Year Zero

***

      Сон. Такой приятный, обволакивающий, будто всё тело погружается в мягкое облако. Поначалу было темно и тепло, но затем в глаза Терцо начали пробиваться яркие лучики света. Он пытался их игнорировать, но они становились всё более настойчивыми, и ему всё же пришлось открыть веки.       Стало ярко, настолько, что навернулись слёзы. Третий часто заморгал в попытках привыкнуть к светящему солнцу, что беспардонно вторглось в его комнату.       «Стоп, а что это за комната? — с лёгким недоумением подумал он. — И с каких пор в середине осени такое солнце?»       В нос вдруг ударил такой знакомый запах, что нутро жалобно сжалось. Он ощутил подозрительно-странное спокойствие и умиротворение, будто бы все давящие и тяжёлые эмоции исчезли в один миг без следа, оставив после себя лишь свою блеклую тень.       Взгляд непроизвольно упал на зеркало, стоящее у небольшого шкафа. С безмятежной глади стекла на него в упор смотрел худощавый мальчик двенадцати лет с копной угольно-чёрных волос, сильно растрёпанных после сна. Его серо-зелёные глаза с каждой секундой наполнялись всё большим удивлением, и тут Терцо понял, что этот мальчик и есть он, а находится он в своей старой комнате, в которой жил ещё до крещения. Медленно подойдя к своему отражению, он осторожно коснулся прохладной поверхности, которая, на удивление, не осталась статичной, а разошлась серебристой рябью, заставив со вздохом отдернуть руку.       «Это сон? Я проснулся во сне?» — в замешательстве прикасаясь к своему сильно помолодевшему лицу, подумал Третий.       Да уж, сознание иногда вытворяет с нами поистине интересные вещи. На этот раз оно решило, видимо, провести мужчину по воспоминаниям почти тридцатилетней давности, но с какой целью — неясно. Было очевидно одно — чтобы это понять, стоять на одном месте явно недостаточно, поэтому Папа решил двигаться дальше: вдруг найдутся подсказки, дающие понять, в осознанное сновидение попал Терцо или же всё происходящее — очередная игра дьявола, решившего не оставлять своего подопечного в покое. Каждый вариант имел место быть, да и его нестабильное положение между жизнью и смертью, между материальным и духовным миром могло сыграть свою роль.       Он мигом накинул на себя какие-то лёгкие штаны, рубашку и, собравшись с духом, вышел в просторный коридор Министерства, казавшийся огромным с высоты его небольшого детского роста. Но что-то, помимо размера пространства, было иначе, будто сам воздух ощущался по-другому. Пылинки блестели в ниспадающих лучах света; откуда-то слышался мягкий, нежный звук клавишного инструмента.       Чувствуя странную тягу — такую, словно кто-то манит его, — маленький Терцо двинулся в сторону доносящейся издалека мелодии, попутно оглядывая родные стены здания. Он всматривался в каждое цветное стёклышко, складывающееся в полноценную мозаику на окнах; перепрыгивал через швы между плитками на полу, будто действительно ощутил себя маленьким, беззаботным ребенком, которого не отягощали взрослые заботы и борьба за выживание. В конце концов Третий и сам не заметил, как оказался у дверей комнаты, из которой, по-видимому, и доносились эти приятные звуки. Не став долго томить себя ожиданием, мальчик распахнул её, встречаясь с растерянным, даже слегка напуганным взглядом такого же, но чуть помладше, мальчика, как он. — Я знаю тебя, — вдруг прошептал Терцо, уставившись на юнца удивлёнными глазами. — Что? — тонкие пальцы замерли на пожелтевших клавишах небольшого пианино. — Конечно, ты меня знаешь, Терцо.       Копиа улыбнулся, спрыгнул со своей круглой табуретки и, довольно одёрнув полы жилетки, подошёл ко сбитому с толку Третьему, который, до сих пор находясь в смятении, невольно разглядывал давнего друга. Он и забыл, каким прелестным был Кардинал тогда — чуть ниже его самого, с невинными, смеющимися глазами, что всегда с восхищением смотрели на него. Растрёпанные каштановые волосы, слегка полноватое тело, одетое в скромного кроя брючки, белую рубашонку с длинным рукавом и жилет.       Грудь Терцо опять сдавила неведомая тоска: он совсем не помнил то время, когда они были так малы, беспечны и близки. — Что с тобой? — будущий Кардинал обеспокоенно склонил голову набок. — Мне кажется, ты потерялся. — Я… — в горле внезапно возник ком. — Да. Я не знаю, что делаю здесь. — Пойдем со мной, я всегда знаю дорогу, — улыбка вновь озарила по-детски округлое лицо Копиа. — Дай руку.       Несколько мгновений колебаний — и Третий вложил свою руку в теплую, мягкую ладонь мальчика. Как только его пальцы сжались на ней, он почувствовал, как проваливается сквозь пол, который внезапно стал мягким, как надувной батут. Пространство вокруг сложилось, скомкалось, как лист бумаги, а Терцо понял, что сейчас потеряет сознание, и единственное, что ему осталось, это позволить потоку унести его за собой и надеяться, что вернуться обратно в настоящее всё же получится.

***

— Терцо! Терцо-о! Ты уснул что ли?       Шум дождя обрушился на его голову — тяжёлые, крупные капли воды барабанили по крыше беседки, беспощадно били по листве и цветам, которым не посчастливилось отцвести к наступлению осени.       Вдруг стало очень холодно, настолько, что дрожь пробрала всё ещё детское тело Терцо насквозь, а с губ сорвалось размытое облачко белого пара. Он огляделся и обнаружил себя прижавшимся к такому же дрожащему Копии, следящему за бесконечными, стекающими с черепицы, потоками воды. — Посмотри, какой ливень! — он попытался перекричать дождь. — Повезло, что успели спрятаться здесь! — Это точно! — крикнул Третий в ответ.       Они сидели на лавочке, обнявшись так, будто это могло спасти их от пронизывающего холода и ветра. Беседка улучшала положение лишь отчасти, ведь мальчики всё равно промокли до нитки, пока бежали через весь сад до их укромного местечка. Терцо слушал размеренное дыхание Копиа, завороженно вглядывался в буйство природы и ощущал давно забытое чувство свободы. В какой-то момент он всё же согрелся, организм адаптировался, и внутри зажглось странное желание. Встав со скамьи, Третий с растягивающейся до ушей улыбкой протянул руки Карди. — Если мы продолжим сидеть здесь и ждать, когда дождь закончится, то можем провести тут всю ночь и замёрзнуть насмерть, — он крепко взялся за аккуратную детскую ладошку мальчика. — Но придётся снова бежать!       Копиа доверчиво взглянул в глаза своего друга, и они побежали. Кое-как, то и дело подскальзываясь на мокрой газонной траве, они бежали и бежали, разбрасывая вокруг себя брызги из луж, собирающихся в неровностях асфальта на садовых дорожках. Смех сам рвался из груди, и они смеялись во всё горло, подставляя лицо срывающимся с затянутого свинцовыми тучами неба каплям. Лёгкие нестерпимо жгло, но мальчики не останавливались, крепко держась за руки и помогая друг другу не упасть. В конце концов они буквально влетели в двери Министерства и кубарем повалились на пол, мгновенно покрывшийся водой и грязью.       Терцо смеялся, лёжа на спине и так же держа Карди за руку. Он был счастлив, наконец-то счастлив насколько, что ему уже не хотелось просыпаться от этого странного сна. Хотелось только навечно остаться здесь, слушать дождь, лениво потягиваться под лучами теплого летнего солнца, дурачиться с другом и донимать старших братьев в перерывах между занятиями. Чтобы не было ненависти и злобы, боли и смерти.       «Но это невозможно. Я уже никогда не вернусь назад». — Терцо, ты плачешь?.. — А… — Третий обнаружил, что по его и без того мокрым щекам катятся соленые слёзы, а смех перешёл в сдавленный кашель. Он коснулся холодной кожи и недоумённо взглянул на влажные кончики пальцев. — Не горюй о прошлом, — Копия склонился над ним: в его глазах отразилась странная, совершенно не детская печаль. — Мы были счастливы.

***

      В носу стало щекотно. Терцо поморщился, провёл рукой по лицу, пытаясь смахнуть с него раздражитель. Он на мгновение закрыл глаза, но ощущения вновь изменились. Сильно пахло хвоей, а вместо пронизывающего холода и влаги Третий чувствовал лёгкое, практически невесомое прикосновение ветра, означавшее, что его путешествие по памяти продолжается. Была ли это действительно его память — непонятно: события были одновременно смутно знакомы и похожи на давно забытый сон, который когда-то ему снился. Единственное, что успокаивало его — присутствие Кардинала, ставшего неким проводником в стремительно меняющихся картинах. Но, открыв глаза, он обнаружил себя совсем одного, стоящего где-то между густо растущими деревьями. Сумрак мешал разглядеть хоть что-то и не давал даже определить время суток, что нагоняло тревогу и потерянность, а чувство дежавю, будто всё происходящее уже было в прошлом, не улучшало его состояние. Напротив, внутри нарастала паника, ведь существовала вероятность того, что его существование в параллели между живыми и мертвыми могло снова запереть его где-то без возможности выбраться. Терцо постарался сохранить трезвость и холод рассудка — однажды он уже вернулся с того света, и больше ничто не сможет его остановить.       Мальчик огляделся: опавшие, высохшие иголки зашуршали под ногами. Возможности увидеть тропу или хоть как-то определить направление, в котором можно двигаться, не было, но он ощущал твёрдую уверенность в том, что уже был здесь. Решив идти по наитию, Третий довольно быстро заметил невдалеке свет, будто от десятков зажжённых факелов. Огоньки мелькали между стволами деревьев — он остановился, присматриваясь к ним, и тут его осенило. Всё вмиг стало ясно, ведь этот день действительно был днём из прошлого, очень далёкого прошлого. И он запомнился тогда ещё будущему Папе на всю оставшуюся жизнь, как поворотный в его судьбе.

Тёмное Крещение.

— Вот ты где, наш юный Третий. — Он вздрогнул от внезапно прозвучавшего над его ухом вкрадчивого голоса, отдающего холодом и некой надменностью. Мальчик настолько погрузился в собственные мысли, что совершенно не заметил вынырнувшую из темноты леса женщину средних лет, смотрящую теперь на него сверху вниз. — Сестра, — скрыв испуг, проговорил мальчик. — Я хотел осмотреться и, кажется, немного забылся. — Не стоило так опрометчиво покидать поляну, — коснувшись его волос, мягко сказала она. — Сегодня важный день для нас всех, поэтому стоит быть осмотрительнее. Не дай Сатана чему-то плохому омрачить его. Идём, нас ждут.       Взяв мальчика за руку, Сестра Император настойчиво повела его к тем самым огням, а он и не сопротивлялся, уже прекрасно зная, что произойдет дальше. Не было смысла противиться тому, что должно случиться. Возможно, тот самый ребенок был растерян и напуган тогда, ибо и представить себе не мог, что именно его ждёт. У того маленького Терцо были вполне приземлённые заботы и переживания, даже несмотря на то, что его жизнь далеко не была похожа на жизнь обычного среднестатистического человека. Он был избалован вниманием окружавших его нянь, гувернанток, а затем частных преподавателей; никогда не посещал школу и не имел близких друзей, кроме Копиа, что был младше его на пару лет; никогда, за и исключением редких случаев, не покидал стены Министерства и рос подобно детям богатых родителей.       Мать ему заменяла Сестра, впрочем, она не проявляла много интереса к растущим в поместье Терцо и Секондо, что был старше его всего на три месяца. Только ближе к наступлению тринадцатилетия женщина стала постепенно вторгаться в его жизнь, говоря, что вскоре мальчика ждёт важное событие, после которого всё изменится. Изменилось всё кардинально.       Сумрачный лес окружил собравшихся плотной стеной из стремящихся ввысь елей, но с поляны, где должно было проходить всё действо, можно было свободно смотреть на открытое небо, всё гуще покрывающееся звёздами. Полная, отливающая розоватым свечением луна молча взирала на людей в черных одеяниях, что готовились к долгожданному Крещению. Довольно быстро они установили небольшой постамент, на котором теперь покоился толстый фолиант в обложке из черной кожи.       Третий наблюдал за этим чуть издалека, держа за руку Сестру Император, также бесстрастно контролирующую процесс. Его сердце волнительно билось, и хоть он уже знал, как проводятся подобные ритуалы, детское нутро дрожало от накатывающего страха, который сковал всё тело. Терцо будто вновь с головой погрузился в происходящее, и контролировать себя было всё сложнее.       Тем временем собравшиеся люди закончили все приготовления и теперь молча взирали из-под чёрных капюшонов на Сестру и мальчика, стоящих чуть поодаль. — Что ж, время, — холодно проговорила женщина и, до боли сжав его руку, повела оцепеневшего Третьего в центр поляны.       Он шёл, машинально переставляя негнущиеся ноги: с высоты его взгляда всё казалось слишком жутким — высокие фигуры незнакомцев, пляшущие в сполохах горящих факелов тени и возвышающийся постамент посреди густого леса. Терцо уже знал все это и сам проводил подобные ритуалы не раз, но ничего не мог поделать — просто растворялся в сознании маленького и напуганного себя, что пытался храбриться и не показывать страх. — Я приветствую вас всех на этом знаменательном событии! — голос Сестры Император разлетелся над поляной, нарушая мёртвую тишину. Они заняли свое место в центре, а присутствующие окружили их широким, плотным кольцом. — Сегодня особенный день. Ритуалы Тёмного Крещения уже не новы и знакомы вам не понаслышке, но сейчас мы будем крестить не простого человека, а сына почтенного Папы Эмеритуса Зиро, что, дай Сатана, в один день совершит великие дела!       Толпа зашумела в предвкушении, переглядываясь между собой и бросая взгляды в сторону Третьего, от которых ему захотелось раствориться, провалиться сквозь холодную землистую почву, лишь бы скрыться от внимательных глаз служителей. — Не будем долго тянуть. Прошу, начнём. — После этих слов вперёд вышел человек, сильно отличающийся ростом от остальных.       Остальные тут же замолкли, и поляна вновь погрузилась в гробовую тишину. Казалось, даже ночные птицы и зверьё затаились и не издавали ни звука. Ни шороха, ни шелеста листьев, ни треска веток не было слышно. Терцо ощущал лишь стук собственного сердца, отчаянно и горячо бьющегося в грудной клетке. Ожидание тяжестью повисло в воздухе, все взгляды теперь были направлены на высокую фигуру. Низкий, бархатный голос разнёсся над верхушками деревьев, чётко произнося слова молитвы: — Под звучание часов дароносицы воздух чист, стадо собрано. Черные свечи зажжены, разумы вместе.       Ещё несколько людей двинулись вперёд, и они создавали мелодию хором, а первый тем временем продолжил: — Как прихожане вздыхают в дыму, входит Она и сбрасывает покров под звучание часов дароносицы. Пойте!       Вмиг каждый без исключения запел слова тёмной молитвы: — Идём неразлучно, вместе как один! Сольёмся воедино ради Сына Люцифера!       Терцо завороженно наблюдал, как фигуры раскачивались в такт песне, как их голоса сливались в один и разлетались далеко за пределы поляны; тревожно бьющееся сердце успокоилось под мягкие, глубокие голоса поющих. Но долго наслаждаться происходящим ему не позволили.       Сестра будто тисками сжала его запястье, отчего он скривился и зашипел, а затем потянула на себя, заставляя взойти на возвышение с постаментом. На её лице на мгновение Третий увидел смесь крайнего отвращения и ненависти, но женщина быстро вернула контроль над собой и подтолкнула его к книге, чьи страницы мгновенно вспорхнули от резкого порыва ледяного ветра. — Ничего не бойся, — наклонившись к его уху, прошептала она.       В её голосе слышался долгожданный триумф, злорадное наслаждение происходящим. С силой раскрыв сжатую ладонь Терцо, Сестра Император поднесла к ней остро заточенный ритуальный кинжал и без промедления резанула мягкую детскую кожу так, что алые брызги крови окропили пожелтевшие страницы сатанинской библии. Он вскрикнул от резкой жгучей боли и схватился второй рукой за рукав плаща женщины, пытаясь высвободиться, но она была нечеловечески сильна. Дыхание перехватило: он, растерянно хватая ртом воздух, смотрел на неё, взирающую на него в ответ с жестоко-торжествующей улыбкой на лице. Тонкие пальцы Сестры собрали обильно текущую кровь с побледневшей кожи ладони и рваным почерком вывели «Terzo», тем самым подтверждая его вечную принадлежность Церкви и Миссии.       Боль слегка утихла, но не успел он прийти в себя, как она грубо схватила его за подбородок, притягивая ближе к себе. Один из служителей подошёл к ним, подавая женщине какую-то ёмкость. Сестра обмакнула кончики пальцев в нечто белое и водянистое, и небрежными движениями покрыла лицо Терцо этими белилами, а затем, взяв кисть у того же мужчины, обвела его глаза, чётко очертила скулы острыми углами и обвела верхнюю губу. — Смотри прямо на меня, Терцо, — властно проговорила она, не оставляя мальчику никаких шансов на непослушание. — Не смей отводить взгляд от меня.       И, соединив пальцы в одну точку, метко ударила ими в широко раскрытый левый глаз Терцо. Надрывный, отчаянный крик смешался с голосами поющих. Третий согнулся пополам в приступе новой боли — глаз и ладонь жгло нестерпимо, будто от прикосновения каленого железа. Сестра безжалостно взяла его за плечи и встряхнула, заставив подняться. Грим был завершён, теперь он смотрел перед собой белеющим в темноте глазом, пока с щеки и пальцев стекали густые, бордовые ручейки крови.       Уже с того момента, как была пропета первая строчка молитвы, Терцо ощутил нечто крадущееся к собравшимся. Словно гигантским плащом, оно укрыло этот небольшой участок леса, чтобы довольно наблюдать за происходящим, Третий явственно чувствовал это, от чего каждый волосок на коже вставал дыбом. И как только Сестра завершила свой обряд над ним, его мир изменился. Теперь в его взоре раскрылась вся глубина глаз Сатаны, безмолвно, но радостно принявшего новое дитя в свои объятия. — Чудесно, просто прекрасно! — ухмыльнулась женщина. — Это будет твоим обликом до конца дней, — она довольно оглядела творение своих рук и развернула его к толпе раскачивающихся в трансе людей, ни на мгновение не прекращающих петь молитву Дьяволу.

Под шум завершения дня, под гипнозом собранные вместе раскачиваются. Черные свечи зажжены, разумы вместе. Чарующий бараний рог, парализующая пентаграмма и мрачное звучание часов дароносицы. Пойте! Идём неразлучно, вместе как один! Сольёмся воедино ради Сына Люцифера!

Идём неразлучно, вместе как один! Сольёмся воедино ради Сына Люцифера! Идём неразлучно, вместе как один! Сольёмся воедино ради Сына Люцифера!..

***

      Медленно стихающее пение разносилось эхом по вновь тающему пространству, голова была такая тяжёлая. Хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть, провалиться в объятия тьмы, которая мягко обернёт уставшее сознание своим покровом.       Но так не могло продолжаться вечно, он не мог бесконечно блуждать по теневому пространству, что создавало искусные декорации и кукол, играющих свои роли в этом спектакле воспоминаний. Реальность ждёт его, ждёт его действий, его восхождения на вершину.       Собрав всё свое усталое естество, Терцо направил оставшиеся силы на возвращение сознания к той самой реальности. В этот раз он чувствовал, что у него есть маяк, за который можно было уцепиться — Кардинал. Копиа был рядом всё это время, это Третий осознал чётко. Служитель оказался тем самым человеком, который неотступно следовал за ним, и именно его преданность — отнюдь не лизоблюдство, а настоящая верность помогла Эмеритусу преодолеть смерть и заключение в безжизненном теле.       «Я хочу вернуться к нему», — эта мысль отпечаталась внутри и распустилась, словно клубок ниток, ведущих к выходу Тесея в лабиринте. Он уже настолько привык к видоизменению пространства, что почти позволил себе раствориться в нём, как сахару в горячей воде. Поток постепенно понёс его дальше — не обошлось без мелькающих то тут, то там окон в прошлое, которые так и норовили затянуть его внутрь, закрутить в водовороте ощущений и чувств. Норовили заставить поверить, прожить всё заново, заставить сыграть свою роль в постановке минувших дней.       Внезапно появилась почти призрачная надежда на пробуждение в реальном мире — Папа чувствовал, что стоит только чуть рвануться вперёд, и всё вновь встанет на свои места. Дыхание сбилось, сознание стало стремительно ускользать — Терцо боролся, как мог, и вот глаза, наконец, распахнулись.       Что-то светлое, больше походящее на пятно белой краски на чёрном полотне, постепенно приобретало очертания какого-то очень непонятного воспалённому мозгу предмета. Третий моргнул пару раз в попытке избавиться от мерзкой пелены, застилающей глаза и практически лишающей видимости. Вдалеке раздавался странный звук — кажется, что-то капало, но возможности понять, что, не было.       Кто-то, стоящий в нескольких метрах от Эмеритуса, презительно фыркнул, выражая своё недовольство происходящим. Раздался безэмоциональный, притворно-уставший и режущий слух голос, от которого Терцо будто окатило ледяной водой. — И долго ты собираешься с этим возиться? — Сестра Император фыркнула еще раз, а Третий резко пришёл в себя. Зрение мигом вернулось, и теперь он мог наблюдать происходящее: женщина стояла намного ближе, чем ему казалось, а перед ним, на тёмном алтаре, одиноко лежало маленькое тельце белого кролика.       Терцо ясно осознал, что попытка выбраться в реальность была провалена с крахом. Что-что, а это воспоминание он не забудет никогда. Жестокость сестры была действительно безграничной — порой она заставляла людей вытворять такие вещи, от которых хотелось сдирать с себя кожу, лишь бы не видеть и не слышать этого, и уж тем более не испытывать на собственной шкуре. Это вызывало в нем жгучую ненависть, а порой и желание бросить все и сбежать. И все же он оставался, зная, что иначе разочарует ее, станет тем, кем она так мечтала его увидеть — просто слабаком, не справившимся со своей ролью.       В дрожащих руках Третий крепко сжимал ритуальный нож. Тело само медленно склонилось над кроликом, лежащим в красном круге с аккуратно выведенными в нём символами. — Мне отвратительна твоя жалкая слабость, — презрительно выплюнула Сестра. — Как ты рассчитываешь стать Папой, если не можешь провести даже простейший ритуал?       Она скрестила руки на груди, выжидающе смотря прямо в его глаза и молча приказывая поторапливаться. Терцо ответил ей взглядом исподлобья, чувствуя закипающие в глубине обиду и ярость. Тяжело дыша, он обхватил пальцами маленькую головку животного, открывая доступ к тонкой шее и стараясь не смотреть в покрасневшие затуманенные глаза. Грудь молодого тела Третьего отчаянно вздымалась, тошнота стремительно подходила к горлу, затрудняя дыхание всё сильнее. Стиснув зубы до скрежета и ноющей боли, он одним резким движением полоснул по шее, оставляя глубокую рану, из которой тут же брызнула отвратительно тёплая алая жидкость, окропив его руки, лезвие оружия и алтарь. Металлический запах смерти во мгновенье достиг чувствительного носа, вызывая болезненный спазм в желудке, ротовая полость заполнилась кисло-солёной слюной.       Терцо вырвало. Тьма вновь стала поглощать его сознание — на этот раз Папа даже не пытался бороться с ней, смиряясь с мучительной чередой будто бесконечных воспоминаний.

***

      Он не знал, сколько минут или часов он провёл в небытие, но медленное возвращение сил и трезвости ума ощутил сразу. Третий понимал, что его наверняка вновь втянуло в очередное мерзкое воспоминание, и старался подготовиться заранее. Кто знает, что ему подкинули на этот раз — большую их часть мозг заблокировал, поэтому предположений было совсем немного. Глаза понемногу приобретали способность видеть: темнота рассасывалась, и Терцо мог совсем туманно ощущать обстановку, в которой оказался. Под ногами наконец-то появилась твёрдая опора, и мужчина почувствовал, что находится в помещении не один. Снова. Зрение вернулось почти полностью: он уставился на силуэт перед собой расфокусированным взглядом, соображая, кто мог перед ним стоять, как вдруг громкий, хлёсткий звук удара разлетелся по комнате. Папа шокировано глядел куда-то вбок, медленно ощупывая алеющую кожу собственной щеки. Он ошеломленно взглянул сначала на испачканные размазавшимся гримом пальцы в белоснежной перчатке, а затем на Сестру Император, грозно надвинувшуюся на него. Её серые, широко распахнутые глаза, больше похожие на две острые льдины, буквально сочились яростью, а челюсти были крепко сжаты. — Ты жалок, — рот женщины скривился в отвращении. — Если из тебя не выйдет никакого толку, я тут же избавлюсь от тебя.       Она хмыкнула в своей обычной надменно-презрительной манере и быстро покинула обитель Терцо, пока тот пытался как-то справиться с чудовищной яростью, которая всё больше заполняла его тело от макушки до кончиков пальцев на ногах. Сестра явно перешла все дозволенные ей границы — никто не смел ослушаться её из-за статуса в церкви, но сейчас она подняла руку на будущего Папу Эмеритуса, и это наверняка вновь сойдёт ей с рук. Мужчина утробно зарычал от гнева, застлавшего сознание, схватил первый попавшийся под руку предмет и швырнул его в стену с такой силой, что осколки разлетелись по углам комнаты, а с потолка посыпалась штукатурка. Он хватал со стола, полок и тумбочек всё подряд, с грохотом уничтожая об пол, бетонные стены или вовсе выбрасывая в уже разбитое окно. По предплечьям ручейками стекала кровь, ладони покрылись глубокими порезами от осколков, а Терцо продолжал рушить всё, доселе принадлежавшее ему, не обращая никакого внимания на раны — адская злоба действовала подобно анестетику, напрочь блокируя боль. Помещение стало похоже больше на свалку с хламом, чем на жилую комнату: повсюду валялись осколки стекла и керамики, ритуальные свечи, разбитая косметика, зеркала.       Третий прекрасно понимал, что это происходило раз за разом, потому что он позволял Сестре подобное. Терпеть такое отношение всегда было очень тяжело и больно — его не жалели никогда. Не было и дня без того, чтобы его личность не ломали по кусочкам — женщина всегда была поразительно жестока и никогда не проявляла снисходительности, а её взгляд постоянно был полон такого презрения и ненависти, будто само существование Терцо было ей отвратительно до тошноты. Причину он понял, уже повзрослев, однако будучи ребёнком, подростком, он мучился от непонимания и догадок, почему она раз за разом будто пыталась уничтожить его, довести до предела, заставить сдаться. И только благодаря своему упрямству и силе воли Третий смог пройти через ад её воспитания. Казалось, все вокруг знали, что происходит, но смотрели на это сквозь пальцы, как на само по себе разумеющееся, что с годами стало взращивать в нём ответную ненависть и желание в один день стереть самодовольную ухмылку с лица этой женщины.       Власть. Желание властвовать, никому и никогда не подчиняться. Жгучее желание раздавить в кулаке все Министерство горячей волной прошлось по всей груди Третьего. Он опёрся руками о стол, сжимая его края до боли в костяшках. Дерево жалобно заскрипело под яростным напором, а затем несчастный предмет интерьера был опрокинут. Бумаги, книги и прочие мелочи, оставшиеся на нём, вспорхнули и разлетелись по комнате, а Терцо начал кружить по помещению как загнанный зверь. Осколки хрустели под его подошвами, пока он наконец не опустился на кровать, вымученно выдохнув. Тяжко вздымающуюся грудь распирало до боли в рёбрах, он зарылся пальцами в растрёпанные пряди волос и сжал в отчаянии. Это воспоминание поглотило его полностью, заставив забыть, что всё происходящее нереально, и поэтому эмоции, словно поток мутной воды, охватили будущего Папу, заставляя тонуть в них без шанса на спасительный глоток воздуха. — Дьявол… — зашипел он, падая на холодные простыни.       Опустошение пришло на смену гневу и ненависти, и внутри стало так тихо, что ни одна назойливая мысль не беспокоила его своим копошением. Однако приятного в этом было мало, ведь пустота могла причинять боль даже хуже всепоглощающего огня. Он так бы и пролежал вечность, растворившись в фальшивых декорациях, забыв обо всем, но что-то вдруг заставило его открыть устало сомкнутые веки. Тонкая, еле заметная дымка окутала комнату, искажая свет и придавая ему красноватое свечение, пространство заполнил странный сладковатый запах, похожий на запах смерти, витающий над мёртвыми телами. Терцо напрягся и внезапно ощутил, словно чьи-то длинные пальцы сжали его колени, скользя выше с каждой секундой. Он замер, не в силах пошевелиться, и лишь глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону в попытках разглядеть незваного гостя, который, впрочем, сам быстро показался, нависая над распластанным по постели мужчиной. Красивый настолько, что перехватывало дыхание. Черты лица тонкие и нежные, глаза прикрытые пушистым веером ресниц, черные, длинные волосы, струящиеся по оголённым худым плечам. Он бесстрастно взирал на Третьего сверху вниз, оперевшись руками по бокам от его головы. — Терцо, — создание наклонилось к нему ближе. — Ох… давно ты здесь? — Что? — не в силах оторвать взгляда, прошептал будущий Папа в ответ. — Хм, не важно, — оно на мгновение казалось удивлённым, но быстро сменило выражение лица на всё то же бесстрастно-высокомерное. — Мне показалось, ты звал меня. — Кто ты? — чувствуя, как пересыхает горло, просипел мужчина. — Твой лучший друг, — лицо Дьявола исказила улыбка, больше похожая на оскал. — Что же ты так неприветливо встречаешь меня? — Что… — выдавил он, внезапно ощутив нечеловеческое давление, сковавшее его тело, будто стальными тисками.       Терцо столкнулся со взглядом янтарно-жёлтых глаз, что заглядывали прямо в его душу. Существо взирало на него и улыбалось, его окружила та же кроваво-красная дымка, уже заполнившая весь подрагивающий воздух комнаты. — Ты сетуешь на свою жизнь, чувствуешь безысходность, отчаяние. — Его рука украшенная длинными чёрными когтями потянулась к лицу скованного Третьего, тонкие пальцы коснулись влажной от испарины кожи. — Но ты другой. Ты рождён не ползать, ты рождён летать. И взлетишь ты выше, чем кто-либо. Помни об этом.       Указательным пальцем демон остро ткнул его в лоб чуть выше переносицы, отчего лёгкие внезапно скрутил спазм, заставляя мужчину в немом крике раскрыть рот и широко распахнуть глаза, мгновенно заполнившиеся слезами. И в этот момент он вспомнил о том, что всё это всего лишь очередная картинка, из которой пришло время уходить. Боль ушла так же быстро, как и пришла, а глубокий шёпот Сатаны, словно убаюкивая, унёс его дальше в неизвестность.

***

      Очнулся мужчина медленно идущим куда-то по зданию Министерства. Взгляд в очередной раз сфокусировался, позволяя ему понять, что происходит. Из груди невольно вырвался вздох облегчения, когда он обнаружил себя в полном одиночестве. Ни Сестры, порядком надоевшей своим присутствием в его мире грёз, ни Кардинала, ни одной живой души не было поблизости.       Он было подумал, что наконец вернулся обратно, но сразу отмёл это предположение, заметив своё отражение в оконном стекле, откуда на него устало смотрел ещё молодой мужчина, чья шея была девственно чиста, без единого намека на ту страшную, уродливую рану.       Наконец он мог немного прийти в себя и собраться с мыслями. Было ощущение, что это воспоминание станет последним и он вернётся в настоящее. Каждая из картинок казалась лишь обычной сценой из бесчисленных прожитых им дней, но всё же они были наполнены неким смыслом. Детство дало чувство навсегда упущенной беззаботности и лёгкости, оставив за собой лишь тоску и утрату чего-то важного. Тёмное Крещение стало первой болью и отправным пунктом в постоянную борьбу за выживание. Терцо вспомнил и жестокость Император, которая ломала его и растила в ещё относительно невинном мальчике послушную куклу для своих игр на шахматном поле Духовенства. Однако, Третий оказался не так прост и вырос властным, хитрым и изворотливым, словно змей. Он постоянно ускользал из-под контроля женщины, собирая вокруг себя всё больше людей и получая всё больше влияния, что безусловно подвело его к обрыву, ведь мириться с этим она явно не желала. Теперь же мужчина точно знал, что ему суждено перевернуть существующее положение дел. Обычная, спокойная жизнь никогда не была его стезей. Напротив, он жил и живёт ради того, чтобы править, чтобы властвовать над умами и сердцами людей.       Преодолев то, что многим и не снилось, погубив достаточно жизней, принеся бесчётное количество жертв, он стал тем, кем являлся. А позволить собственному разуму обмануть себя Терцо едва бы позволил, и сейчас у него точно хватит сил, чтобы уже в третий раз обмануть судьбу, упорно пытающуюся помешать его наполеоновским планам. Бог ведь любит троицу, правда?       Хмыкнув собственным мыслям, мужчина двинулся вперёд, странным образом чувствуя, что это конец пути, напротив ведущего к началу падения Империи. И снова раздался гулкий звук шагов, такой привычный, такой знакомый. Казалось, он знал каждый сантиметр здания Духовенства и мог на память назвать каждую чёрную прожилку в молочной белизне мрамора, каждую трещинку в плитках и высоких потолках, с закрытыми глазами представить любую картинку, складывающуюся из разноцветных кусочков стекла на окнах. Третий шёл со странным предчувствием, что сейчас встретит кого-то и события развернутся, будто должен был сработать механизм, приводящий сценарий в действие. И он не ошибся — стоило ему зайти за угол, как он нос к носу столкнулся со спешащим куда-то Кардиналом.       Он отпрянул, мгновенно вытягиваясь по струнке, а затем спешно опуская голову. Холодный, жёсткий Терцо на миг столкнулся с неловким, мягким Копией, будто не узнавшим человека перед собой. — Кардинал, — лёгкий приветственный кивок. — Господин Терцо.       Эмеритус вздрогнул от настолько официального обращения. Почему-то после того, как он наконец вспомнил о тех временах, когда они были по-настоящему близки, давний друг теперь казался слишком далеким. Видимо, происходящее сейчас было уже спустя много лет после последней увиденной им сцены. Тогда будущий понтифик больше не выходил в люди без грима, а Копиа получил пост полноценного Служителя в Министерстве, но, казалось, что тот юнец не умер в нём спустя годы. Наивность и мягкосердечность не покинули его, это чувствовалось даже при одном взгляде на неловко теребящего кончик своего нового одеяния мужчину.       Терцо подошёл ближе, вынуждая опустившего взгляд в лёгком поклоне мужчину наконец посмотреть на него. В растерянном взгляде Кардинала читался не то что бы страх, скорее опасения, будто он не знал, чего ожидать от их случайной встречи. В этот момент будущий Папа ощутил медленно разрастающуюся между ними пропасть. Чем дольше он вглядывался в до боли знакомое лицо, тем сильнее чувствовал тоску и печаль от утраты чего-то хрупкого и очень дорогого. — Приходи сегодня вечером в сад, на наше место. — Уже практически пройдя мимо, мужчина опустил руку на плечо Копии. — Я буду ждать тебя.       И стоило им разойтись, не успев моргнуть и глазом, он обнаружил себя стоящим в той самой беседке, а на сад уже опустился вечер. Погода была промозглой и сырой, пространство окутал густой, влажный туман, чей покров безуспешно пытались пробить светящие тусклым белым светом фонари.       «Как удобно, — хмыкнул Третий, поёжившись. — Даже ждать не пришлось».       Кардинал все же пришёл. Он стоял чуть поодаль, будто не решаясь подойти ближе. Одетый в уже привычное чёрное одеяние с сияющим грусификсом, висящим почти у пояса под тяжестью вставленных в металл камней. Мужчина явно нервничал, его руки беспокойно двигались, словно не могли найти себе места. — Прошу, подойди, — будущий Папа призывно протянул ему руку, отчего Копия вздрогнул, выныривая из оцепенения и в спешке прячась под крышу. — Ты не забыл. — Нет, — кажется, он ещё больше смутился. — Мне казалось, это Вы забыли.       Тоска, прожорливая и цепкая, начала с новой силой скрести внутри груди. Терцо подошёл и, чуть наклонив голову вбок, посмотрел на румяное от холода лицо Копии. Хотелось сказать что-то, очень хотелось, но чувства лишь глухо бились внутри, не находя себе слов. — Почему Вы смотрите на меня так? — Служитель наконец осмелился взглянуть Эмеритусу прямо в глаза. — Будто я умер и Вы скорбите обо мне. — К сожалению, — у него невольно сорвался горький смешок, — это я умер, а ты оплакивал мою смерть. — Что Вы имеете в виду? — Мне нужно возвращаться. — Но… Вы сами позвали меня сюда! — Кардинал осмелел и схватил его за руку, будто боясь, что тот мгновенно растворится во всё больше наплывающим тумане. — Зачем? — Я просто хотел увидеть тебя. — Руки Копиа были горячими, это чувствовалось даже сквозь плотную ткань кожаных перчаток.       И Терцо почувствовал знакомое ощущение, будто всё вокруг сворачивается подобно молоку, забытому на плите. Это был конец блужданию мятежного духа. Последнее, что сопровождало его из иллюзорного пространства было тепло руки старого друга, отпечатавшееся на ладони.

***

      Холодно. Первое, что ощутил Папа, вновь оказавшись в реальности — холод. Он лежал на гладкой поверхности, еле переводя дух. Тело, даже будучи не вполне материальным, внезапно стало слишком тяжелым. Настолько грузным он себя чувствовал, что едва мог пошевелиться, но шевелиться было нужно, ведь существовала опасность быть найденым в таком незавидном положении. Разлепив плотно сомкнутые веки, мужчина приподнял голову, обнаруживая, что лежит на полу во всё том же Министерстве, но погруженном в практически непроглядную тьму, будто сейчас глубокая ночь. Одно радовало — значит неприятных встреч не предвиделось. — Папа?.. — вдруг раздался голос в нескольких метрах от него, заставив вздрогнуть.       Служитель встрепенулся, очнувшись от секундного замешательства, и подбежал к нему, хватая за плечи. — Скорее, Вас могут заметить! — с нарастающей тревогой от страха быть обнаруженными, Копия закинул обмякшую руку мужчины себе на плечо. — О Белиал…       Он медленно уводил его в сторону своей комнаты, опасаясь наткнуться на кого-то, хоть в такой поздний час это было маловероятно. Пыхтя и передвигаясь маленькими шажочками, Кардиналу всё же удалось скрыться в безопасности своей комнаты и спрятать Эмеритуса, едва пришедшего в себя. Теперь им предстояла длинная ночь…