Розовая сковорода Tefal

      В спальне Антона окна широкие, не панорамные, но почти во всю стену — ни светлый тюль, ни серые плотные шторы не могли скрыть все двенадцать квадратных метров от солнечного света. Ещё, как назло, окна выходили на восток, и забыв зашторить их вечером, утром Антон просыпался не от скандалящих соседей или газонокосильщика, а от солнца — и утыкался носом в подушки, до ушей вскидывая тяжёлое одеяло.       Антон ярко помнил, как в прошедший полдень он плотно задёрнул ненавистные шторы (жалюзи всегда были ему предпочтительнее), так, чтобы закрытая комната вся почернела, словно в ночи, и ушёл — но по утру солнце слепит ему глаза. Антон ворочается, давит синяки, тянущиеся от ключицы до самых коленей, чувствует боль от прошедшей по открытым царапинам простыни.       Точно закрывал.       Иначе и быть не может.       Стало быть, их открыли — Антон даже не сразу вспомнил, кто, пока через наглухо закрытую дверь не пробрался запах чего-то жареного. Олежа, наверное, на кухне. Ему-то жалюзи никогда и не нравились: звенят они противно, пыль собирают, и совсем не уютные.       Антон приподнялся на локтях, те заныли — содрал вчера кожу об асфальт — но сейчас это беспокоило меньше всего. На омлет мало похоже, может, гренки какие-нибудь, а может, блины. Или оладьи. Список сужается: всё-таки либо оладьи, либо блины, то-то запах у них схожий.       Антон переваливается со спины на бок, сбрасывает с края ноги, после долгого сна стопорит его помутневший взгляд, не дающий тому сходу вскочить с кровати — уже после он встаёт и первым делом широко, беззвучно зевает, громко дёргая дверную ручку. Уже в коридоре запах стал явнее: Антон был точно уверен, что пахло в квартире всё-таки блинами. Он прошёл через узкий коридор, выглянул на кухню, делящую свою площадь с гостиной — Олежа, конечно, был там, без капли сонливости стоял над искрящейся маслом розовой сковородой. А на сковороде оладьи. Не угадал. — Доброе утро, — Олежа коротко оборачивается, подёргивает плечом, словно здороваясь, смотрит на взъерошенного Антона, после вчерашнего выглядевшего по-комичному помятым, и улыбается. — Как ты? Обычно ты раньше просыпаешься. Даже после таких «выступлений».       Антон молча подходит к нему со спины; руки, обнимая, подползают к поясу пижамных шорт, и словно ненароком задевают оголённый живот из-под вздёрнутой футболки. Олежа только смущается и наклоняется вперёд, не в силах убрать наглые ладони — его-то руки заняты шипящими на раскалённой сковородке оладьями. Никак не отцепить. — Доброе утро. — Мычит сонный Антон, растекаясь по сжатым плечам Олежи. Он глубоко вздыхает, уперевшись носом за ухо, в короткие волосы, и точно прижимает парня поближе к себе: Олежа его крепкой хватке не противится, но тихо, сквозь зубы, фыркает. — Антон, я же готовлю, — Проносится по кухне недовольный бубнёж, когда скользкая кухонная лопатка резво переворачивает румяный оладий. Язык вдруг заплёлся после имени, и даже не спросонья: Антон просто любит спать без верха и по искренней наивности не видит в этом ничего плохого. — Не мешайся. Поставь лучше чайник, и… Кофе, наверное. — Что-то ты с утра пораньше вредничаешь. — Доносится с левого плеча. — А ты… — Олежа обернулся и сошёлся лбом с Антоном, взгляд его тут же уперелся в налитую кровью гематому на всю ключицу и заставил поджать тонкие губы. — Нежничаешь. Ты обычно не такой тактильный.       Антон ничего не ответил, лишь прибрал распущенные руки, оставив ощутимое тепло на спине Олежи и щёлкнул рычажок выключателя в чайнике Bosch. Тоже розовом. — Не-жни-ча-ю… — Послышалось из-под въевшейся в скулы улыбки.       К «нежничающему» Антону Олежа не привык совсем, и только сейчас пожалел, что невовремя открыл рот — пройдёт всего час, синяки разболятся, мышцы заноют, и этого Антона он больше не увидит. Каждый раз Олежа выпадал из мира, застывал, словно блаженный, когда после вечерних пробежек от автозака до площади Антон лез к нему с сонной улыбкой под футболку — случайно, конечно, но как часто — и обнимал, словно в последний раз.       Антон прижимался вплотную, нагретой грудью передавая тепло постели, хриплым голосом желал доброго утра и благодарил за то, что после ночного дежурства на беспокойных митингующих улицах его встречал горячий завтрак. В их уговоре ни строки не было про готовку завтрака, только «сопровождение до и после агитаций, митингов, прочих подобных мероприятий, и оказание соответствующей помощи», и всё равно, кажется, из обычной жалости Олежа, словно какой-нибудь святой, с утра пораньше терроризировал кухню для уже затерроризированного от и до ОМОНовцами Антона.       Даже так Олежа всегда думал, что по утрам Антон так хватается за его стряпню чисто с голодухи, или, в крайнем случае, от банальной скуки по домашней кухне, но навязчивая мысль, что тому искренне, от души, нравятся эти омлеты на молоке и не слишком уж воздушные оладьи, всё же не вылетала из головы и грела сердце. И самолюбие, конечно. Будь всё иначе, Антон бы без проблем выгнал Олежу ещё на первом предложении «присмотреть за ним с утра», когда тот рухнул в полудрёме уже на пороге квартиры, а так, нет — с тех пор даже не спрашивал, чего это Олежа встречает его по утрам. — Как твоё бедро?       Антон озадаченно вскинул бровь, не понимая, что это с его бедром не так, как тут же воспоминания вдарили в голову и боль заёрзала в ноге с новой силой: потому Дипломатор всегда стоял над толпой, отлично, если на выстроенной заранее площадке, а не чьей-то тачке или крыше, ибо собственные же союзники чуть что могли зацепить его плащ, придавить кроссовкой, сбить с ног и ещё потоптаться на распластавшемся в грязи теле перед тем, как заметить его.       Антон никого не винил, ведь сложно в этой тесноте вздохнуть, не то, что подвинуться, да и заслышав со стороны целый отряд ОМОНа каждый бы дал дёру — и всё же синяк ныл, просто так, без касаний, точно засидится на недели три. — В порядке. — Не болит? — Не болит. — С улыбкой уговаривает его Антон.       Олежа с недоверием прищурился, смотря то на синяк, то Антону в глаза, и не верил — но больше не стал ничего говорить. Масло на сковородке вновь прыснуло и затрещало. — Всё равно достань лёд, будем синяки морозить, а то на тебя смотреть уже больно.       В руки Олежа взял глубокую миску с оставшимся тестом, прямо так, без ложки или половника, и вылил на новую партию; последний оладушек оказался на пару размеров меньше, сколько бы парень не тряс остатки теста над ним. Антону хватило лишь одного короткого взгляда на сложенные в аккуратные четыре стопки оладьи, толсто смазанные сливочным маслом, чтобы его живот изнеможённо заурчал.       Звёздочкин уселся с пластиковой формой льда в кубиках на диван — из стульев на кухне были только барные стойки и Дипломаторский, складной, ведь вся еда либо тащилась в спальню, либо неприхотливо съедалась перед телевизором. Стола тоже не было, если, конечно, не считать таковым один кофейный, забитый подаренными сервизами и посудой. Да и плиты, к удивлению всех гостей, тоже не было — Антону готовка не давалась и примирился он с этим ещё давно, в подростковые годы, да настолько, что при ремонте просто вычеркнул её из списка, позже восполнив плитой «переносной», работающей от розетки и имеющей при себе только две конфорки.       Олеже, прожившему в общежитии почти три полных года, не привыкать, но про себя он отмечал, что сколько бы переносная плита не стоила, до «нормальной», встроенной, ей ещё далеко. Антон мало понимал, в чём такая существенная разница, но Олеже охотно поддакивал.       Запах оладий остался за спиной. Пока лёд морозил синяк, и, казалось, только заставлял его ныть сильнее, Антон щёлкнул пультом от телевизора. «Девять-тридцать в Москве, здравствуйте, в студии я, Екатерина Стриженко. Сегодня Сергей Чернов, специалист по астро…» «Женщины проделывали этот денежный рейс каждый месяц, четвёртого числа, и всегда он проходил успешно, но на этот раз всё вышло иначе». «Да она не может любить меня!» — Антон, переключи обратно, пожалуйста, — Вдруг бодро затараторил Олежа, на выдохе тыкая пальцем в сторону экрана, пусть и сам Антон этого никак не видел. — Там этот, э, Леонид Каневский!       Антон поспешил щёлкнуть канал обратно. «…Вдруг из-за угла им навстречу шагнул здоровенный детина с бутафорской бородой и пушистыми усами, в его руках был маленький, почти игрушечный обрез. — Бросай мешок! — Скомандовал он.»       Крупным белым шрифтом на экране показалась надпись «НАЛЁТ НА ПСИХУШКУ», вслед за ней потянулась заставка. — Это что? — Там про убийц всяких рассказывают, советских. — Растерянно ответил Олежа. Затем добавил, чуть поникнув. — Хотя, наверное, для завтрака не слишком хорошая передача… Антон промолчал, только вскинул бровь, читая имена, и ухмыльнулся. В узком квадрате, оставляя по бокам толстые чёрные полосы, появился, как Антон уже понял, сам Леонид Каневский. «Психиатрическая больница номер один. Знаменитая Канатчикова дача, своё прозвище она получила в честь купца Канатчикова — в девятнадцатом веке здесь находились его загородные владения». — Не знал, что тебе такое нравится.       Олежа поскрёб розовую сковороду — перевернул на ней оладьи. Гул вскипевшего чайника прекратился, умолк, парень бросился к нему, выхватил из набора чашек с кофейного стола две кружки: Антону, как всегда, кофе крепкий, без ничего, а Олеже, как всегда, кофе с двумя ложками сахара и молоком. Кружки тоже — как всегда — были розовыми.       Антону было невероятно стыдно держать такое на виду: несолидно ведь, да ещё и оказалось это на руках по глупости, но Олежа каждый раз улыбался, глядя на набор розовой посуды, с доброй усмешкой поглядывал на Антона — так она и оставалась на кофейном столике. К тому же набор из сковородки и пары кастрюль Tefal, тоже розовый, Олежа искренне хвалил, и достойных причин это добро заменять, кроме смущающего цвета, не было. — Оставь сковороду в раковине, я потом вымою, — Бросил Антон на ходу, услышав, как загремела со спины посуда: Олежа, выудив пару неглубоких тарелок, уже раскладывал оладьи.       К ним, кроме самого кофе, подать было нечего: холодильник у Антона всегда был полупустой, в нём можно было найти разве что пару йогуртов, сливочный сыр, бутылку молока, и, если повезёт, кровяную колбасу — в остальном там были коробки из-под доставки или еды на вынос, хотя, конечно, частым гостем на полках было примерно… ничего. Можно было нарезать лежавший в отдельном фруктовом отсеке банан, или, может, пару персиков в ещё нераскрытом полиэтилене, но Олежа что-то не решился.       Антон перехватил сразу две кружки кофе, через плечо повернулся, поставил их на протяжный тощий стол, примкнувший к спинке дивана, взял тарелку с оладьями, случайно лязгнув вилкой, и сходу принялся есть. — Не ешь всухомятку, ты же только проснулся, Антон. — Возмутился Олежа, чуть нахмурив брови.       Словно для примера, он берёт чашку сам, легко дует на пенку, прикасается к краю губами — кофе горячее настолько, что, даже отпив совсем чуть-чуть, язык обожгло кипятком. Душнов не подал виду, что что-то пошло не так, только хмыкнул, сделал вид, что отпивает снова и поспешно стукнул дном чашки об стол. — Очень вкусно, — Пробормотал Антон на удивление самому себе очень скомкано и хрипло, только что проглотив один из оладий. — Правда. — Не спеши. И про синяк не забывай, держи-то лёд. Как же ты так, а?       Звёздочкин и не думает отвечать — видно, желудок, пустой ещё со вчерашнего полудня, словно у волчары, выдвинул свой голод на первый план, и Антон вдруг стал думать ртом, а не головой. — Антон, я серьёзно. — Олежа отставил тарелку на колени, и вилка громко брякнула о розовые грани. — Чем чаще ты ходишь на эти митинги, тем серьёзнее последствия. Тебе однажды даже руку сломали — это, конечно, пик — и вот, теперь ты приходишь чуть ли не весь синий. Спина вся в гематомах. Грудь… Тоже. Да, груди, я думаю, больнее пришлось — там же рёбра и лёгкие. Но на бедре, конечно, синяк прям большой. Это от ботинка? — Наверное, — Скучающе ответил Антон. — Но что ж поделать? Работа у меня такая. Я знал, на что шёл.       Антон ест, усмехаясь — а Олежа к еде не притрагивается. Смотрит точно на него, жалостливо, обиженно прикусив губы, в янтарные глаза — а Антон и не видит. Олежа, не услышав ничего больше, опускает голову, тычет подбородком в воротник тонкой хлопковой футболки. — Я не знал.       И вновь замолкает, склонив голову на бок. Антон снова на него не смотрит, но притихает, оставляя вилку в замершей руке. Прислушивается. — Я не знал, — Повторяет он вполголоса, бормочет, уже тише. — Думал, конечно, что всё это рискованно, но рассчитывал то на другое совсем. Сколько раз ты ускользал из автозаков и допросчиков… С синяками. От ботинок.       Олежа прерывисто вздохнул. — Ты, конечно, не виноват, да и они не особо, но пойми меня: я за тебя боюсь. Сердце кровью обливается, когда вижу тебя таким. Это ведь больно.       Олежа на секунду переводит усталый взгляд на Антона и тут же жалеет: Антон глядит, чуть раскрыв рот, с зияющим непониманием от услышанного, и брови его свелись так виновато, что Олежа тут же отвернулся прочь. Он погорячился, точно, как идиот — Антон наверняка подумал так же. Душнов пробежал взглядом по обивке дивана, зажмурился, сжал в руках блюдце, слыша, как медленно Антон выдыхает, разбирая все смыслы его слов — точно, точно идиот!       Этот Антоновский взгляд Олежа, кажется, впервые за всё их знакомство видит; Олежа скрипнул зубами и пробормотал что-то извинительное, не зная, как выкрутиться. Антон только хмыкает, тихо, уступчиво, и молчит, подбирая слова — Олеже кажется, что целую вечность. — Прости.       Слова Антона звучат жалко — с грустной улыбкой, щенячьим поникшим взглядом, с просохшим от вины горлом. Душнов на него не смотрит, может разве что предполагать, что Антон себе надумал и что именно значил этот поникший взгляд, и всё-таки оборачивается. — Ты просто постарайся в следующий раз быть осторожнее. И не бросаться в толпу. Никогда это хорошим не кончается. — Постараюсь, конечно.       Антон вздохнул — хотел сказать что-то ещё — но только расплылся в смешке и заковырял тёплый оладий вилкой. Олежа тоже натянуто улыбнулся, вздохнул, поднеся блюдце к груди. «Грабитель рванулся к добыче, но фронтовой разведчик Максименко висел на преступнике мёртвой хваткой. Мужчины катались по земле, женщины кричали, и никто не знал — за всей этой картиной издалека наблюдал ещё один бандит…»