ARES-12 или полудохлая идея найти счастье в спичечных гробах

      Феликс растирает струпы на десне так интенсивно и безжалостно – пытается выровнять зубной контур во рту щеткой, которой месяцев пять, точно не меньше (она мягче ваты в ссадинах Джисона, но с волосами Хенджина не сравнится), что кровавого месива больше, чем вспененной слюны. Его зубы очерчивают потрёпанный забы(и)тый забор, защищают тех, что послабже, чтобы выбить в коррекционке тяжелее было. И так всегда... Всегда кто-то пытается постоять за него, будто он слабак какой-то. Бан Чан лично пережевывает ненавистных червей, а Минхо сплевывает их ему в пасть, чтобы проглотил. До последнего мяса. И зубы кривые не беспокоил. Хенджин бы отдал ему свои волосы. Но на новую зубную щётку Феликс денег просить не будет. Украдёт.       Несмотря на зубное расстройство, в горле все же поселилась не поддающийся описанию кусок радости. Он распирал стенки объемом, грозясь лопнуть его – заляпанное кровью и слюной зеркало все равно давно не мыли. Предвкушение дня сбивало настрой Феликса пролистывать картинки в учебнике. На зубах ощущался убийственно-мятно-кисло-слизкий привкус зубной пасты, Феликс так и не определился, чего в нем было больше – убийства, горечи, кислости или остаточной слизи слюны. Зато целоваться теперь не стыдно, главное без языка.       Утром обещал прийти Джисон: забрать конспекты Минхо по корейскому и свою сделанную домашку по английскому. Он мог бы делать в школе английский за деньги... Но он не может. Попросит несколько вон, и его загрызут перед остановкой (зловонной и убогой), заставив сжимать собственные клыки в ладошках, пока ссадины не появятся. Не хочется Бан Чана попусту беспокоить. Лучше ещё немного подождать Джисона и поесть с ним кэтток или овсяную кашу. Он на все согласится. Феликс приглаживает пшенично-пожелтевшую от старого окрашивания солому к голове и думает встретиться с Хенджином. Скучает. И волосы он лучше всех в чувства приводит, цвета смешные и необычные предлагает. За них правда потом больно таскают по всем коридорам трехэтажной школы коррекционки. Но цвета, правда, смешные и необычные. Как-то раз он изрисовал их сухими мелками (выбить из Хенджина, откуда у него сухие мелки, так и не вышло) но уборщица после ещё три дня сметала с полов коррекционки зелено-голубые прядки, выглаженные сухими мелками Хенджина.       Феликс заправляет кулаками кровать и выплывет в океан мыслей, волны тревожно бьют череп – в прогнозе упоминали сносящий мозг цунами. Как бы хорошо, спрячь Феликс в голове гипноз. Гипноз о сигаретах давно живёт в его изрытых бороздах. Пальчики тонко трясутся, сбивают друг друга, но, если он опять украдёт сигареты, мама получит пощечину, а ему прилетит в легкие. Не хочется Бан Чана попусту беспокоить. В голове Феликса живет цунами, а в теле возрождается буря – скоро тест по физике на языке, который он плохо читает. Патриарх невежества. В школе над ним уже не смеются. В целом, и раньше не смеялись – били в веселящую железу, где-то возле мягких тканей сердца. Таких мягких – коснешься и рассыплется на разложившиеся клетки и гной, потому что мама тоже должна любить. Жизнь должна была любить его. Но волосы Хенджина все равно мягче тканей сердца Феликса.       Пока мальчик прожигал зрачками картинки в учебнике по корейскому, начали долбить входную дверь. Если откроет мать, крик будет биться о стены в припадке, если ее ухажёр – чья-то голова. Поэтому дверь открывает Феликс, продолжая листать корейский. Джисон восьмибитный – до боли на кончиках пальцев простой, с ума сойти. И сердце у него величиною с доброту. Оно мягкое как желе и простодушное до скрежета внутри, аж плакать хочется. Жалко бить такое тело об стену. Наверняка он украл жалость ко всему миру у Чонина ещё когда росянка плевала ядовитой слюной в его колыбельной. И Чанбина... И Бан Чана. Воришка. – Выкинь эту дрянь, я хочу есть.       Феликс выкидывает корейский из окна, чешет нос и ищет куртку – солнечные блёстки под защитой майских туч. Зубы давят на губы. Очень необычно. Дверные проемы бьют ноги Джисона. Все как всегда. Они выпрыгивают из окна – кто-то из возлюбленных матери проснулся, Минхо будет злиться, если у Джисона оживут сине-плесневые ожоги на лице. Прыгать со второго этажа уже привычно, только у Джисона ноги сладко-желейные и плохо держат, но Феликс поможет. Сахарные кости хрустят карамельными тросточками сладко и нежно...       Когда они вывалились из окон кибана, мать вспомнила о клятвах органам опеки. Но десантура уже топчет дороги. Пушистые от грязи и злые. А человеческие оскалы трескаются о змеиные плети. Феликсу нравится. Нравится видеть в них жизнь, она отражается в полупустых глазницах полуживых животных. Главное Чонину не рассказывать – с ума сойдёт от счастья, этого ещё не хватало. Несмотря на жадные тучи, в Хахве цветут долины ванили. Они такие нежные, что Джисон точно не удержится. Соберет весь нектар, у него же не нос, а хоботок. А Сынмин будет чихать ещё неделю, размазывая сопли под партой в библиотеке. Метит территорию.       Солнечные прихвостни-зайчики давно не выглядывали из толстого брюха туч, но Феликсу и Джисону все равно до сгоревшего мяса на плечах тепло – спокойствие ещё не сбежало прятаться за соседним домом. А по злым дорогам мерил шаги зрелый май. Он пахнет теплом и надеждой, а на вкус как зубная паста – убийственный до головокружения в зрачках, горький до рвоты из тонких пор кожи, кислый до умопомрачения и слизкий, как жизнь. Из Джисона в будущем выйдет неизбежность.

***

      Вдоль по улице, где тянется пушистая и злая дорога, мальчик натягивает панику на глаза, прикрывая ее полами панамки. Ребята обычно забывают Сынмина на полчаса, но сейчас опаздывают на два, хотя малыш решил сбежать с нескольких уроков ради всего этого цирка. Прогульщик! – Сынмин!       У Минхо отдышка и пот затекает в веки. Он бежал полтора часа – экономил на проезде, чтобы петарды более огненные купить. Этому птенчику до жути нравятся искристые брызги. Огненные язычки облизывают его теплую плоть пальцев, когда Феликс теряет зажигалку. Он взглядом убивает коршунов, которые уже заприметили жертву – в душе Сынмин ещё живой, а Минхо уже в обезьяннике. Он тянет его за руку и в ногах мечтает покататься на кислотно-желтом скейте Джисона. Или сломать его о ватные головы его одноклассников. Сынмин хочет вернуть руку в свое руководство, но она остаётся обмотанным кожей поводком Минхо. – Чонин уже в прокате. Бан Чан орал на меня как гиена задушенная. Прости. Мне очень надо было за петардами. – Мгм, – кивает Сынмин и тоже хочет поглазеть на волшебные искорки. Топазы в сетчатке Джисона уже не привлекают, завтра он проснется со счешенным внешним слоем глаза.       Сынмин ещё не умеет бегать, а Минхо уже не может. У нашего верного щеночка вместо кожи тонкий слой ласки, а у кошки розовые подушечки взорваны мозолями. Минхо думает купить кроссовки получше, когда вырастет. Когда вырастет?       А небо опускается все ниже – вот-вот упадет на головы всему ни живому, ни мёртвому. Мир влюбил в себя мокро-серую погоду первых недель мая. Ах, как же свежо пахнет только появившаяся плесень над головами. Минхо все ещё тянет за поводок Сынмина, перебирая его ногами – кукловод фарфоровых конечностей. В его кроссовках хлюпает пот пяти улиц, по которым он бежал, добираясь до школы Сынмина.       Они почти не опоздали. Бан Чан почти не ругался. Утонул в раздражении. Жаль, не захлебнулся...       Джисону и Феликсу родители не раскрыли тайну их рождения, поэтому в этой стайке воробушков празднуют день, когда их подобрали на улице – Джисона (у него в голове беспрерывно крутится дорожка "Со-страдание") с кровавой пылью из глаз у школьного забора, а Феликса днём позже в слезах у круглосуточного комиссионного магазинчика с апельсиновым энергетиком – чтоб от обезвоживания не сдохнуть. Бан Чан эти два дня был в хорошем настроении: Чанбина не оставили на второй год – они продадут аттестаты в один день. Прекрасно. Минхо смотрел на всех с подозрением, а потом наклеил им под глаза голубые пластыри, чтобы синяки под глазами вырисовывались – посвящение. В тот месяц Чанбин заплатил за воду в полтора раза больше. Злился, как слетевший с орбиты пингвин, Чонин носил ему рыбу, чтобы успокоить. Чанбин всегда голодный. А лисенок последнее отдавал, из зубов матери вырывал. Шуму было... – Так. Чанбин, с тебя закуски. – Чонин, укради алкоголь. – Хенджин, не забудь шапочку для плавания. – Я займусь помещением. – Минхо, плед. – Он весь в значках и на окне. Я заебусь. – Значит заебись, алмазно не ебёт. С тебя плед. – Сынмин, приди.       Мальчики облетели весь гнилой Хахве, чтобы найти блестящие конфети – Джисон с ума сойдёт и подметет все в карманы-черные-дыры Минхо. Бан Чан прибирался в будке проката катамаранов. Пушистые облака пыли столетними слоями струились под столом – Феликс расстроится, когда не увидит увековеченную серую перину на полках оранжевых жилетов, зато чихать не будет, Сынмина не заразит.       Чонин трясся как листочек осинного оригами осенью (гнилой и грязный) – надо украсть несколько бутылок у родителей. У него пальчики проворные сорванцы – созданы для пальпации мягкой печени щенков (родителей в случае откачает), а бывшими брусками мыла в ванной можно разрезать тонкую кожу. Однако родители экономисты хорошие, у них все на счету, а с синяками на праздник не хочется, Чанбин ещё расстроится – трёхлетняя гитара с ватным мхом на грифе. Чонин такой маленький и хрупкий, а внутри сошел с ума. Так хочет, чтобы его обливали уютом, так хочет... Никаких кошек на это не жалко. Ничего не жалко для счастья. У Чонина сердце – карнавальный дракон. В нем помещается ровно семь юных тел мальчишек и три кота, которые не могут поймать крыс, остальным там не место.       Хенджин поставил с ног на голову всю мебель в доме – ну нет у этого альбатроса шапочки для плавания, вот и все! Ему страшно за волосы, речная вода их убьет электрической солью, но хочется хоть раз искупаться вместе со всеми, тем более у Феликса день рождения. И Джисона! И где он найдет шапочку...       Забавно, у Хенджина даже лунки ногтей наивные. А под ними всегда запекщиеся следы крови и боли. Что он вообще ищет? Шапочку для плавания или удачу? Хенджину виднее.       У Минхо пена шла ртом. Он отцеплял все значки с пледа на окне три часа. Три часа! А потом столько же будет восстанавливать всю арт-конструкуию. Последний значок – подарок Джисона – он прикрепил к берету, в котором побежит к прокату катамаранов. Надо не забыть отряхнуть его от гнилой пыльцы! А ещё надо разложить значки на аниме, которое не смотрел, айдолов, которых не слушал, животных, которых не приручил Чонин, и то, что не поддается логике сущего. И параллельно думать, как выкрасть Сынмина, чтобы и у Бан Чана не отобрать синяков на шее, и у мамы самого Сынмина кляксы под глазом. Мило, но Феликс тоналкой не замажет – не штукатур.       Чанбин надел розовый фартук с поросятами и, высунув кончик языка, готовил – Минхо повар от всезнающего, но он занят приватным таинством с пледом. Одновременно Чанбин пытался не отрубить палец, обработать боевые раны и нарезать батат. Многозадачность. Если бы Бан Чан лучше присматривал, Чанбин бы стал стратегом. Не уследили. Батат маринуется в живой, теплой крови. Можно не солить. Хенджин заплачет от страха, а Чонин от счастья, если узнают. Нельзя выдавать секреты семейных рецептов! Его третий глаз подозрительно стонал.       Сынмин думал, идти или нет. С одной стороны очень хочется повеселиться с друзьями, а с другой родители разозлятся. Гиперопекающие. Он наматывал волосы на кулаки и смывал их в слив. Ломка по окситоцину... Хочется родителей, как у Минхо, чтобы похуй до буддистского дзена. И поймать рыбку на дне рождения Джисона и Феликса. Скупые желания бедного сердца и больного мозга. У Чонина вообще ковры из шкур в комнате... Вырастет и собачьи глаза в формалине мариновать начнет – геометрические дайверы. Главное, чтобы не читал, а то пересадку головного мозга сделает – у них в доме старые обмылки острые, ими шкуры резать легко можно. Хочется достаточно хорошую мать и чесночно-сырные сердечки. – Думаешь, ребята приготовят праздник? – Феликс засовывал в рот хотток – сладко до тремора в челюсти. В палатке под навесом милая старушка жарит блинчики, морщины избороздили ее лицо так же, как у Феликса, когда тот улыбается, засовывая за щеку ее хотток. – Определено! Надеюсь, готовить будет Минхо. Сынмин, конечно, дотошный до инструкции, но, положа руку на грудину, я не смогу снова говорить, что это съедобно. – У пальцев Джисона перманентное желание летать – трясутся, будто играют на фортепиано. Однажды квартет юных музыкантов/девиантов (Джисон – клавишные, Чонин – духовые, Сынмин – тростевые духовые, Минхо – ударные) закрасил все клавиши черным – так играть сложнее, а барабанщик ещё и разбил их, чтобы точно по честному. И почему Хенджин прятал краски от всех? – Согласен, – с грустной улыбкой, – хочу воздушные и сладкие шарики. – Воздушные купит Чонин, не сомневайся, а чупа-чупс выпросим у Минхо. – Джисон забирает последний блин из тарелки Феликса, пока тот отвлекается на серф с мечтами. – Сколько раз на тебя орали? – Меньше. Раз пять? Все равно ничего непонятно. Тараторят как скворцы и злобой из зубов плещут. Тебя били? – Немного. Их полная уверенность в том, что они бессмертны, даже умиляет в какой-то степени. Одно что, до сих пор боятся Минхо. – Я бы тоже боялся. Особенно, когда он носки в Хенджина пихает. – Ха. В них он кидает ржавые банки от апельсиновых энергетиков! – Защитник. – Слабых и беззащитных. – Его жертвы – невероятное комбо бесстрашия и тупости в одном флаконе. За тебя обидно, не по делу берцы тяжёлые таскают. – Фел, они толпой гасят, что училки эти, что мешки с гормонами. Ты очень подтянулся за несколько лет, слова хитрые вон какие подбираешь. Даже Чонин в словаре копается иногда.       Предденрожденная депрессуха накатила быстро и неожиданно. В животе кипела и бурлила тревога – била по стенкам желудка кулаками-кувалдами. Аж выблевать его захотелось. Несколько вон за хотток запретили блевать. По венам в кишечнике клокочет блеклое желание закрыться от всего мира. Обрасти скорлупой и отдалиться от всех – от Бан Чана (он мозг за это клевать будет, пока от него не останутся крошки), от Чанбина (его третий глаз отвернется от трапезы Чана и будет с укором смотреть на то, как две луны уходят вовнутрь), от Сынмина (поймет и не тронет), от Чонина (начнет угрожать мыльными резаками), от Минхо (взорвет школу и молча уйдет, выкуривая фильтр из сигареты, купленные на дорожную мелочь), от Хенджина (будет скромно плакать ночью, пока от слез не останется пыль – ранимый). Страшно. Страшно терять близких, но так хочется...так заманчиво, черт. Они не поймут таких любовных желаний кишечника, может изобьют для профилактики.       И так каждый год. Не ждёшь ее, а она, пунктуальная, бьёт под дых всегда вовремя с точностью до секунды. В Джисоне это убивало все живое, в Феликсе ворошило все мертвое. Они зубочистками размазывают мед с орехами по пластиковой тарелке – убийцы черепах. Где-то в алкогольном доме милосердия улыбается один Чонин. Они точно знают, что ребята приготовят им сюрприз (вот уж берут неожиданностью), точно знают, что будет весело, но остатки полуживых тканей в лёгких кипят полудохлым страхом и жженым сахаром. Почему так?       Землю топчут молча – так сложнее справится с эмоциями. Они не привыкли молчать. У Феликса с Джисоном в голосовые связки всверлено радио – настоящая звуковая бомба. Но о чувствах выкручивать не научили. Понимают, что плохо. Молча понимают. И плетутся ногами из школы. По тонким венам ползают жуки, кожа бугрится от этого. – Ты нашел шапочку? – Нет. Я переворошил весь дом! Ее нет. Лепреконы украли! – Не переживай. Я за борт не скину. А Чонин купит воздушные шары, мы обрежем под твою голову, и волосы не испортятся. – Есть апельсиновые сосалки? – Только кокосовые чупа-чупсы. Держи жевачку.       Хенджин надувает жвачные пузыри, и молится Рапунцель, чтобы она не прилипла к волосам. Пинает камни на пушистых и злых дорогах. Он мастер поднять всех на уши. Заревет, если муху прихлопнет – Чонин его не понимает. Разводит концерт по всем пустякам. За важные причины отвечает Бан Чан. Удивительно, когда за волосы таскают и окунают в унитаз, он не плачет. Выборочно-эмоциональный. Забавно. Таких ещё делают?       Они спокойно перебирают ногами в сторону будки проката катамаранов. Магически прекрасно. Спокойствие. Эта важная особа редко стучится в их сердца. Минхо бы переживать за плед и поправлять берет с одиноким значком, а Хенджину не помешало бы побеспокоиться о волосах и подобрать цвет воздушному шарику, чтобы не выглядеть как такифугу – не хочется стать супом в руках Чонина. Майский ветер чешет глаза и щеки, ставит подножки – Джисон бы точно свалился, на голову ребят уже упал. Малыш Джинни перестал ковырять ногти – Минхо бы школьным психологом пойти, но туда с кастетом не берут.       Чонин весёлый – оббегает всех полицейских по кривой, у них теперь саккады извилистые, с вензелями и цветочками. В рюкзаке избивают друг друга бутылки, в голове перламутрово-сатиновый жемчуг – ворованное добро рвет наружу. Но предвкушающе весело. Хорошо не делать домашку, хорошо не думать о злом и несчастном, хорошо не видеть родителей. Все с "не" – хорошо. Хорошо.       Бан Чан стал наполовину пылью. Ему больше нравится: "пыль-цой". Слога придумали боги фонем. А Минхо придумал красть шифер – тоже бог. Спас всех от хрустальных когтей дождливой весны. Богом строительной экзекуции был Бан Чан. Единственный раз, когда он "был", сейчас он "есть".       А Чанбин закончил с готовкой "поесть" – пешка кулинарного искусства. Все, что касается еды, Чанбин может только съесть, готовка – мастерство одаренных и упорных. Если бы Сынмин позволил – питался бы сырым мясом. Чонин бы согласился. А так придется жевать сухой горелый макчан. А всему виной лазеры из глаз. Будь они прокляты! Что ж, ребята сами избрали путь искупления – Чанбин стал рабом их извилистой тропинки очищения (протоптал и проматерился). Из-за Сынмина придется прятать в карманы-черные-дыры Минхо раненные пальцы – пали смертью храбрых. Зато готовил не Сынмин – он дотошный до инструкций – ужин спасён.       Черт! И кто теперь будет переносить эти гастрономические сюжеты в будку проката катамаранов? С Джисоном и Феликсом все понятно. От Хенджина прятать пальцы сейчас некуда. Минхо с Хенджином. Бан Чан разозлится – этим должен был заняться он сам. Чонин разобьётся и все уронит (сырого мяса больше нет). Сынмин дай бог придет. Остаётся только Чанбин. Предатели. Черт!       Как Сынмин идёт. Святая благодать.       У Джисона трясется внутренний мир. У Феликса ангелы на плечах. Такие...ватные. С золотыми тесемками и бисерными глазами – шарики для пинг-понга Уджина не поместятся в таких крошечно-милых глазницах (у ангела-хранителя защита последнего уровня). Может Феликсу тоже пришить себе бисер вместо глаз? Хочется видеть звёзды! Или звездный путь.       У всех вокруг взгляды подозрительные. Даже у неба. Пушистые и злые дороги им что-то рассказали – щели на асфальте не просто так изрезали их. Неоспоримый факт! А ещё они серые и безликие – один вид с прохожими. Точно что-то задумали. Джисон чувствует дорогу подошвами. У Феликса чешутся язвы на плечах от предвкушения и припадка. Поролоновые облака летят по направлению в неизбежность. Главное не на зиму.       Ветер пахнет сладко – ничем. А влажности проигрывает река Хан – дышать тяжело. Многоэтажки предусмотрительно зашторили все окна кружевными тюлями. Когда родился Чонин, на фабриках перестали шить плотные шторы и простыни, чтобы он не использовал их как мешки для трупов. Лисенок об этом не знал, поэтому не грустил. Люстры в окнах не полыхали своим обманчивым светом, но Джисон все равно плавал в тревожности, что-то явно происходит в коробках домов. У кого-то инсульт (кровь прострелила себе проход в мозг, должна же хоть иногда туда поступать), кто-то отсчитывает мелочь на бутылку (у четы Ян много друзей), кто-то полосует вены, как асфальт (пушистая злая дорога много чему может научить, у пути в конце туннеля явно на нас большие планы).       Феликс хватает за руку друга и сжимает ладонь, будто хочет сжать ее до размеров протона. Джисон гладит его большим пальцем и отслеживает дыхание. Кулачки нервно трясутся как неваляшки. Такие красные, с треснувшей краской на лице и глазами полными боли. Туда-сюда. Туда-сюда.       Когда они заходят в будку проката катамаранов раздается выстрел.       БАМ!       Чонин нарезал одностороннюю цветную бумагу и засунул ее в прошлогоднюю хлопушку – артефакт празднования. Волшебно, что Минхо всё-таки смог ее починить! Бан Чан натянуто смеётся – 1. Феликс крадёт их улыбки в карманы-черные-дыры Минхо, 2. он же прибирался, блять, Чонин! Кругом воздушные шарики, украденные с какого-то школьного мероприятия Сынмина. Гелия нет, зато есть волосы и статическое электричество! Шарики научились летать, но у них нет ушей, странно. Черен обещала научить летать Джисона именно на них. Хенджин все ещё тихо бесится с этого. Единственный заземленный. Таких ещё делают?       Из угла бежит прямиком в слизистую носа запах горелого мяса. Однажды Чонин неделю ел гнилой окорок с опарышами и чьими-то личинками. Целую неделю ел! Какое счастье! Приготовленный макчан на лазерах Чанбина они как-нибудь переживут. Много, что переживут! Неожиданно становится очень легко. Ещё чуть-чуть, и воспарят над головами животных.       У Феликса веснушки светятся изнутри – главное, чтобы не злокачественные новообразования! У Джисона топазы отражают внутреннее мерцание веснушек Феликса в потрохах сетчатки. Так и должно быть. Запах горелого макчана и предвестник ПТСР в самодельных руках Чонина творят чудеса.       Они громко едят. Даже свинина на вилке оглохла. "В эфире радио праздник". Подношения солнцу в лице петард с философской надписью "50 корсар" создают магию. Проснувшийся от шума подвешенный шарик в небе рвет светом и теплом через плотный навес облаков. Они впитывают их, как губка – жадные клептоманы. Над квадратным столом (надо будет Минхо попросить спилить углы, чтобы не как соперники, а как рыцари короля Артура) перемещаются летающие битые огурцы в кунжутном масле, жаренные яичные рулеты с луком и морковью и разваренные токпокки.       Феликс украл кислотно-желтый скейт Джисона, который оставляет руины в тени, и носился по будке как ужаленный с черным кассетным диктофоном. У него всегда после такой улыбки остаются шрамы на детско-мягких щеках. Чонин помогает Джисону отрывать крылья осам и клеить их на ногти супер-клеем – Сынмин сказал, что так кусать их реже захочется. Бан Чан вежливо отказался от этой садистской моды. Хенджин носится за Феликсом, а Минхо сует петарды в торт. Протыкает его нежную кремовую оболочку. Чанбин незаметно стащил из карманов Феликса спички, как только удалось поганцу, мальчишка даже не заметил, глаза потеряли способность открываться, когда цыпленку так счастливо.       Надо успеть вручить торт до того как петарды взорвутся. А как они будут загадывать желание? – ДЖИСОН! – ФЕЛИКС! – СРОЧНО ЗАДУВАЙТЕ ПЕТАРДЫ! – БЛЯТЬ!       Минхо упал на пол, вместе с остатками торта, когда именинники вместе загадали "Чтобы пришел мир, в котором не нужно загадывать желания". Копоть на лице Минхо перекрывали кляксы ванильного крема. Джисон слизывал его прямо с щек, Чонин набирал на палец с футболки, Чанбин соскребал ножом с носа и резал язык уже им, Феликс с Хенджином подкладывали под языки виноградные шипучки, от которых язык щипает, и зажигали новые петарды, Бан Чан экзистенциально терпел эволюционное существование слез. Он бесконечно любит своих птенчиков, но бесконечно не справляется с ними. На Хенджина свалилось вселенское насилие. Чонин поел впервые за несколько дней. Чанбину пришла повестка из полиции. Минхо скоро придет штраф за нарушение общественного порядка. Феликса оставят на второй год или/и изнасилуют в собственном доме – кибан уничтожает невинность. Джисон хочет летать. Сынмин не вывозит давления родителей, тоже скоро полетит, телом или мозгом пока непонятно. – Так. Дети, все на улицу! – Будем кататься на катамаранах? – Вместе или каждый на персональном?       Бан Чан, Чанбин и Минхо обмотали вокруг шей спасательные свистки. На Чонина, Джисона, Феликса и Сынмина натянули спасательные жилеты. Хенджин надел три, взял несколько воздушных шаров (заместители нарукавников) и обвязал вокруг ног деревянные дощечки, чтобы точно не утонуть. Вооружившись они пошли к водному средству передвижения. Бан Чан заморочился. На одиноком катамаране висела цветная гирлянда: мигала так, что вот-вот вызовет эпилепсию у всего мироздания. Под ногами хрустят печенье с предсказаниями и твердые зефирки.       Птенцы отплывают так далеко, что сушу даже не видно. Минхо вытащил карту сокровищ из карманов-черных-дыр, которую они нарисовали в прошлом году. Хенджин трясся, как одичавший цветок сакуры – нежный, невинный, последний в этом году. Чонин его обнимал и поддерживал всем своим отсутствующим камерным сердцем.       Они запускают воздушных змеев прямиком с катамарана – Чонин думает о драконах, а Чанбин о птеродактилях. Минхо клеит Джисону и Феликсу голубые пластыри под глаза – традиция. Они огибают глубокие синяки под глазами, показывая принадлежность. А ещё Минхо пытается не забыть покормить СуниДуниДори, которые не могут поймать крыс в будке проката катамаранов.       Джисон Феликсом в праве именинников подговаривали божьих коровок и блики последних лучей солнца на реке-плевке кусать прохожих. Больно, до крови и убийственного зуда. У Хенджина лучше получается договариваться с животными. Но, в отличии от Чонина, они тоже неплохо справлялись. Маленький лис плохо ладит с природой.       Время подарков! – У меня по классике. Феликс завтра идёт к зубному. Джисону смазка для скейта. – Я купил краску. Феликсу замажем корни перед зубником, а Джисону прядки на челку. – В школе с ума сойдут. – Погодите. Купил? – Хённи украл деньги, успокойся. – Супер! – Минхо не отравил торт. А я сделаю домашку по физике. Сынмин напишет эссе по корейскому. – ААААААААААААААААААА! – В голос пищат именинники, – ВЫ СЕРЬЕЗНО?! – У Чанбина супер подарок. Так и знайте! – Не разводите сопли. Я старался. – Короче, он неделю ходил в компьютерный класс... – ...чтобы смотреть видео-уроки на Ютубе! – Я МОГУ ПРОКОЛОТЬ ВАМ УШИ! – Чанбин, Чанбин, Чанбин, Чанбин, – имя скачет галопом по бортикам катамарана прямо из улыбчатых ртов, пока парни пытаются проклеваться к его мозгу. Чанбин родился с фотороботом вместо лица. – Чонин принесет спирт, Сынмин обработает иглы, Минхо постирает носки, на случай, если крови будет много. – Вот безделушки. – Хочу два! Хрящ. Вот здесь. – А я мочки.        Погода вспорола брюхо небу – закатные лучи врезаются копьями в глаза и больно падают за горизонт. Солнце блюёт светом, Феликс его теплом. Замороженные в крио-камере улыбки разрезают щеки – останутся шрамы. В глазах мальцов сияют солнечные блики и желание выжить.        Парни обнимаются, а Чонин падает с катамарана. Мокрым лисенком его подбирают обратно Чанбин и Минхо. Сынмин его больше не трогает. Водоросли через уши попали в череп – засолили мозг. Небо стемнело – расстроилось за существование счастливых мордашек. У Джисона доброкачественная опухоль на беличьей щеке чешется, а у Феликса по всему телу солнечные засосы. У Хенджина лопнувшие капилляры под правым глазом, а у Чонина мокрые уши.       Это не злобный зуд, от которого красные царапины остаются, разрывающие кровь под кожей. Это счастливое покалывание, когда хочется свалиться с катамарана в воду, придушить Сынмина в объятиях, плюнуть вишнёвые косточки в небо и показать как же сейчас хорошо. И Хенджин откуда-то несколько сигарет нашел – лишь бы не с пушисто-злой дороги у круглосуточного комиссионного магазинчика подобрал. У него на шее такая очаровательная цепочка, наверняка с ключной связки снял у входа в дом. А шея у Хенджина создана, чтобы душить его – такая длинная и манящая. Одноклассники давно это прознали. Чонин гладил ее мокрой солёной ладонью и восхищался – Хенджин вздрагивал каждый раз от липких прикосновений. Наш пугливый хорек. – Хочу стать ветеринаром. – Животных спасать будет легче? – От жизни. – Хочу сказать учителю, что стану преподавать корейский. – Он тебя сожжёт. – Чонин поест, – пожимает мокрыми плечами Феликс – с Чонином очень мягко обниматься, а Хенджин не будет ругаться.       Они крутят ржавые педали ещё какое-то время по карамельной реке-плевку (здесь живет много утопленников – вот у кого дня рождения не было и оранжевых спасительных жилетов и воздушных шариков с магией статического электричества и деревянных палок). Джисон так часто ломал кости, что они у него тоже заржавели, чуть загнешь, и тонкая тросточка хрустнет. Вокруг летает тонкий аромат тухлой воды и слизких водорослей – источает флюиды старости и неопрятности. Какая невежа! На обратной дороге почти все уснули – Феликс на коленках Хенджина (перед этим он не переставал нежно прикасаться губами к его острым коленкам), Хенджин на плече Джисона, Джисон головой кверху со стекающей по щекам слюной, Минхо рядом, держа крепко за руку хрупкую белку (руки замёрзли на пласте воды), Чонин в ногах ребят, Сынмин охранял сны и к(п)левал носом. Чанбин и Бан Чан пытались доставить детей на берег с переменным успехом – лишний груз пошел ко дну ловить рыбок и трупы утопленников (они плавают рядом с мягкими ветвями зелёного чая, от которых отказалась мать, и хрупкими листьями вишни). Последние упругие капли оплота мудрости.       Сынмина уговорили остаться в будке проката катамаранов, Бан Чан и Чанбин караулили его до самого утра. Чонин пошел искать бродячих зверей, слабых. Минхо проводил Джисона до дома и побрел ночевать на вокзал.       Хенджин пошел на ночевку к Феликсу.         У малыша наклейки с Хэллоу Китти обклеенные по всем стенам, их освещают только фосфорные звезды потолка. Электричество в кибан вчера отключили за неоплаченные счета, но семье на не удивление похуй. Диктофон он заряжает в коррекционке, утром свет попадает в комнату по законам физики, когда солнце катится в ущелье горизонта у него искусственная ночь.       У Феликса в комоде спрятана коллекция льняных футболок с Твити Пай. Он стягивает самые дешёвые белые на рынке, а дома изрисовывает их фломастерами. И даже не грустно, что Твити выцветшие и блеклые, в разводах и грязи. А одного нарисовал Хенджин. Акварелью. Так красиво. Феликс эту футболку ещё ни разу не стирал – кощунство, так издеваться над искусством.       Феликс тащит Хенджина к окнам – безопасность. У него и ноги крепче сахарных тросточек. Они валятся на темную кровать и вглядываются в искусственную ночь. Хенджин плюшевый – мягкотелый и со светом в глазах. – Где хочешь дырки? – Хенджин лежит на матрасе и крепко прижимает цыпленка. – На правое ухо! – Шепотом кричит Феликс – бьётся в радости, – правая сторона у меня очень красивая, два гвоздика будет самое то. Я и сплю всегда на правом боку, чтобы вся влага туда стекала. – После школы свободен? – Пористые волосы Джини лезут в глаза, щекочут роговицу – так уютно, – я видел блестящие гвоздики напротив школы Чонина. Заберём и побежим к нему, чтобы не спалиться. – Мама ругаться не будет? – Будет, но я уверен, те гвоздики тебе очень понравятся? И пойдут, – приглаживает Феликсу прядь за левое ухо.       У Хенджина пальцы всегда полухолодные/полудохлые – когда он обнимает, под телом несется мелкая глупая дрожь (кросс; ставка – дружба). Тело – поганый предатель. На все реагирует, порог чувствительности слишком несносный, чтобы понимать правила мира и мозга. Так глупо. А завивка волос забивает нос шоколадно-кофейным шампунем – слизистая трясется от счастья, вот-вот взорвется. Хенджин знает все шероховатости души Феликса, все изгибы его ценностей, все формы его любви.  – Ты уже целовался с кем-нибудь? – Нет. А ты?  – И я нет... Слушай. – Что? – Ну... Может попробуем? Ну, раз и ты и я никогда никого не... – Ты серьезно?       Хенджин аккуратно придвигается к Феликсу, размазывает заживляющую мазь (она пахнет стойкой больничной смертью и на ощупь как слюна во ртах четы Ян) с язв на плечах, которые боятся блесток моря, и тычется губами сначала к щеке со шрамами от скальпельных улыбок, а затем в чужие губы. Бьётся об забор зубов, но попытки не прекращает.       Поцелуй был неумелый и неловкий. В нем все было "НЕ": неправильно, не стоит, не прекращай. Они оба пытаются протолкнуть язык, как герои фильма "Розовый фламинго", – Феликс отмечает в голове: раз Хенджин продолжает прижимать руки к плечам, значит убийственно-мятно-кисло-слизкий привкус зубной пасты расщепился на языке. – Странно. – Необычно. – Но мне понравилось, – вместе. – У тебя болит под ребрами, когда смотришь на кого-то? – Да. – И у меня. – Странно. – Необычно. – Но мне нравится, – вместе.