Весенний чай в подарок

Сильный ветер бил в лицо, разматывая хлипкий тонкий шарф, совсем не скрывающий худую шею. В ушах шумело так, что не доносились никакие звуки города — ни рев машин с автострады, ни звуки сигнализации, ни голоса людей. Этому виной был не только ветер, но и бешеная высота — Арнольд стоял на крыше 25-этажной высотки, сунув руки в карманы черного пальто. Чтобы не щуриться, он опустил на нос солнцезащитные очки, и они неудобно устроились на переносице, грозя слететь в любой миг. Новый порыв ветра едва не толкнул его к опасной грани. Арнольд зябко поежился, отступил от края. Голова закружилась от бешеной высоты. Нет уж… он не собирался так глупо умирать. Но и жизнь больше ему не была нужна. Для Арнольда все стало таковым — лишним, ненужным, раздражающим, неуместным, причиняющим боль. Весь мир, с его весенней свежестью и издевательски ясным голубым небом, обещанием тепла в воздухе и птичьим пением, едва слышным из-за шума ветра… да вообще, вся эта кипящая жизнь внизу, толпы людей, у которых куча дел и желаний… и даже те, кто считает его близким человеком. Зачем они все, зачем это все, если в этом мире больше нет самого важного человека? С Мирандой они давно не общались, это так. Арнольд закончил школу два года назад и с тех пор по состоянию здоровья нигде не работал и не учился. Почти год его терзала болезнь, и отступила она совсем недавно. А с тех пор… что? Что вообще изменилось? Ее больше не было. Миранды не стало несколько дней назад. А он узнал об этом только вчера и даже не смог прийти на похороны. Сегодня был на могиле и долго смотрел на этот белый столбик, не в силах поверить, что эта девушка, которую он ненавидел всем сердцем, которой жаждал отомстить, покоится там, в земле. Слухи поведали, что с ней расправились враги, и их у нее, несомненно, накопилось немало. Деятельность Миранды была противозаконной, она проворачивала ужасающие махинации, чувствуя себя в мире экономики, как рыба в воде. Здесь, в этом офисном здании, она работала всего несколько дней назад. Неизвестно, да и неважно, действительно ли дело было в ее работе. Миранде легко удавалось не только очаровывать, но и обзаводиться врагами едва ли не каждый день. Мягкая усмешка, взгляд, брошенный из-за плеча, неотразимый, как кинжал, легкомысленность, с которой она очаровывала всех, кто оказывался с ней рядом. Жестокость, с которой могла бросить любого, если тот терял такое качество, как полезность. Все это успешно маскировало истинное равнодушие, с которым все это время она жила. Под сенью черного юмора Миранда романтизировала страдания, и они приобретали в ее словах, в ее глазах иной смысл, высокий и тонкий. И это так разнилось с той болью, которую знал сам Арнольд — низменной, бессмысленной, тупой, озлобленной. Словно роза на сухом скетче в альбоме и живой цветок с изящным ароматом и нежными лепестками, сжимаемый хрупкими пальцами. Но какой в этом смысл теперь, когда этого ужасного человека больше нет? Какой смысл во всем? Если нельзя сказать это ей и услышать ответ, если нельзя позвать по имени и заглянуть в глаза, в которых он когда-то видел весь мир? Арнольд больше не плакал. Слезы бесконтрольно текли дома, когда он только узнал правду и, лишенный сил, упал на диван. Даже над белой табличкой на кладбище с черство выведенными буквами имени он дышал легче, чем здесь. Потому что тут мир маскировался под нормальный, будто бы ничего и не случилось, и ему нужно было держать лицо, не выдавая эмоций — зачем кому-то знать, как много он потерял. Едва Арнольд привык к чувству ненависти, научился с ним жить, подпитываясь его энергией, черпая в нем вдохновение, судьба вдруг решает нанести удар в самое незащищенное место. И теперь он ощущал себя растерянным и опустошенным, лишенным самого важного, но вынужденным как-то с этим существовать. — Эй! Ты что там делаешь?! От неожиданности Арнольд вздрогнул. Голос был незнакомым и казался настороженным, тревожным. Вот это промах… он никак не думал о том, что на крыше может оказаться кто-то еще. Раздражение вспыхнуло мгновенно, острое и жгучее. Очень медленно, свободно демонстрируя степень своего недовольства, он обернулся. Где-то в десяти метрах от него стоял парень, кажется, совсем немного младше самого Арнольда. Глаза растерянные, застыл на месте, вытянув вперед руку. Бешеный ветер бил ему прямо в лицо, заставляя щурить глаза, но смотрел он прямо, словно боялся отвести взгляд. — Уйди. Его не послушали. Напротив, незваный гость самым наглым образом начал приближаться мелкими шажочками, не опуская руку. Порывы ветра трепали безобразный светлый шарф, его концы хлопали у парня за спиной. Последовал тяжелый, обреченный вздох. Арнольд заставил себя обернуться и посмотреть наглецу в глаза. К сожалению, тот оказался непонятливым, так, значит, и церемониться с ним не было смысла. — Ты что задумал? — парень принялся его отчитывать. — Один, в таком месте! Ты что, собрался?.. нет, погоди! Стой, не двигайся! Давай лучше поговорим! У тебя какие-то проблемы? Я могу помочь? Волна раздражения с каждым словом лишь усиливалась, Арнольд даже не пытался ее подавить. По лицу его, должно быть, все было понятно, вот только парнишка или не умел смотреть, или намеренно закрывал глаза, оказавшись на редкость упертым. — Нет. Проваливай. — Я серьезно! Пожалуйста, отойди сюда, ко мне! Арнольд отступил от края крыши, сложил руки на груди. Теперь ветер толкал его в спину. Раздражение стало таким плотным и так явно зависло в воздухе, казалось, что его можно пощупать. — Я тоже, черт возьми, серьезно. Это не твое дело, — проговорил он с сухой жесткостью в голосе. К его удивлению, парень не стал спорить. И вообще, на агрессию отреагировал совершенно спокойно. — Не мое, конечно. Но… Он запнулся. И лицо его выглядело настолько красноречивым, что это не могло не вызвать усмешку. Усталую, но даже не злую. Это забавно — испытывать такое отчаяние и переживать из-за совершенно незнакомого человека. — Вот и убирайся. — М-м-м… — парень растерянно заткнулся. Если это был финал истории, то весьма справедливый. Арнольд вздохнул, стремясь избавиться от накатившего раздражения, и снова отвернулся. Компания нежеланного гостя даже перестала ему мешать. Приступ агрессии прошел так же быстро, как и возник. Но Арнольд пришел сюда не в поисках спокойствия, он искал для себя ответов, но больше никто не мог ему их дать. К сожалению, юноша воспринял его молчание по-своему — и, конечно, неверно. — Ну, я просто… подожди! Посмотри, какая… ммм… хорошая погода! Солнышко светит, весна! Трава уже такая зеленая, видел, пока шел на работу! А в парке недалеко от моего дома уже начали распускаться цветы на клумбах… Подавив вздох, Арнольд снова обернулся и бросил весьма выразительный пристальный взгляд на него. Впервые рассмотрел парня как следует. Лицо растерянное и очень простое, как у самого обычного прохожего, не выделяющегося ровно ничем. Щеки еще по-мальчишески пухлые, глаза красивой формы, зеленые. Светлые волосы, растрепанные и падающие на лоб как попало. Такой живой… пришла неожиданная мысль, что Арнольд ему завидует. Однако его гость умолк и теперь стоял, кусая губу. Словно запал его прошел так же быстро, как и возник, или он так торопился вывалить череду правильных слов, что не озаботился, как быть дальше. — Тебе ведь нет дела до цветов, да? — тихо спросил он. Наверное, прежний Арнольд отреагировал бы куда более бурно. Ему хватило бы сил на что-то колкое и язвительное, он смог бы жестко отсечь любые поползновения в его сторону. Даже одной жесткой усмешки было бы достаточно. Но нынешний смотрел уже почти равнодушно и очень-очень устало. «Дурак», — вот и все, что мелькнуло в мыслях. — Мне нет дела ни до чего, — отозвался все же он. И зачем-то добавил, — до тебя тоже. Мальчишка сглотнул, нахмурился и снова двинулся вперед. Сделал два робких шага, остановился в паре метров от края крыши, заглянул вниз. Полностью ощутить весь ужас высоты тут мешала небольшая перегородка. На крыше было почти безопасно. Но этот мальчишка с дурацким шарфом и в мешковатой одежде выглядел здесь настолько лишним, что это бросалось в глаза. Как уродливая граффити-надпись на идеальной стене новенького бизнес-центра, как засохший чертополох в свежем букете невесты. — О чем ты думаешь, когда смотришь вниз? — внезапно спросил парень. Арнольд повернулся к нему неохотно. Он действительно устал, и сам толком не понимал, от чего именно. Но сегодня эмоциональные качели так мощно швыряли его между пустотой и изощренной болью, что он, казалось, больше не мог проявлять какие-либо эмоции. — Я вот думаю о свободе, — продолжал негромко парень, не поднимая головы, — о том, что когда мы так высоко, можем чувствовать себя королями мира. И отсюда, с 25-го этажа, это намного заметнее. Весна, время перемен и обновления, и наша жизнь только в наших руках, а мы молоды, и нужно только справиться с конкретной проблемой… Неожиданный монолог. Арнольд снова повернулся, присмотрелся. Дешевая светлая куртка с растянутыми на локтях рукавами, длинный потрепанный шарф, из-под которого торчит зеленый ворот свитера. Рассеянный взгляд, губы чуть искривлены грустной полуулыбкой. Говорит так, будто понимает, о чем речь, а на деле — словно повторяет заученную реплику из детского утренника. В груди снова сдавило, к горлу подкатывало раздражение. — Для меня нет свободы, — выговорил он спустя долгие секунды молчания и порывов ветра, — и не может быть. Потому что больше нет меня. Нет того, что делало меня мной. Нет смысла. Он не ожидал от себя откровенности, удивили его и собственные слова. Но в них не было лжи. Усталость делала тонким, лишала привычной обороны, рушила стены, потому он не стеснялся быть честным. Миранда давно стала его стимулом, во всем. Сперва в необходимости измениться, затем в возможности открыть новый мир (и не один). А предательство обожгло едким ядом, выплюнув жажду отомстить. И вот под конец — желание получить ответ, сказать то, что давно хотелось, поблагодарить… этого никогда не будет. Миранда не признает его достижений, не погладит по голове, не коснется щеки и с полуулыбкой не назовет по имени. Все кончено. Кто же знал, что в ней таился целый мир, огромный, вмещающий все, что Арнольд знал и любил — вот в этой хрупкой девушке с хитрой улыбкой. — Но ты вот, передо мной. Он устало покачал головой. — Нет, это лишь оболочка. — Но ее ведь можно наполнить чем-то! Пассивная отстраненность начинала отступать. Возвращалось раздражение, вызванное необходимостью держать этого типа на достаточном расстоянии. — Не говори так, будто что-то понимаешь. — Я и не понимаю, но хотел бы понять… Он прищурил глаза. — Зачем? Мальчишка пожал плечами. — Никто не должен страдать в такой теплый весенний день. Слова его подхватил ветер, ударив по ушам безжалостной насмешкой. Он ничего не знал, он судил по себе, а с чего может быть плохо такому, как он? Судя по наивным глазам, ему никогда не было по-настоящему больно. — Теплый? — невольно скривил губы Арнольд. — Там, внизу, тепло. Люди уже куртки снимают. Полчаса назад к нам зашла девушка в одном платье. — К вам? — А… — он неловко улыбнулся, — я работаю внизу, на первом этаже. Там есть кафе, где продают сладости и напитки. — Что ты забыл здесь, на 25 этаже? — Ну, тут ведь красиво. Я сюда часто прихожу, когда обнаружил, что крыша открытая. Теперь Арнольд ощутил еще большую усталость. Его снова резануло болью, прошедшей по всему телу, до кончиков пальцев. Так легко об этом говорит, хоть ничего и не понимает! Поздно, слишком поздно для чего-либо. — Уходи, — сдавленно выговорил он, — убирайся уже. И опешил, когда почувствовал, что его схватили за руку. Резко поднял голову, встретился с перепуганным взглядом. Казалось, мальчишка сам не ожидал от себя такой реакции и прыти. — Только… только, если ты пообещаешь, что не сделаешь этого. Арнольд помедлил всего две секунды, но они показались вечностью. За это время он попытался увидеть, хотя бы угадать мотивы. Что им движет? Но затем все-таки выдернул руку и развернулся, направляясь к выходу. — Отвали уже. Но его догнали. Мальчишка услужливо распахнул перед ним дверь, когда Арнольд выходил с открытого участка крыши. — Я серьезно! Хочешь, мы поговорим? — Нет. — Можно не сейчас! Допустим, завтра. Тут же. Скажем, после обеда… — Нет. Они уже опускались по лестнице. Этот приставучий придурок все еще шел рядом, в ногу, участливо заглядывал в лицо, хотя и можно было заметить, как он боится и сохраняет дистанцию. — Я могу тоже тебе о себе рассказать… — продолжал он, и голос выдавал его неуверенность. Теперь Арнольд не сдержал усмешку. — Зачем мне это? — колко спросил он. — Ну, не знаю. Вдруг бы тебе стало интересно. — Нет. — А вдруг… — Мне ты не поможешь никак. Даже не пытайся тешить себя такими мыслями, — безжалостно и устало отрезал Арнольд. — А если попробую? Если смогу что-то сделать? Давай проверим! Можем даже поспорить! На этих словах Арнольд остановился посреди лестничного пролета, устало взглянул на мальчишку. — Ну и что ты можешь поставить на кон? По несколько растерянному лицу стало понятно, что о таком он как-то не подумал. — Э… половину зарплаты, может быть… чтобы ты понимал, для меня это большие деньги! Это вызвало усмешку. — Я вижу по твоей одежде. Меня такие крохи не волнуют, да и недостатка в финансах я не испытываю. Удивительно, но, похоже, его это не задело. По крайней мере, он не подал виду, и лицо его не изменилось. Большинство людей раздражает, когда им указывают на их финансовое положение, особенно если оно плачевное. — А что, если бесплатный поход в кафе, где я работаю? Ну, то есть, я сам все оплачу, — предложил тот. — Ты меня вообще не слушал? Зато это его, похоже, зацепило. Светлые брови сошлись на переносице, он поджал губы. Совсем как ребенок. Такой странный — качал свои права, вмешался в ситуацию, к которой не имел никакого отношения, терпел откровенные унижения, но на такой мелочи сдался. — Тогда, может быть, ты сам что-нибудь придумаешь? Арнольд метнул на него крайне хмурый взгляд. Никакой нужды себя сдерживать или останавливать. — Да что ты вообще можешь дать? Взгляд его остановился на лице. Если на первый взгляд показалось, что оно ничем не выделяется, глазам не за что зацепиться, то теперь Арнольд думал иначе. Нет, несмотря на довольно обычные черты, в нем легко читалось упрямство. Оно осело в бесстрашном взгляде, в уперто сжатых губах, в движениях, вроде бы и робких, осторожных, но с каким-то непонятным отчаянием человека, которому нечего терять. Это окружало его невидимой аурой, горело в глазах, на коже, в голосе. Чтобы это увидеть, нужно было с ним поговорить, а еще лучше — поспорить. Что может оттолкнуть такого человека, что лишит его бессмысленного бесстрашия? Арнольд уже знал ответ. — Хотя, конечно, можешь предложить самого себя. Такого, разумеется, парень не ожидал. Это было ясно и по ошалевшему лицу, и по широко распахнутым глазам. — В каком смысле?! — у него даже губы побледнели. — А как сам думаешь? — Арнольд невольно усмехнулся. В зеленых глазах появилась растерянность, они широко распахнулись, но прошла секунда неловкого молчания, две… мальчишка не купился. — Ты хочешь, чтобы я в случае проигрыша выполнял твои пожелания? Это снова вызвало усмешку. — В точку. Но смею заверить, у меня отличная фантазия, и я не стану ее ограничивать. — То есть? — в голосе зазвучало то ли сомнение, то ли испуг, то ли возмущение. Арнольд не знал его достаточно, чтобы о подобном судить. — Это может быть что-то незаконное? — Кто знает. Я не скажу ни слова сейчас. Потому лучше не лезь и проваливай. — Ты просто ужасный. Это прозвучало так по-детски обиженно, что Арнольд снова не сдержал улыбку. Ну наконец-то дошло. Этого было достаточно. Не задерживаясь более, он продолжил спускаться, сунув руки в карманы пальто. — Погоди! — крикнул ему вслед, очевидно, вышедший из ступора парень. — Да стой же! — Отвали. — Нет! Да постой ты! Давай придумаешь что-то, ну, другое? Или сразу обсудим, что мне придется делать? Я не собираюсь нарушать закон! Но и тебя не хочу оставлять. Снова вернулось раздражение. Говорить Арнольд не хотел, объяснять что-то, спорить, доказывать — тем более. Интерес к этой личности был короткой вспышкой, и она уже затухла. Таким может быть любопытство перед подсунутой под нос чужой книгой. Посмотрел, оценил потрепанную обложку, аляповатое название, загнутые уголки страниц и наконец излишне простой язык. Сделал вывод. Остальное — лишнее. — Я огласил тебе условия. Передумал меня отговаривать? Скройся с моих глаз, — бросил Арнольд. Не тут-то было. Мальчишку его слова, казалось, только раззадорили. — Нет, погоди! — продолжал тот. — А если выиграю я? — Я должен за тебя условия придумывать? — поднял брови Арнольд. — Нет, конечно. Я пока не могу ничего подобрать. Снова усмешка, в этот раз почти искренняя. — Потому что ты идиот. — Я тебя не оскорблял! Мальчишка продолжал следовать за ним, одновременно напуганный, взволнованный и словно бы раззадоренный. Щеки его раскраснелись, глаза блестели энтузиазмом. Исходящая от него аура упрямства ощущалась все сильнее, словно то, что ее питало, снова вспыхнуло. — Я придумал. Купишь мне тогда новый шарф, — заявил он. Странно, но желание сердиться и злиться вдруг прошло. Слова этого простофили его попросту обезвредили. Арнольд не думал о том, насколько он искренен и искренен ли. Он зацепился за слова, за внешнее проявление, сделав неважным все остальное. Так легко. Это и все, что его волнует? Глупая, дешевая материальная вещь, которая имеет смысл и какую-либо ценность только для тех, кто намерен насладиться жизнью, кто будет ходить по весенним улицам, кутаясь во что-то теплое, греющее. Так легко, так далеко и недоступно. — Хорошо. Вышло хрипло, болезненно. Арнольду это не понравилось, и он, тряхнув головой, поспешил оставить своего нового знакомого за спиной. Лишь спускаясь на первый этаж, вглядываясь в зеркальное стекло лифта и наблюдая там бледное осунувшееся лицо, он задумался. Зачем вообще согласился? Зачем ему это нужно? Так непохоже на те решения, которые обычно принимал Арнольд — там не было места уступкам, он не опускался до подобной слабости. А тут… словно оказался опьянен, потерял контроль над своими эмоциями. Он не думал, что мальчишка согласится с такими невыгодными условиями, а когда тот все-таки пошел на сделку, отступать было поздно. Глупое, поспешное решение, и теперь Арнольд рассуждал о том, что может для себя из него взять. Поставить на место зарвавшегося дурачка? Вывести на чистую воду, чтобы понять, что же там, за этими идеальными альтруистическими мотивами? В зеркале лифта все еще отображалось невероятно уставшее, изможденное лицо человека, которому не может быть никакого дела до подобных глупостей.