A messenger

***

Ева следит за вверх подымающимся деревом. Зеленые листья, крона каменная — об нее голову разобьешь. И спелые краснючие яблоки свисают на самых макушках древесин. В саду тепло. Она не может прочувствовать сухого воздуха, но кожа приятно откликается на нежные всплески ветра. Садится, опираясь на одну из огромных яблонь, и закрывает глаза в невидение. Прокручивает радио ранее случившихся событий и расслабленно вздыхает нагой грудью, больше сотрясая грудную клетку от нервных вздохов. Всевышний отец предупреждал. Рассказывал о вреде, грозился выпнуть из райского местечка если рискнешь искусить ядовитый плод зла. Ева слушала. Ева внимала, но характерный стук чертенка оплакивал затею сидеть припеваючи. Ее подговаривали. Ей велели грозное преступление против Создателя всего живого. Она ходила из одной стороны в другую. Думала, маялась днями напролет. Но подступление змеи разрушило все планы. Гипноз ее силён. Настолько, что сейчас возлежа у нужного объекта всплывают жадные горящие глаза и черные узкие зрачки беса. А просьба съесть сладкую оболочку свободы просыпается невозможным для нее журчанием в животе и всплеском земной боли в желудке. Легкие восполняют воздухом пространство, но выдохнуть его не могут. Кашель подступает и отстраняет всякий выдох. Ева задыхается. Тело валяется на траве, корчится в людских судорогах, а над головой свисает длинная белая ветвь. Змея. Пришла, но уже не одна. Добыча свисает из животного горла алым закатом, а Ева тянется к спасительному фонтану жизни. Укус легок. Стена яблока оказывается во рту с сахарным привкусом и одновременно с ядовитой кислинкой. Глаза широко открыты, а ладони ходят по шее, ощутимо царапая кожу когтями. Ей жжет. Изнутри разгорается пламя, касаясь стенок живота огненными руками. Ева оставляет свое тело. Мгла пронзает тело огромною иглой полной уязвимых точек. Она плачет — что-то красталическе прозрачное плывет потоком по черному пространству. Но рядом ничего. Попытки шевельнутся отдаляют ее на сотни киллометров от предстоящих сцен с «ненастоящей» Евой. Неясные серые части шевелятся вразрез ее движениям. Она теряется в незнании закрыты ли ее глаза и не сон ли вся эта чертовщина. Но мозг подсказывает, что виновата сама. Плохое приняла решение, принимая предложение черствой души змеюки. Плечи холодит. Мурашки скачут по плечам, а волосы, которых не видно и не ощутимо, прикрывают в опасности грудь. Сердце спокойно, как проплывающее в штиль лодка. Как успокоенное лицо мертвого человека. Как безветренный сад с кучкой одинаковых яблонь. Что-то похожее на Еву вздрагивает от писка в ушах. Крик в далеке напоминает свой и красные краски вместо черных пугают намного больше. Пламя касается вновь, но уже ее физического тела. Страдает та самая тварь, засевшая в ней. Ева пролетает миллионные расстояния. Она не слышит. Не видит. Не ощущает. Морозный холод становится родной средой, от которой не отвыкнуть даже спустя тысячи лет. Кокон тела, практически не движим — ноги застряли в чем-то липком, но Ева привыкла. Привыкла к одиночеству. Привыкла к тиши. К чернильной тьмы своей сущности, тюрьмы нужной для усвоения основ. Громкое недовольство веяло в незримом пространстве и Ева всё больше угасала под ее влиянием. Видела иногда моргавшие белые проталины. Видя их она сама промаргивалась и видя вновь радовалась не отнятому зрению. Тянулась сквозь расстояния к ним, и они рассеивались. Звезды. Она впервые прочеканила хотя бы одно слово в своих мыслях. Блестящая надежда приобрела название с одного мгновенного счастливого момента, покинув ее навсегда. Надежда перекрылась отчаяньем. В темноте прояснилось что-то еще более смольное, чем темнота. Дыра. Зияющее нечто неизведанное никем. Ничем. Ева боялась утонуть в ней из-за чего со всех сил «уплывала» в другой поток. Но и здесь ей не повезло. Ее больше не было. Ни физически, ни ее путешествующей астральной формы души в вечном походе за искуплением. Ей возжелали больших страданий, но в чужом теле и без воспоминаний. Надейся, но не напрягайся чересчур. Бойся, но не сильно, иначе твой страх убьет тебя.

***

День начинается не с кофе. А с прогулки по спящим улицам Байторна. Ненавистные четыре утра преследовали Эвелинн и тут и там. Не спрятаться от зловонных чисел. Особенно в укромных уголках сна — где внимание уделяется не волшебному сюжету, а гиперфиксированной цифре четыре на дисплее «первобытных» прямоугольных часов. Сновидения все кончаются одинаково. С тонкой гранью безумия и здравия, беспечности и навязанной звуками паранойи. Изо дня в день к Эвелинн приближается страшная сущность из неизведанной территории. С неравномерным шагом. С брызгами смольных капель. С одним добавленным красным мячиком к набору таких же. К чему всё это? Если бы Миллер знала. Когтистые ноги царапают невидное железное покрытие полов. Топают так, словно несутся наугад, встревая в преграды стен. А сердце мрёт в миг. Не сотрясается в логических дугах ужаса, а ложится навзничь не в силах реагировать. Отрывается от происходящего, улетая в бесконечный полёт в космосе. Иногда Эвелинн давалась этим ощущениям. Проводила пальцами по голове. Массировал висок для расслабления и испарялась в гладкой поверхности «ничего». Но вой, вода и стук свирепых лап будил от хорошего мягкого видения. Побуждая к большему. К действиям. Хождение с выставленными по бокам руками. Потом проверка расстояний шажками, а после навязанное лунным светом поблизости громкое пищание живого существа. Ощупывание стен та половина поставленных заданий, на выполнение которых больше понадобится сила духа и лишние две чаши спокойствия. Шероховатая поверхность. Пальцы щупают в слепой зоне и Эвелинн становится не по себе от пропажи рук. Стена словно под толщей воды. С заниженным давлением и без выбора выбираться ей оттуда или нет. Да и Миллер сама пугается мысли, что похожа на эту каменную (?) стенку. Заброшенная, неухоженная, одинокая в страданиях, незнамые другими по причине боязни сойти за сумасшедшую и напроситься случаем в психлечебницу. Люди там больны, они попались в ловушку гениального разума мозга, а Эвелинн топчется на месте в выяснение своей проблемы. В снах виновата уставшая голова, но она полна бодрости. Просто в одно время легко теряет сознание и как мантра повторяется писк будильника. Оказаться в ежедневном марафоне по аду, где круг идет за кругом понарастающей — до трясучки доводит. И финишная прямая неизвестна самому владыке поместья. Значит и выход здесь не изобрели даже для ошибочных своих пациентов. Раздумать идею наступления на полуночную тварь во сне Эвелинн настрого себе запрещает. Когда ты думаешь о таком моменте жизни как «сон», тебя ничего не спасет от спячки. Не хорошо взбодрившее кофе, не кипяток грянувший из кружки, ранее не упрятанные энергетики трезвым сознанием. В свои пятнадцать Эвелин думает, что сошла с нужной дорожки. Она не на пути к богу, ни к превеликому счастью, но и одновременно к удивлению, не идет в ад. Ее не принимают. Ни там, ни тут, просто хотят избавиться как от ненужного груза. Утилизировать мусорную проблему и жить так, словно не было никого. Желание оборачиваться последующие дни увеличивается в масштабах геометрической прогрессии и жалобных лаев собачонок. Галлюцинации. Стадия прогрессии… Но чего? Ее вдруг заострившегося ума, линии развития сюжета сна или любви к животным от матери? Так много вопросов. И так много ответов. Копошение. Хитрые сплетения паучков и червячков лезут коконами на чистый раскаленный сплав железа, словно это их первая жертва за все года существования. А так как железо естественно горячое — оно обжигает их до смерти. Ложатся строем друг на друга в хотение надорваться, но получить что-то блестящее и до дури заметное. Они не знают окружающей среды. Не знают, что должны пожирать мух, ловя их в паутинки. Укрываться от дождей, залезая в тонкие щелки дерева. Жить полной жизнью. А не прыгать не первую оказавшуюся перед собой вещь, как будто она сможет утолить и голод и жажду за все года слепоты и невежества. Среди них проплывает один навязчивый паучок. Без длинных волосатых лапок, с приунывшей головой. Ступающий по трупам сородичей без оглядки назад, догадливый, но не до конца, раз кланяется к неспособному способу разгадать загадку и понять посылаемые знаки при помощи обращения к бесполезному биомусору. Книги. Эвелинн за все года жизни бывала единожды в обители библиотеки и только с родителями. С сопровождением — где для приличия взяла книжку домой, так и не прочитав. Вернула в секрете от родителей, в свои семь лет сходив на другой край города. Хоть он и находится меньше чем в двух километрах — для ребенка это страшное веселье. Сейчас Миллер не скрывает своё резкое желание почитать всякую бредятину по мнению любого человека. Психология ей наврятли поможет, но везение ей подставит плечо в поиске чего-то эдакого — к чему ни одна рука не прикасалась. И она была права. С верхних полок свалилось нечто увесистое и огромное, что пришлось от столкновения с ним упасть. Тихо, без привлечения внимания. А книгу поймать под конец полета. Старая да, но ненужная совсем. С надписью отпугивающей любого подростка, но липкая для старушек и женщин за сорок. Как быть соблазнительной в своем возрасте Эвелинн знать не хотелось. Поиски заканчиваются вечером. Самым ненавистным временем перед наступлением кончины. Эвелинн казалось, что сегодня ее настигнет неизвестный. Крошки темноты улиц чернела с минуты до минуты. Закат уходил за горы одеял. Никого нет. И Эвелинн от этого становилась пугливей, как загнанный под купол прозрачной кружки жучок. Стукалась об неверные повороты головой, боясь подступить к кровати хоть на метр ближе. Шанс споткнуться велик, а разбить голову о подушку уснув, затея не из приятных и адекватных. Ночь. Быстрый ее плащ закрывает головы приунывших городов, поглощая за собой и верха домов из Манделы. Под удар падает дом Миллер. В полной чернильной камере спать хочется в трижды сильнее, чем в обычную ночь. Эвелин открывает дверь без звуков. Замочная скважина от проникновений не скрипит и не лает громогласным треском железа. Просто тьма. Затишье перед началом чего-то адского. Паранормального для обычного дня подростка. Ведь Эвелинн может считать себя им, при том что пытается самостоятельно решать проблемы, как делают взрослые. Но она же не хочет. А кто из старших хочет? Спрятаться и укрыться под плед от глупых и неглупых проблем желает любой. Комната воспламеняет в Эвелинн позабытую ностальгию. По дедушке, по матери с отцом и почему-то сказка об их уезде ложится плавным каскадом пыли на сваленные трупы людей. Миллер стынет, в комнате холоднеет и сонный всплеск пробуждается. Сон. Она в чертовом сне без сна. А может это и не видение вовсе? Никто так быстро не засыпает, забывая, что перед этим случилось. Что? Она засоряет себе мозг лишней информацией. Писк. Вой такой, словно соседи стригут газон. Шуршание. Занавески сколачивает от несуществующих всполохов ветра. Мигрень. Набатом стучит молоток по виску от всей силы руки Эвелинн. Жажда страха загребает в мешок Миллер. Отсюда она не убежит. Черное изображение приближается с каждым мерким на фоне капаньем канализационной воды. Кап. Углистая нога отделяется от стены. Кап. Другая следует в том же направление. Кап. Из апостольника выглядывают два лисьих человеческих глаза. Привычное лицо женщины. Но Эвелинн пугалась до чертиков этих нежных ангельских черт. Белила перьев облетают Миллер, чтоб она задохнулась в пыли и непроявляемое до момента аллергии. Рожек с нимбом не хватает над неопределенным существом. Возможно Эвелинн боялась бы меньше. — Ева, — Претонкий голосок оповещает Эвелинн. От старой «клички» ее потряхивает и руки чешут воспаленную кожу запястий. Вино переливается в доныне чистых белках, — Ева. — Да? — Эвелинн кидается то назад, то вперед, тело само льнет поближе к плечам высоченной женщины (?). Силуэта дома больше не существует. Черная реальность поглотила. — Ваше? — Худая, длинная и тонкая рука протягивает красное яблоко. Мягкая шкура плода прячется в сильной хватке святой. — Я… — Что отвечать, если ты знаешь всё наперед? Если события повторятся снова и отвертеться незнакомыми монстрами, повлиявшими на тебя не сможешь. Карма остается грязной по сей день. А ее сажают на ту же ошибку, — не знаю. Бинты окручивающие шею женщины вдруг стягивают тонкий скрученный кадык. Ненадежная конструкция на кой держится голова щелкает, а Эвелинн в поражение закрывает глаза. Тошнота подскакивает потоком к горлу и резкая горечь бьет в стенки горла. Миллер сглатывает, но панику не остановить. Руки сжимают ткань толстовки, неприятное трение о кожу вызывает дорожку из мурашек, а их марш громок на помине. Топчутся на месте без сапог с каблуками лучше чем любая гвардия. Взор открывается без помощи Эвелинн. До этого высоченная женщина, становится выше раза в два, только от увеличения шеи. Миллер опирается на невидимку-стену и в придыхание пытается выговорить не спеша: — Моё, моё, только прекрати… те, пожалуйста. Время останавливается. Капризная шея складывается обратно, как крепкая упругая резина. Один из бинтов висит скопом на одну из глазниц, а Миллер замечает невиданную до этого аномалию с головой святой. Огромные черные дыры вместо подобия черепа, скрывающего в себе мозг, защитой которого он заниматься должен. Но делая выводы, Эвелин спотыкается о другую проблему. Красные глазные яблоки светятся блеском упорной хитрости и манеры врунишки. Нос о существование чьем никто не вспомнит покрывается трещинами. Щеки и подбородок сыпятся кусочками, а улыбка от того растягивается до ушей. До места ушей. Их не было. Миллер вскидывает руки, падает на барьер за спиной и спускается на «землю», пряча голову в коленях. Руки ложатся в замке. Сломленном, тяжелом, неподымаемом крестом. Молитва звучит в ушах исцеляющим наговором. Бог просился, плыл к ноющей душе Миллер, пытаясь избавить от мучений. Или показать больше, чем скрученное тело недочеловека, схожего с инопланетянином. — Отче наш, с-сущий на небесах! — Эвелинн вскрикивает в неверие, что собирается читать ЭТО перед злой тварью, — Да святится имя твое. Да придет царствие твое. По когтистой руке катиться яблоко, приглянувшееся ярким всплеском неведанной ранее энергии в груди. Ее тянут к злу. Ее склоняют. Ее топчут этой злосчастной подачкой алого мяча жизни. Но она не позволит случиться неизбежному. Отодвинет на секунду будущее, но повлияет хоть так. — Признала! — широкая дыра заместо рта хлюпает. Зловещая тишина сгущается после хлопка костлявых ладоней. И ужас испаряется. Выходит в углы, растрачивая силы на последние вздохи в потемках. Всё белеет, светлеет и Эвелинн застревает в состоянии между шоком и облегчением. Выдает нечленораздельный звук, чуть не падая на колени перед собеседницей. Мир. Вокруг нее целый чудесный живой мир. В красках дня и радости. Но не так все быстро забудут о том, что произошло. Предательство совершить легко, а простить эту огромную ошибку невозможно многим. Так и здесь фокус является ловушкой для бедной, бедной Евы, загнавшей себя в точку конечного пункта. Сопровождения в ад. Ее локоны грубые, не ласковые до это руки наматывают на ладонь, скручивают, поваливая на пол. В полу словно тысячу маленьких горок, спина вечно стучала о маленькие возвышенности, раня тем самым кожу. Одежда рвалась, и Эвелин ощутила себя голой перед этой чудовищной силой. Но желания жить не пробудило в ней. Смирение к своей давней участи, настигшей ее только сейчас. Что-то кипит. Миллер принюхивается, еле оставаясь в состоянии обдумывать хоть что-то. Она рукой держится за свисающую скатерть от «платья». Поручень ненастоящего успокоительного. Но ей и этого хватает, чтобы не расплакаться в последний раз. Бурлит вода. Котлы. Наверняка там всё как она представляла в своем детстве. Алые оттенки ее посещают особенно часто. Усмехается, но звук смеха складывается пополам, напоминает жалобный стон помощи. Даже здесь ее обманывают, чтобы покалечить психику еще разочек. Чтоб пожалела. Чтоб стала оправдываться и не выглядела так плачевно с спутанными волосами и мокрой от слез толстовкой. Ее ведут дальше. Не вниз. Оставляют в мире живых после всего что она сделала? Но и капли счастья не прибавляется. Ей не сдобровать живой. В сером мире ее поглотит то безумие, которое не поправишь обычным взмахом головы и забвением мозга. Тропа. Извилистая бурая дорожка льет путь к неизведанному месту. Таинственному, но издали понятно, что торжественному. Больше Эвелинн не задавалась вопросами: Куда? Зачем? Как? Ее не волновали потуги высших сил ее удивить или наоборот опровергнуть варианты, она ждала. Неважно концовку или развязку. Но пока та ощущала маленькие камешки дороги, неровную поверхность. Эвелинн знала — она не умрет. Будет мучаться, вариться в одном болоте вместе с еще одним человеком, которого «она» подговорила. Со своей первой любовью в том саду.