2+2?

О`Брайен задавал мне кучу вопросов. "Хорошо, что вы сказали. Нам необходимо знать все", - они и так знали все. Всегда и везде – телекраны, доносчики. Каждый мой вдох, выдох или мысль – фиксируется все. Фиксируется даже тогда, когда выключены телекраны, что я понял после того, как вскрылось, что наш с Джулией и О`Брайеном разговор был записан. Сколько всего он спрашивал! «- Вы готовы покончить с собой по нашему приказу? - Да». Наверное, я покончил с собой, ответив на этот вопрос, да и вообще, доверившись О`Брайену. Он обманул меня, Джулию… хотя до нее мне, разумеется, нет особенного дела сейчас. Из меня силой вытащили чувства к ней, заставили разлюбить и в каком-то плане даже пожелать ей смерти, мучений. Я подвергался пыткам. Меня били. Колотили и колотили без остановки, набрасываясь на меня группой по пять-шесть человек. Удары дубинками, ногами, руками или железными прутьями приходились в пах, крестец, ребра, живот, лодыжки. Не знаю, как часто и как долго проходили подобные экзекуции – меня совершенно лишили чувства времени. Я никак не мог понять: меня бьют только четыре минуты, или уже прошли сутки? Мучительнее всего не извиваться, не корчиться и кататься по полу от боли, а невозможность отключиться иногда. Порой я достигал невероятной жалости: начинал молить, каяться во всех свершенных и не свершенных грехах своих, как только надо мной заносили кулак. Бывало и наоборот – молчал, пока нужные слова не начинали вырываться из моей глотки сами, со стонами, болезненными криками и плачем. Помню, как чья-то особенно грубая рука схватила меня за шкирку, после чего я получил крепкий, до страшного сильный, удар в челюсть чьим-то ботинком. Потом мое ослабшее тело отбросили в сторону, как мешок с картошкой, награждая при этом пинками в бока, гематомами на груди. Тогда я стал страшно задыхаться, харкаться кровью и, кажется, выплюнул зуб, вместо которого у меня теперь только пустое место. Все это, видимо, было затем, чтобы я понял, что со мной могут сделать, если буду плохо отвечать. В какой-то момент бить меня стали реже, битьем скорее угрожали. Лишали способности логически рассуждать, мыслить на многочасовых допросах, которые вели одинаковые круглые мужчины в поблескивающих очках. Они слепили меня ярким светом ламп, заставляя глаза слезиться, дергали за волосы, не отпускали меня помочиться. Меня доводили до слез. Заставляли плакать от усталости, от стыда за то, что я якобы где-то соврал, исковеркал абсолютно все факты и противоречу сам себе, от нервного истощения. Мою ничтожность мне старались доказать не только способами физической расправы. В конце концов эти мерзкие, сварливые голоса сломили меня сильнее, чем регулярные избиения. Я стал подписывать и говорить все, что от меня требовали. Перед лицом боли нет героев! Боль – физическая или моральная – самое страшное, что может быть в жизни, наистранейшее из всего того, с чем довелось иметь дело и мне. Каждый раз, как я испытывал боль сильнее пощечины, я думал, надеялся! – умру, или хотя-бы упаду в обморок, чего, зачастую не случалось. Стоило им толкнуть меня – всё внутри сжималось от страха, но в какой-то момент боль и мой страх перед ней достигли абсолютного апогея. Я помню только, как подумал, что вот-вот умру в агонии. Все мое, истерзанное партийцами, тело, истощенное, некрасивое, пронзала зверская, нечеловеческая боль – электричество. О`Брайен задавал мне очередной свой вопрос, но на этот раз – совсем простой. - дважды два? Что бы ты не ответил – не прав. Права Партия, прав Старший Брат. Четыре? – нет. Пять? – нет. Дважды два – будет столько, сколько нужно Партии. И я действительно поверил в это, так и есть до сих пор! Крысы. Я в своем страхе перед ними уподабливаюсь им, животным. Нечеловеческие крики вместе с вонью из моей пасти вырывались с немыслимой силой, когда этих гадов стали мне демонстрировать в близи. Они царапались, кусались… но тогда я забыл о физической боли. Забыл о Джулии, уж лучше бы она страдала так, чем я. Дикая паника меня душила, так что даже закричать я смог не сразу. Холодный пот по телу. В тот раз тоже была агония, но невербальная. В глазах темнело, а мое изуродованное тело становилось слабее прежнего, сильнейший шум в ушах заглушал мой собственный вопль, в глазах рябили эти мерзкие крысиные морды. Я хотел, мечтал сгинуть в те моменты! Меня мучили так, как и подобает мучить врагов народа. Однако, как добросовестный партиец, я добавлю, что никогда не бывал в подвалах Министерства Любви, не подвергался пыткам, не совершал мыслепреступлений и прочих недобросовестных деяний против партии Старшего Брата. Я - Уинстон Смит. Я никогда не рождался и никогда не умирал.