то теперь Пауль постоянно старался доказать, что имеет на все другую точку зрения. И тогда до Рихарда внезапно дошло — как удар по голове, сильный, разбивающий кожу до мяса явно тупым предметом — это была провокация.       «Что ж, ты хотел провокации, Круспе. И ты ее получаешь в полной мере. Интересный подход, Пауль. Пять баллов».       Но понимание задумки Пауля не принесло Рихарду хоть какого-то облегчения. Проживать этот фарс с каждым днем становилось все тяжелее, а Пауль и не думал останавливаться. Одним из финальных аккордов игры стало то, что на очередную репетицию Пауль привел девушку. Провокация — Рихард это уже понял, поэтому при этой же девушке и при всей группе он напомнил:       — Девушек оставляем за дверью репетиционной, мы же договаривались.       Пауль согласно кивнул, извинился перед всеми и проводил к двери миловидную блондинку, на голову выше его. Долго они миловались, договаривались, где встретятся в следующий раз и куда пойдут. Щебетали друг на друга восторженно, как воробьи у мусорного бака. На прощание Ландерс аккуратно поцеловал ее в накрашенный рот, вставая при этом на носочки, а когда вернулся, репетиция впервые за долгое время прошла более менее спокойно. Возможно это был следующий шаг, или вдруг Паулю и правда резко стало наплевать — Рихард боялся признаться, что верил в такой поворот событий. Но он ошибался. На следующий раз Пауль привел с собой парня. Рихард поймал яркий триггер — точно так же они встретились тогда на улице, и он не повел Пауля с собой на репетицию из-за правил, но остался с ним на улице.       — Знакомьтесь, это Марк, мой парень, — представил его Ландерс и так по-свойски поцеловал в уголок улыбающихся губ, что Рихарда затрясло от злости. Провокация.       Человек-метроном радостно завопил и обнял друга за плечи. Он улыбался во весь рот, убеждая всех, что по Паулю сразу видно гейскую натуру. Пауль растягивал рот в улыбке и крепко сжимал ладонь своего парня. А тот стоял в центре комнаты и, не осознавая во что ввязался, глупо улыбался новым знакомым.       — Пауль, пойдем поговорим наедине?       Рихард старался не выдать ни злости, ни надежды, ни мольбы в голосе. Сто раз Пауль отказывал ему в такой простой просьбе, и Рихард, как всегда сильный, не должен был показать, что для него это хоть что-то значило. Но то, как беззаботно Пауль кивнул в ответ — будто и не было стольких недель боли и злости, холода и ненависти между ними — вывело его из равновесия. Сегодняшний Пауль вроде снова был жизнерадостным и довольным, будто он забыл о «том случае» или будто его и не было вовсе. Но Рихард все помнил. И внезапно осознал, что не хочет чтобы об этом забывал и Пауль. Когда они остались вдвоем, он сходу начал:       — Чего ты добиваешься? Я сто раз старался извиниться, но ты же не слушаешь!       — О, пиздец какой я козел! — Пауль фыркнул от смеха и уже развернулся, чтобы уйти, но Рихард с силой вцепился в его запястье, будто боясь, что друг начнет вырываться.       То, как напряглось предплечье под стальной хваткой, как кожа в этом месте покрылась мурашками, заставило Рихарда отдернуть руку. Похоже настолько Паулю было противно и страшно к нему прикасаться теперь. Что ж, это было не удивительно после «того случая» почти изнасилования.       — Я не тупой, Пауль. Понимаю, это все провокации.       — Да! — он даже пискнул в ответ, — Знал же, что ты смышленый. Ну тогда ответь, Рихард, где твоя реакция на них?       — Пауль. Ты был моим лучшим другом…       — Что-то ты не думал о нашей дружбе, когда провокационно дрочил мне за углом, — Пауль прервал заготовленную много недель назад речь Рихарда яростным выпадом и прямым убийственным взглядом таких знакомых глаз. Заученная речь вымаливания прощения моментально пропала с языка гитариста. Он тяжело вздохнул, а потом спокойно задал вопрос, который крутился в его голове уже очень давно:       — Скажи, ты правда думаешь, что между нами все могло сложиться по-другому?       Пауль похоже не сразу его понял — склонил голову на бок, будто это могло бы помочь ему заглянуть в чужую голову. Фантомное спокойствие отражалось на его лице, и Рихард чувствовал, что если продолжит говорить, то отцовские берцы вполне могли бы прилететь метким ударом ему в челюсть. Но он продолжил, возможно в мазохистском желании получить-таки от Пауля по ебалу — если не получилось при первой встрече, то стоит наверстать.       — Таких сильных чувств, я никогда не испытывал. Я не про тот вечер говорю, а про то, что происходило между нами. Между мной и тобой, Пауль. Дружба ли? Я готов был в реку за тобой прыгать. Или в пожар. И знаю, что ты за мной прыгнул бы не раздумывая. Но я же разочарование, я лучше всех умею все портить. Не смог справиться с чувствами.       — Сокровище, — издевательски-ядовито, на грани слышимости прошипел Пауль почти в его ухо, — ты снова только о себе. Но знаешь, я тоже человек, Рихард! Не какой-то ебаный эксперимент и не экспонат! Человек.       Он снова собирался уйти, хотя только что стоял совсем рядом. Но Рихард остановил его почти у самой двери — не схватил жесткой рукой, а тоже прошептал, тихо и спокойно:       — Я испугался, Пауль. Боялся сказать сначала о чувствах, потом признаться, что не было никакой провокации. Хотя как, сначала-то только она и была. Такое бешенство клокотало, ты бы знал. Но когда оказался ты… Явно не бешенство, и явно не провокация и не эксперимент уже в башке клокотали. А потом столько дней боялся подойти к тебе и просто извиниться…       Тишина сгущалась. Говоря, Рихард, прикрывал глаза и вспоминал кухню в доме Ландерсов и две горячие кружки с чаем. Сначала заставлял себя говорить — горло сжималось от все того же страха. Но Рихард заставлял себя не забывать кто был рядом с ним, и тогда слова полились сами собой. Рядом с Паулем всегда приятно было говорить правду. На кой черт тогда они потратили так много время на молчание?       — Извини, — закончил Рихард и, не скрываясь, заглянул в глаза друга с надеждой.       — Я был готов почти на все, ты прав. Но если ты знал это, тогда чего боялся?       — Тогда я не был уверен. Но теперь, вспоминая… Все кажется по-другому.       Пауль снова оказался рядом с Рихардом и заговорил, тихо, но уже не язвительным шепотом, а скорее спокойно, будто доверяя большую тайну:       — Я кончил рядом с тобой, Рихард. Я был готов кончить от одной только мысли, что ты рядом. Но ты практически сказал, что это была лишь провокация, эксперимент из разряда тех, что ты ставишь над людьми, которых ненавидишь.       — «Ненавижу»! Мы с самой первой встречи знаем, что я не смогу ненавидеть тебя, — Рихард позволил себе улыбнуться и потянулся к руке Пауля, в единственном желании поддержать друга. Но перед глазами мелькнуло напрягшееся тело Пауля. Может неосознанно, но Пауль его боялся и не хотел прикасаться — ничего удивительного. Да, только что они говорил о чувствах. Чувствах, которые они испытывали друг ко другу. Но это не значило, что после изнасилования и предательства они остались.       — Если ты все это время думал, что я ненавижу тебя, Пауль… я даже представить боюсь что ты испытал.       Но от Пауля не скрылось неловкое движение Рихарда, и, когда он понял, что друг не собирается его заканчивать, он сам шагнул вперед, оказываясь еще ближе, и быстро обхватил теплыми ладонями холодные руки:       — Тебе тоже досталось от меня. Так что, считай, что мы вместе проживали этот кошмар, — он прижал одеревеневшие пальцы к своим губам, — так что… И ты меня извини.       — Значит мы квиты, — Рихард высвободил руки и крепко обнял ими своего лучшего друга.