Стук сердца

Воздух наполнил мои легкие, когда я упивалась чистотой окружающего меня мира. Надо мной были облака, белые как снег, они парили в океанской синеве. Это зрелище могло бы сойти со страниц детской книжки. Ветер развевал мои волосы и щекотал щеку, я медленно откинула голову назад. Это была идиллия и я никогда не ценила ее до сегодняшнего дня. Вокруг меня с четырех сторон возвышалось из земли древнее здание. Построенное из кирпича и увитый прекрасными лозами плюща, он был почти таким же величественным как замок. Небо встречалось со шпилем, самой высокой точкой здания который был обозначен крестом, поставленным так же как ангелом на рождественской елке. Под ним была часовая башня с колоколом, который звонил достаточно громко чтобы вызвать мигрень. Окружающие меня коридоры монастыря отзывались эхом от каждого шага, а арочный проход в середине каждой из четырех стен открывал доступ к гравийной дорожке, на которой я сидела. Тропинка была окружена самой зеленой травой, которую Вы когда-либо видели, всегда идеально подстриженной, словно по ней никогда не ходили. Что делало ёе ещё больше завораживающей. Я был в центре двора — сад, спроектированный как лабиринт из цветов высотой 3 фута, занимал большую часть открытой площадки. Цвета, из которых она состоит, могут составить конкуренцию радуге за свои деньги. Между лавандой, розами и вкраплениями других привлекательных цветов, названий которых я не знала, я настолько погрузилась в свои чувства , что в конце концов они выровнялись и стали несколько тонкими, что я уже почти не замечала. Хотя это был не особенно сложный лабиринт, мое юное «я» пыталось пройти через него, словно гоняясь за невидимым товарищем по играм. Моей целью всегда было достичь середины, где покоится статуя Матери Марии. По какой-то причине мне было удобно сидеть и смотреть на нее снизу вверх. Возможно, потому что я никогда не знала свою собственную мать, разве Мария не должна была быть мамой для всех? Я никогда особо не увлекалась религией, несмотря на то, что полжизни меня воспитывали монахини. Я пыталась, правда пыталась, но фантазии в моей голове давали мне больше структурированности и удовлетворения. Монахини никогда не навязывали мне веру. Я думаю, что была бы более набожной, если бы меня познакомили с религией в детстве, а не в подростковом возрасте. Тем не менее, я следовала распорядку дня и посещала мессы и молитвы (большую часть времени). Это было частью моей жизни, хотя моя жизнь была прекрасной, этого было недостаточно. У меня все еще была Мария и она была рядом, верила я в нее или нет. В первый раз, когда я нашла ее, я плакала и была одинокой. Когда я обнаружила ее посреди лабиринта, я была настолько поражена ёе очарованием что споткнулась о цветочные клумбы позади меня. Кусты роз. Монахини нашли меня через несколько минут, когда я все еще смотрела на нее с шипами в руках и пыталась встать. Они беспокоились обо мне и пытались осторожно вырвать их. А когда заметили, что я никак не отреагировала на это чувство. Они назвали это ВИП - врожденная нечувствительность к боли. Всю свою жизнь я прожила, ни разу не испытав физической боли. Что прекрасно — в теории. На практике однако опасно и в буквальном смысле оставляет раны. Когда мне было три года, я получила ожоги третьей степени после того, как оставила руки на плите, даже не осознавая, что обжигаю кожу рук. Я не была неуклюжей, просто шишки и синяки были для меня почти такими же естественными, как прием пищи. Чтобы представить это вам в перспективе, вот пример. Та часть Вашего мозга, которая рационально напоминает Вам не бить стену, потому что это будет больно, для меня не существует. Если бы Вы ударили стену достаточно сильно, у Вас были бы синяки, может быть, кровь на костяшках пальцев, если бы Вы были злы или достаточно сильны. Но Вы бы чувствовали это, потому что это было бы больно. Может быть, Вы не сможете писать этой рукой какое-то время или если тереть ею о простыни, она будет жалить. Эта боль не регистрировалась в моем мозгу. Я могла бы продолжать бить кулаком стену, пока не сломаю все кости в руке и ничего не почувствую. Чтобы быть полностью откровенным с Вами, ожидаемая продолжительность жизни для таких людей, как я, не была особенно высокой из-за накопления проблем со здоровьем и травм. Тем не менее, были преимущества. Прежде чем оставить меня в аббатстве, я путешествовала по миру с моим отцом. Он был блестящим человеком, с наглыми и очаровательными противоречиями шоумена и образцом оппортунистического поведения. Мой отец был печально известным алчным каннибалом — аферистом, который ловко использовал мое состояние в своих интересах. Когда я росла, мы придумывали аферы вокруг моей неспособности чувствовать боль, считая вину и жалость отличными мотиваторами, чтобы выбросить половину своей зарплаты на незнакомца. Для меня был очень большой риск, несмотря на мое состояние, поскольку традиционные аферы, такие как «Провал», заключались в том, чтобы встать перед машиной и преувеличить то, что на самом деле обычно было лишь незначительным ударом. Моя молодость означала меньше колебаний со стороны цели и как правило, больше денег. Для тех, кто сопротивлялся и настаивал на вызове скорой помощи, моя история болезни включала обширный список травм, которые помогли загребать деньги по страховке. Поскольку я не чувствовала боли от столкновения с машиной. Мы смогли предпринять действия, чтобы сделать это более правдоподобным и врачи просто вылечили меня. Было ли это безрассудно? Абсолютно. Это сработало? 78%. Может быть, он не был лучшим отцом, но он любил меня. Когда он оставил меня с монахинями Санто-Доминго-де-Силос, он пообещал вернуться за мной. Только вот прошло пять лет и с тех пор о нем ничего не слышно. Простым ответом было бы то, что он бросил меня, но я знала, что это не может быть правдой. С каждым днем ​​мои надежды только росли, пока я не решила, что мне надоело ждать. Вскоре я погрызла ногти и подняла голову, чтобы посмотреть на каменную женщину. Я всегда находила статую Марии, когда была одинокой. Это были совершенно односторонние отношения, но я все еще считала ее своего рода другом. Я часами сидела рядом с ней, развлекая себя книгой или головоломкой. Несмотря на отсутствие уединения, садовый лабиринт был местом где я могла побыть одна. Вот почему я отдыхала здесь в данный момент. Я устраивалась в легкости мира и вспоминала свое время в аббатстве до того, как оставила его позади. Мария была физически обветрена и молчала, как всегда, глядя на меня сверху вниз. На мой взгляд, она шептала слова одобрения. Но она была всего лишь статуей. Шаги по гравию предупредили меня о приближающейся компании. Я подняла руку, чтобы заслонить глаза от солнца, когда в воздухе раздался голос. — Ты готова? — Я кивнула, развернулась и поднялась на ноги. — Паспорт есть? Зубная щетка? Деньги на поезд? — Ага, все что у меня осталось — это Мария. Помоги мне засунуть ее в мою сумку, а? Сестра Миша поджала губы, бросив на меня кислый взгляд, который означал что она явно не впечатлена. Хотя она была одной из самых молодых монахинь, она поступила в монастырь вскоре после своего двадцатилетия. С того дня как я приехала, она стала моим ангелом-хранителем, используя свободное время между мессами и молитвами чтобы заботиться обо мне. Мои первые дни в аббатстве наполнены воспоминаниями о том как она заплетала мне волосы, напевая псалом из утренней мессы. Сказки на ночь были ее собственным пересказом истории и она заполняла мою книжную полку мирскими приключениями, классикой и Шекспиром. Ни одна из монахинь не была такой утонченной или старомодной, даже те, что постарше. Это была просто Миша. Она вздохнула, намек на улыбку появился на ее лице. Когда она протянула руку чтобы взять меня за щеку. — Только не ищи неприятностей и они тебя не найдут. — Нечестно просить меня и она знала это. Сам характер моей миссии требовал некоторых навыков, которые я не использовала долгое время. Навыки, которые были менее чем почетными, но с добрыми намерениями и этого мне было достаточно. Мне было нечего терять. — Я не знакома с этим правилом — Она слегка похлопала меня по щеке в нежной форме. Она слишком привыкла к моим остроумным комментариям. Хотя она пыталась казаться безразличной, я не сомневалась что она нашла это слишком милым, чтобы не оценить мой юмор. — Дерзкая девчонка, — восхитилась она. Однако она все еще хмурилась, спрашивая меня с придыханием — София, ты уверена, что хочешь этого? — Он может быть в беде. — Каждый раз когда я говорила это, я встречала один и тот же жалкий взгляд с явным сомнением в глазах. Для монахинь казалось было мало веры. Я знала что мой отец где-то был. Я просто не знала где. День когда он ушел был туманным. Я помню приглушенные голоса перед тем, как меня подхватила на руки одна из монахинь и тут же унесла от отца. Никаких объяснений, никакого прощания — он просто ушел. Каждый день я ждала его возвращения, но он так и не пришел. Рывок за мои плечи вернул меня к реальности, когда монахиня крепко обняла меня. Я рассмеялась, сбросив сумку с плеча и обняв ее в ответ — Я буду скучать по тебе. Когда она наконец выпустила меня из своих объятий, она протянула свою руку и сжала мою руку. Заметив что марля свободно приклеена к моей ладони. Я как бы надеялась что она не заметит. Она ахнула, переворачивая мою руку чтобы изучить ее. Накануне вечером, я пыталась сварить суп и потянувшись над плитой за кастрюлей опустила руку на несколько секунд. Ладно, может чуть больше нескольких секунд, но это была не самая тяжелая травма которую я когда-либо получала. — Все в порядке. Поверь мне. Я не была уверена почему она все еще удивлялась, когда я появлялась с пластырем на руке или несколькими синяками на ногах. Миша бормочет что-то невнятное по-испански и осторожно отпускает мою руку. Бок о бок мы направились к передней части аббатства, где сестры собрались чтобы проводить меня. Объятий больше не было, но многие из них шептали пару-тройку ласковых слов: «удачи» или «береги себя». Сестра Энн, монахиня лет шестидесяти, с нежной улыбкой убрала с моего лица волосы. Несколько других без слов перекрестили меня. Это был жест, который заставил мое сердце набухнуть вопреки самому себе. После того, как я попрощалась с каждой из монахинь наступила пауза, прежде чем они начали расходиться как красное море, когда к нам присоединилась еще одна из монахинь. Они двигались так, как будто это было поставлено по хореографии. Несколько монахинь потянулись, чтобы прикоснуться к ней, как если бы она была антиквариатом, который вы снимаете с полки, может быть раз в год хотя бы для того, чтобы полюбоваться его существованием. Хотя каждый шаг, который она делала соответствовал шагу ее трости, она почти не полагалась на нее, когда элегантно шаркала между монахинями. Миша отошла в сторону, позволив мне встретиться с потускневшими зелеными глазами игуменьи. Линии украшали ее лицо, как на картине экспрессионистов. Короткие глубокие морщины над переносицей создавали впечатление, будто она щурится. Ее брови тонкие волоски цвета слоновой кости с более темным серебристым оттенком, с возрастом стали ближе к своим близнецам. Возможно, этому способствовала ее стареющая юность, но вокруг нее всегда было сияние. Она была как свет, полная мудрости и воплощение целостности. Я поклонила голову в знак уважения и признания. — Мать-игуменья... — Прежде чем я успела продолжить, она взяла мою руку в свою, тонкую и иссохшую, как бумага. Я поняла что буду скучать по прозрачным венам и пятнам на ее руках, которые я так много изучал в детстве. Она смотрела на меня какое-то мгновение, прежде чем женщина-ноах обняла меня теплыми объятиями. Я охотно обняла ёе в ответ, так как подобная привязанность была редкостью от Матери-Настоятельницы. Я потратила годы пытаясь добиться такого взаимодействия. Это только сделало момент более горько-сладким. Я восстановила самообладание как только она отстранилась, одновременно наблюдая как она осторожно сняла свои четки с шеи и положила их на мои руки. — Чтобы твоя новая жизнь знала, что Бог наблюдает за тобой. Чтобы ты никогда не забыла откуда ты. — Я начал быстро моргать, поднимая крест четок. Я сглотнула, глядя на маленькие бледно-розовые жемчужины. Мне показалось, что моя грудь вот-вот взорвется. Все это оказалось намного сложнее, чем я ожидала. — Спасибо, — удалось мне выдавить. Сидевшая рядом со мной Миша на прощанье схватила меня за необожженную руку. — За все. Я перекинула свою сумку через плечо с того места, где поставила ее на землю и неловко помахала группе женщин. Затем я начала свое путешествие. Тем не менее, каждый шаг к выходу воротам аббатства казался все труднее. Как будто каждый раз когда я делала еще один шаг моя нога погружалась в невидимую лужу грязи. Каждый шаг был похож на присоску из грязи, требующую силы, которой у меня едва хватало. Я знала что не должна оглядываться назад, потому что не была уверена смогу ли я уйти если я это сделаю. Я почти не выходила за пределы аббатства с того дня, как приехала. Мне никогда не приходило в голову, как отчаянно я тосковала по миру. Люди, еда и поскольку мой отец и я, по сути, жили кочевым образом жизни, за углом всегда было приключение. Я жаждала приключений и это было оно. Я не могла не оглянуться через плечо, чтобы увидеть чудесное место, которое я называла домом последние несколько лет и женщин, которые сделали его таким. Я закусила губу, останавливаясь. Именно тогда я заметила, что лицо настоятельницы стало серьезнее, когда она дала мне последний совет. — Будь осторожна, София. Не все так, как кажется. Я кивнула, пытаясь обернуться прежде чем она снова заговорила — И ради бога, дитя, перестань кусать губу. — Несколько монахинь начали хихикать, когда меня отчитали, возможно, в последний раз. Я почувствовала как мое лицо расплылось в широкой ухмылке, ко мне вернулась смелость когда я покинула аббатство. Не помню, планировала ли я вернуться. Мне нравится думать, что я бы сделала это, если бы только обратно в гости. Я знаю, что даже если бы моя судьба была кристально чистой, ничто не помешало бы мне найти моего отца. Даже если бы это стоило моей жизни. И как я теперь знаю... было бы.