ARES-12 или полудохлая идея найти счастье в спичечных гробах

      Бесцветно распустилась весна. Облака всегда были жадными, они крадут солнечный блеск в личное пользование, никому его не показывают, где-то в космосе кровавым фейерверком взрываются ледяные звёзды, разбрасывая блёстки пыли в беззвучное пространство, мятлик прячет в своей зелени тупые лезвия, чтобы детские ноги больнее резались его шелком, а ветер отхаркивает шипящий/бурлящий крик, не находя другой возможности удерживать его на кончике языка. Улицу захватили космические пылинки и божьи коровки с конфетами наперевес. Хахве гниёт внутри своей животной оболочки и бомбит улицы раскаленным лавовым гноем. Чей-то бог спрятал мир в жёлтом доме с ремнями у изголовья одноместных коек и выжигающими сетчатку белыми стенами. В наказание.       От уличной пыли мир прячет большой круглосуточный комиссионный магазинчик, куда люди приносят в потрескавшийся угол цели, и мальчика-фею, который курит сигарету без фильтра и расчесывает язвы на плече, скрытые от внешнего мира солеными блёстками моря и этим бесконечно раздражающие, ждёт Хенджина. Тот стоит на кассе с апельсиновым энергетиком, ищет чуда и машет головой по сторонам как болванчик. Такая милая детская черепушка трясется в ледяной витрине комиссионного магазинчика. А жизнь остановилась. Заснула. Свалилась с пятого этажа лестничной клетки и мило спала, посапывая и извергая слюно-кровь из жизнерта. Жаль.       Жаль, что дети ворочаются, а также крепко уснуть не могут. Одеяло как распаленная жизнью солнечная плазма стекает по телу. Подушка влажная и плазму не остужает. А комната душная и не запертая, как мечты о безмятежности. И сигаретах. – Однажды ты умрёшь от сбоя дыхательной системы, а я от сердечно-сосудистой, и нас положат в гроб-твикс. – От боя с, – поправляет парня Феликс, отлепляя губы от кривых зубов и щуря глазки-лунки, куда Уджин кидает шарики для пинг-понга в школе, – чур я борюсь с твоей сердечно-вазочной. – Спарринг явно неравный, – подъезжает к ним Джисон на своем кислотно-желтом скейте, который разъедает асфальт под колесами и оставляет руины в тени прекрасного далёка. У него всегда дрожат пальцы в предвкушении событий, которые никогда не настают, и рассыпаны топазы в глазницах, о которые навечно приговорена резаться роговица. Печально, что судьба не пророчит ему вечную жизнь. Однажды в сырой земле найдут топазы. Зато глаза все еще сверкают, – устроим тотализатор? Хенджин-а, купи мне чупа-чупс, у меня нет денег. – На, не ной, – Минхо достает из карманов-черных-дыр два чупа-чупса с колой. В его ободранных и измазанных тухлой пыльцой шортах всегда прячутся эфемерные желания Джисона убить желудок. – Пошлите, нам нужно забрать Чонина из школы, а то Чан нас убьет. – Кастрюля. – Варюля. – Чан, наполненный эликсиром силы.       Джисон рвет ногти о фольгу чупа-чупса Минхо. Плата за неуплату. – Зашьет рот полный пираний? – Вколит седативные и подбросит крысам, которых не могут поймать СуниДуниДори? – Нет, раздует как надувной круг и сбросит со скалы Ульсан в океан. – Там нет океана... – Там нет веселья! – кто-то последний тонко чирикает и бросается в бег, как от клыкастого чудовища под кроватью из чужого сна. А детям сны не снятся. Все врут, скрывая в них глубокие желания и страхи. Ах, эта детская фантазия.       Вокруг много людей с мрачными мордами. Наверное, они не знают, что если долго всматриваться в грусть, то грусть посмотрит в ответ. Она же материальная... Или вы тоже не знали? Что ж... Печально? Тогда знайте, что потом грусть потеряет рассудок от залитых тоскливой жаждой глаз глупых детишек. Таких маленьких и таких невинных мальчишек. Поэтому не нужно смотреть в грусть, они точно не смотрят. И в глаза родителям. У Чанбина их вообще нет. Родителей, не глаз. Глаз у него три, один никогда не моргает. Глазные яблоки остальных мальчишек в сахарной карамели подвешенные висят в Эдемском саду, а те, что переспели, разбиваются гнилью о мятлик, который прячет в своей зелени тупые лезвия, чтобы детские ноги резались его шелком. Откуда в Эдемском саду дети? Наверное, это те, что умерли при рождении, так и не узнавшие, что такое взрослое безразличие, обмотанное фиолетовым шарфом вокруг пустых глазниц. Без формы – всеобъемлющее и слепое. И точно не знают, что такое грусть.       Вихрь детей летит навстречу бумажным самолетам и неизбежности. А музыка ветра бьётся у входа в их ушные ракушки. Их не надо любить. Им уже это не нужно. Некоторые дети вынуждены рано повзрослеть. С прямой осанкой держать на голове книги "Воспитать непослушных птенцов", "Отработать смену", "Покормить Чонина, вырвать кусочек спокойствия из чьей-то глотки и сигарету у Феликса из зубов". А некоторые наоборот никогда не взрослеют. Мальчики остановились посередине. Ещё не взрослые, уже не дети. Маленькие сорванцы в поисках себя и азарта. И заботы. Настоящей. Они утопили взрослых в реке вместе с ключом от клетки, в которую спрятали детей в подвале Джисона. Заложники возраста и пока еще светящегося гори.зонта.       И непонятно, куда они сейчас бегут. Быстренько сбе́гают за Чонином пока Чан не озверел от нерасторопности Минхо? Или все же сбега́ют. А улицы все такие же звездно-пыльные и мерзкие. Только вокруг них аура пыльцы и бессонницы. Прохожие идут с работы, на кражу, забегают в магазин и банкомат. Кто-то найдет несколько вон на улице, а кто-то кредит на несколько лет и знакомство с коллекторами. Чонину бы найти хоть несколько крошек. А Феликсу пора перестать воровать пачки сигарет у матери. Ее любовники после этого злые, как цепная гиена. Шипят и плюются отравленной злобой, после которой на плечах появляются язвы, боящиеся блёсток морской соли. – Чонин, выходи! – Чонин, у нас есть жёлтые драже! – Чонин, мы купили чесночно-сырные сердечки. – Феликс нашел сигареты, выходи, Чонин!         Орду детского крика ампутирует грозный взгляд директора из под треснувшего под ним окна, в руках которого сияет телефон с номером полиции, и печальный блеск глаз лисенка, единственного приговоренного учиться во вторую смену. Этот дикий лисенок стоически высиживает пять уроков, а с шестого его крадут перелетные птенцы, все ещё не научившиеся летать, с найденной пачкой сигарет, апельсиновым энергетиком, кислотно-желтым скейтом, который прожигает асфальт под колесами и оставляет руины в тени прекрасного далёка, и карманами-черными-дырами. Бан Чан будет ругаться, а Чанбин выжигать глазами-лазерами страх все дышащее, и потушит его только водяной пистолет Джисона, в который Минхо заливает томатный сок. Они с Чаном ушли после девятого и уже работают в прокате катамаранов на берегу реки/плевка водяных нимф капитализма. В их будке не могут поймать крыс СуниДуниДори.       Вокруг них в дубовом шкафу прячется счастье. В срубленном, сгнившем осенью дубовом шкафу. Они подкладывают в него красные петарды с философской надписью "50 корсар". – У меня ощущение, что мы должны были что-то сделать, и забыли об этом. – Заведи планер. – Неа. Забей, побежали!       Минхо ловит недовольные взгляды прохожих в зубастые руки-лапы и складывает из них оригами в карманы, Джисон разбивает коленные кружечки и беззвучно шипит на жизнь и сладко-желейные ноги, внутри которых начинка с вареньем. Кто-то трахается в доме, во дворе которого они бегут. Или все же кого-то насилуют? Синяки все равно скроются за спинами трёх недель. Чонина бьют по рукам, когда он тянется к сигаретам Феликса, а Хенджин проливает апельсиновый энергетик на ковер с надписью "Круглосуточно" комиссионного магазинчика. Однажды после полудня они доорутся так высоко, что крик их заглушат сонные ангелы. А пока, Минхо запрыгивает на плечи Джисона и они вместе валятся со скейта, собирая пыль с выжженных дорог и разрывая футболки детским желанием. Забитые, запиханные в асфальтные трещины люди-монстры забыли их в детском саду. Хенджин берёт за руку Феликса и тянет его к сахарно-ватным тучам, грозящимся отравить все человеческое с земли ядовитым ливнем, выжигая лица прохожим кислотой (или кислинкой?). Сахарно-ватные тучи обнимаются так крепко, что солнечная рвота до них просто не дотянется, когда вспомнит о сущем. Чонин просто взрывается лисьей радостью и разбрасывает свои искристые ошмётки по выжженным пыльным дорогам улиц Хахве. Ещё чуть-чуть и его голова взорвется звездным фейерверком. Или светящимся конфетти. – Блять! – Мы Сынмина забыли!       Бедный наш малыш Сынмин, его вечность оставляют пылиться в одиночестве и скулить под окнами бродячим щенком. Но он не обижается на друзей, знает, что они странные: Минхо в полнолуние обращается в кошку, Джисон, когда напьется рассказывает анекдоты про Буратино и раскладывает Таро, Бан Чан спит с открытыми глазами – следит, чтоб его птенцы не выпали с седьмого гнезда на скале Драконов, Хенджин бережет волосы, как океан хрустальные айсберги, Чанбин толкает дурь уличным тварям, Чонин топит больных животных в реке и иногда уходит в астрал, а Феликс влюблен в уличного птенца с химической завивкой, который бережет волосы, и вплетает в них бусы, похожие на жемчуг, в который упрется Фримен при лоботомии Чонина.       Искры летят из под колес кислотного скейта и глаз мальчиков-колибри, которые вонзаются в окружающих своими клювами и невинным счастьем, когда они замечают щенка на ступенях школьной библиотеки, смиренно ожидающего их прихода. – Вы рано. – Мы тебя потеряли! – Пошлите есть сырно-чесночные сердечки! – Вы говорили они чесночно-сырные! – Индюк тоже говорил, а потом в суп попал. – Малыш Чонин, ты тоже хочешь в суп? – А сколько времени? – Мы опаздываем? – Бан Чан нас прибьет!       Птичий визг поднимается в космос и изо всех сил пытается прорваться к солнцу, блеск которого воруют облака, Джисон режет грязными лунками когтей глазную сетчатку из-за царапающих топазов. Однажды он дочешет до затылка, оставляя з(с)ияющую дыру на лице. Феликс грызет в кривых зубах сигарету и корки на губах, а воздух содрогается от натиска брошенных птенцов. Они подлетают к будке с прокатом катамаранов, где их уже ожидают недовольные и разбитые клювы Бан Чана и Чанбина.       Пернатый клин хочет есть и жить.       Чанбин всегда хочет есть, а Чонин последний раз ел вчера. Поэтому из него не сварят суп.       Кровь стекает из коленных кружечек на зелёные носки Джисона и пластмассовый катамаран. Минхо ворчит на него и ведёт к воде, чтобы обработать царапины расцветшей водорослями водой, а Бан Чан вручает швабру и ведро Хенджину, который сразу начинает все отмывать от детского страха быть покинутыми. Смешно. Бояться того, что уже поглотило в пропасть мазутной лавиной. Заплетает вьющийся хвост и с лёгкостью отмывает. – Аккуратней, ты сотрешь моего слона. – Феликс нарисует тебе нового, я видел фломастеры в кассе. Вот, – Минхо показывает пластыри с машинками и клеит их на чужие раздробленные асфальтной мясорубкой коленки. А Джисон пищит, будто впервые видит такое искусство, хотя со слонами Феликса даже Небесная поездка не стояла. Утопала на ржавых спицах.       Бан Чан помогает с математикой Чонину. Когда накурится, он придумывает бизнес идеи, с уравнениями точно справится. Когда-то он хотел сдавать в аренду родителей. Чонин открывает учебник с корейским Джисону, Джисон ворчит Минхо, что никогда не запищит на человеческом. Он жует арахис в кокосовой стружке и начинает визжать, когда задевает трещины кариеса на зубных выростах во рту. В реке плескаются рыбы к ужину для богатых семей. В бедных будут есть лапшу по вырезкам со скидками из газеты с сушеными семенами острого перца. Сынмин читает Маркиза де Сад в углу и нервно поглядывает на покупателей, Феликс ковыряет сухие ранки и делает Хенджину английский, а тот пытается его понять на десять порценталей. Обои отклеиваются с углов, а краска с потолка – снежная лавина. Кого-то ночью накроет травой и раскрошенным снегом. Главное, что не мазутом. Чанбин стоит за кассой и зло смотрит на блюдей, которые хищно оглядываются на шумных птенцов. Чье-то раненое крыло достает кнопочный Samsung, и на разбитом экране включается диктофон, чтобы выжечь галдеж каллиграфичным почерком на подкорке и включать ночью, когда кто-то уйдет. Эти дети позволят себе только свободное падение. – Я устал! – захлопывает учебник по корейскому языку и всем рот Джисон. Кладет чесночно-сырное сердечко на шершавый от наждачки язык. Или сырно-чесночное. Феликс уже чешет соломенным гнездом на голове щеку Хенджина и острыми ногтями язвы на плече, скрытые от внешнего мира солеными блёстками моря, сдирая бесцветную кожу, и шипит от боли. Физической или душевной во всем мире знает только Бан Чан. Чонин сонно трёт глазницы синими костяшками, а Чанбин закрывает полупустую кассу. – Пошлите хоронить муравьев! – Заживо! – Чур я заберу себе года королевы! – Тогда я – герцогов.       Они песчаной бурей вылетают из дверей проката катамаранов и бегут на похороны. Бан Чан и Чанбин потрошат внутренности спичечных коробков, Минхо и Чонин капа́ют глинистую землю, Хенджин устраивает цунами остатками апельсинового энергетика, выманивая живые трупы на поверхность душащей свободы ветра, Феликс и Сынмин разрисовывают фломастерами спичечные гробы и вырезают снежинки, которые никогда не увидят вживую их бледные глазные яблоки в сахарной карамели, Джисон плетет люпиновые венки и громко матерится, когда они распускаются.       Такие юные, такие прекрасные и такие дохлые.       Вместе.       Хенджина таскают за волосы в школе, и однажды Феликс закидал их корками от язв. Оба раненные ввалились к Чану и много шутили, когда убегали. Чанбин тогда чуть условку не получил, а у Хенджина лопнули капилляры под правым глазом. Но у него самые прекрасные локоны в мире, которые так хорошо наматывать на кулак обидчикам и бить головой о кирпичную кладку карточных домиков школ улиц Хахве. Они как пазлы – идеально совпали. В спортзале до сих пор сухие разводы его крови на стенах и кляксы плесени на потолке. Кафельная кладка туалета идеально чистая – заставили вылизать, когда Хенджин захлёбывался воздухом и желанием жить. Откуда у родителей Хенджина деньги на школу с кафельной кладкой в туалете? Это не важно. Он знает только три вида кладки: кафельная в туалете, заработок Чанбина для обедов Чонина, тараканьи в подвале Джисона (там рождается жизнь).       Сынмина бьют учебниками и руками родителей. (Джисон поклялся, что подсыплет крысиный яд каждому). С периодичностью в два месяца он разбивает свои очки и мечтает о цветных линзах. Красных. Чтобы его все боялись и бежали, как от пожара. Первое слово он сказал в пять лет, когда не мог долететь до полки с переводом Зюскинда. Ему уже два года никто не обновлял гардероб, поэтому ходил он во всем черном, научился зашивать не имеющие размер дыры и стирать содой. Бан Чан покупает ему мази, потому что пурпурные облака родители обновляют ему каждую неделю (Джисон поклялся, что подсыплет крысиный яд каждому!). Наш малыш Сынмин... Однажды школьный психоправ сказал, что это существо олицетворение вещи в себе. Джисон проорал: "Вещи вне себя". Сынмин доедал кислого червячка и смеялся как сумасшедший где-то у себя в черепе, глядя на гнев Джисона.       Чонин бегает родителям за алкоголем в ларек на остановке и ест раз в два дня. В школе его унижают и пихают в помойное гнездо. А в голове у него жемчуг из мусора. В детстве он не обрывал крылья бабочкам, а отрезал ноги черепашкам на правом берегу. Из него торчат ломанные кости и оборванные крылья, он точно не научится летать. В прошлом году он так не хотел домой, что жил у Джисона в подвале. Смел всех тараканов, а потом сунул их всех в головы учителям. У родителей смести так и не вышло, через месяц за ним приехала полиция – не хватило на соджу.       Минхо все боятся. Кроме пяти птенцов и двух коршунов. Хотя, скорее они дети стервятников и питаются аурой смерти. Родинки нашептали ему рак в тридцать. Ах, как жаль, что мать не планировала ему такую долгую жизнь. В пятом классе она приснилась ему тошнотно-зеленая с червями вместо глаз и имплантом любящего сердца. Больше Минхо снов не видел. И маму не хотел бы. Он плавает на катамаранах по ночам, когда у Бан Чана смена, и рисует карты сокровищ, закапывая в гвоздях цветастых полей. В его комнате вместо штор висит плед и куча значков на нем – нашел на улице, когда копал гвозди в цветастых полях. Один ему подарил Джисон, подобрал в подсобке, когда отсиживал перемену, а так хотелось поговорить... После этого он перевелся к нему в школу и кидал всем неприятелям смятые жестяные банки от энергетиков Хенджина клюшкой для гольфа. Защитник наш...       Чанбин – живой грех. По вечерам он подкладывает паровые булочки Чонину в портфель, а ночам раскладывает закладки между зыбучими кирпичами. Тоже с драконами и пожарными. Но однажды он сгорит. Красный взгляд Сынмина испепелит его, а кривые зубы Феликса не прочитают о фениксе. Феликс плохо читает. Он боится только двух вещей: попасться ментам и потерять друзей. По сути это одно: в детской колонии друзей не будет, будут живые трупы жалящих напускным авторитетом ос.       Бан Чан приемный отец семи брошенных всеми детей и умер в девять. Лет или ноль:ноль никто не знает. А ещё он копит на брекеты Феликсу. Грустно, что он кукушонок. Спасибо, что не кукушка. Он снимает квартиру на пару с Чанбином и клюет его разум, когда тот уходит ночью. У него нет родителей, но есть детские страхи, любовь к друзьям и заначка, чтобы Чанбин сбегал в магазин за паровыми булочками, а Хенджин в больницу. У Бан Чана нет сердца, это знают все родители. Вместо этого у него в грудине крошки чужих, чьи он пробивал когда-то кувалдой кулака. Ещё в детстве. Том, которое вспоминают по выцветшим (вымученным) фотографиям на празднике жизни.       Феликс учится в коррекционной школе из-за плохого владения корейским, куда отправляют отстающих. Там ему поставили удар и научили приемам тхэквондо, сломали первый зуб и кости. Зачем они переехали, никто не знает, но отец мертв. А у матери бордель в их квартире. Засыпает он под стоны и крики. Приемы тхэквондо не помогли – ходил два месяца в гипсе с тоннелями от детских клювов, кривой колонией муравьев, нарисованными левой рукой, и слушал злое шипение Хенджина на пару с обещаниями украсть его вещи себе. Пока не украл, но часто кидал ночью острые камни в окно и обнимал во сне.       А Джисон – магнит для неприятностей. Пылесос проблем. Ловушка для сложностей. Он исклеил весь мопед Бан Чана наклейками за четыреста вон, которые выплевывали карманы-черные-дыры Минхо. А ещё он тычет грязными лунками ногтей на больных животных Чонину, когда цементное сердце Чанбина моргает. Хенджин против его общения с Черен, потому что она почти научила его летать на ушах. У него большой дом с подвалом, как и сердце, в которые он пускает всех, кому доверяет.       Если Бан Чан их приемный отец, то Чанбин – приемная совесть. А сам толкает дурь и чуть не получил условку.       Восемь вывернутых наизнанку кусков мяса.       Уже не живая, ещё не мертвая плоть, научившаяся дышать.       Их души уже горят в аду, а они, бедные, так отчаянно мечтают жить как все. Как в фильмах, как у одноклассников, как надо. Все собаки попадают в рай, а дети в чистилище, все ещё тыкающие острой палкой больную надежду на сыром полу подвала Джисона. Наверное, им мешают тараканьи кладки. В их глазах плещется болезненный блеск, улыбки излучают радиоактивную эйфорию, которая уничтожает все на своем пути, а голоса кричат о спасении их раненных тел. Им вырвали крылья вместе с гнойным мясом на лопатках и бросили бешеным псам, слюна которых затопила мир, а перья распределили на одеяла тем, кто нормальный. Они фрики в шкурах людей, забытые богом пары тварей на краю мироздания, сидят свесив ноги. Цирк уродов.       Судьба прячется от них – Минхо носит заточку в карманах-черных-дырах, а Чанбин не боится ядовитого отрава крапивы. У Феликса радиоактивные корки от язв. Бан Чан скрыл в руках силу всех Титанов. Сынмин убьет, если сломает очки, иначе ему разобьют нос дома. – Может всё-таки убьем их? Не хочу, чтобы из моего рта выскребали злопамятных муравьев. – Чанбин лучше запоминает зло! – Сошьем им жёлтые костюмчики? – У нас траур... – И я не уверен, что муравьи знакомы со вселенной Торантино.       Солнце тоже вышло поглядеть на похороны, и теперь выблевывает на мальчиков радиоактивный свет и тепло. У Феликса арбузные косточки по лицу раскиданы, а Хенджин упирается ему носом в макушку со спины. Хрупкие зубы светятся счастьем, а морщинки под глазами роняют солнечных зайчиков. Чанбин кидает горстку земли в свежевырытую могилу. – Мы такие же. Как и эти муравьи. Однажды нас похоронят заживо на съедение червям, а кричать о спасении мы больше не сможем. Языки съедят. – Бан Чан тут уже не поможет. – Я первый лишусь языка. Язык – это жизненно важный орган. Без ноги можно прожить, без руки тоже. А без языка нет – кричать не так громко выйдет. Джисон вот любит пошуметь. Вы представляете, что с ним будет? Знаете, жизнь как песочные часы. Когда мы рождаемся, бог поворачивает наше время, а песчинки летят в неизбежность, поторапливая секунды, пока часы пылятся. Всем ведь плевать на песочные часы. Не печенье, Чонин. Феликс, так называют тесто. Это весело только первый год, а потом родители Чонина начинают пить, Сынмина – бить, на воспитание Хенджина и Джисона забивают, а на Феликса всем похуй. Мы одни, а наше время высыпает покрытое пылью. – Мои часы в самом дальнем углу на окраине вселенной. – Мои рядом. – Все мы рядом. Вместе. – Как и всегда. Феликс, дай закурить.       Тишина, от которой бегут дети сейчас не толкает страхом. Чанбин кидает могильные камни в воду, а Сынмин про себя считает количество блинчиков, испеченных водой, и рассчитывает силу замаха, с которой можно было бы удвоить выпечку. Поправляет треснувшие очки и видит мир в трёх картинках.       Они не думают о завтра и стараются не вспоминать вчера. Есть только они, и они борются со всем миром за право кричать. Сейчас их облик – лебеди, которые не переживут разлуку хоть с одним и будут грызть глотки пока не умрут. Всю жизнь будут грызть, пока Чонин не наестся. А Чанбин голодный всегда.       Первые дни, когда они ещё не узнавали свою мать, они барахтались на поверхности жизни и паниковали от мысли о смерти. Они тонули. Боролись за каждый вдох, вгрызались в чужие глотки, отбирая их воздух, и не могли позвать на помощь от крови в гортани. А потом просто погрузились в вязкую жизнь, тухлую и скучную. Перестали дышать. Навсегда? Ненадолго. Жизнь пахнет мерзостью и мечтами, но от нее начинает рвать, а они продолжают вдыхать и блевать в мир себя. Жизнь забирает у них угарный газ из льняных тканей лёгких, а гортань начинает сжиматься как сумасшедшая, как все в мире. Их разорвало на куски, а ошмётки сгорели в пожаре. В прошлой жизни у Сынмина точно были красные линзы. Во рту горечь и гарь. Но чувство спокойствия наступает в туфлях на остром каблуке прямо на сердце. – Бан Чан в прошлой жизни был волком. – А я белкой. – Феликс – ципленок. – Чонин – лисенок, – хором пищат они и падают в поле люпинов. – Когда я умру, выкиньте меня туда, откуда подобрали. – Тебя породило маковое поле и свиные ребрышки.       Джисон клеит стразы на лоб и красит ногти себе и Бан Чану. Тот лишь разглядывает мрачные кресты на израненных мизинцах. Феликс гладит грудную клетку Хенджину мягкую как пух, чувствует руку в своих волосах и желание сердца разбиться о преграду солнечного сплетения. Минхо нашел кота, а Сынмин проводит экстренное медицинское обследование на наличие травм. Найдет – отдаст Чонину на продажу воронке реки за десять вон и покупку обеда. Или соджу по акции. Нет - подбросит как корм СуниДуниДори, которые не могут поймать крыс.       Если бы Чонин нашёл их младенцами – тоже бы утопил. Но он тогда ещё не родился и радовался этому, как чудовище из ночных кошмаров младенцам.       Феликс дует жвачные пузыри и мечтает улететь на них в космос к звёздам. А Хенджин лопает их перед носом своим клювом и не собирается его отпускать. Бан Чану мама в детстве не читала сказки, его колыбельной был и остаётся писк могильных мух, а ночник – подмигивающая лампа фумигатора, подначивающая к свершениям.       Солнце упало в землю. Закатилось в его гигантские трещины, как под холодным одеялом без отопления. Оно тоже боится наступления утра. Утра, не предвещающего ничего живого. Была бы возможность – взорвалось бы.       Наверное, Сынмин в прошлой жизни был могильной мухой. Наверное, его хлопнули газетой. Или языком лягушки, которую ночью препарировали дети. А так хотелось чесночно-сырных сердечек. Жаль, что их тогда не было.