Ирида

      На следующее утро в «Ежедневном пророке» вышла статья о том, что тролля в школе выпустил сам профессор Квиррелл! И что у него было ещё девять троллей в сумке с расширенным пространством.       Школа полнилась слухами, зачем же ему надо было выпускать тролля, а потом самому о нём же сообщать. Гриффиндорцы вроде близнецов Уизли считали, что это была такая хэллоуинская шутка — просто авроры её не оценили. Слизеринцы, как узнала Лаванда, шептались, что этим летом кто-то продал в Лютном переулке много живых троллей на ингредиенты, и, раз у Квиррелла нашлось целых девять штук, то не Квиррелл ли это был. Кто-то с Хаффлпаффа видел Квиррелла выходящим из кухни как раз в тот момент, когда была вся суматоха и факультеты расходились по гостиным — но версия о том, что он провернул всё это ради лишнего пирожка от домовиков, не выдерживала никакой критики. Собственно, никакой критики не выдерживали все сплетни про Квиррелла, кроме слизеринских разговоров про Лютный. Зачем он выпустил тролля, было совершенно непонятно.       Айрис почему-то показалось важным то, что его видели около кухни. Она не знала, почему.       Авроры, собственно, и поймали его около хаффлпаффской гостиной.       Про Квиррелла вообще было ничего не понятно.       Ещё через пару недель в газете написали, что судили участников появления в Хогвартсе полосы препятствий — всех, кого нашли, кроме персонала школы. Троих человек, среди которых были двое иностранцев — грек и какой-то африканец — посадили за контрабанду, но некоего Мундунгуса Флетчера, который им указывал, куда что продавать, чтобы оно попало в школу, оправдали.       В целом после тролля жизнь пошла мирно. И ноябрь, и почти весь декабрь.       Айрис продолжала читать старые газеты. Там гонения на сквибов сначала немного поутихли, потом почему-то начались снова. А потом общество как-то вспомнило, что большинство своих преступлений сквибы совершают вместе с магами. Причём — не с любыми магами, а в основном с магглорожденными. И эти магглорожденные маги должны нести ответственность не меньше сквибов, а то и больше.       И начались гонения на магглорожденных магов. Айрис прочитала кучу мелких статеек о том, что магглорожденные не понимают законов, правил и традиций магического общества, а также о том, что такой-то магглорожденный совершил то-то — то есть, что такой-то преступник, совершивший то-то, был магглорожденным. Стало почему-то так, что во всех статьях о преступлениях журналисты указывали, был ли преступник магглорожденным, полукровкой или чистокровным. Айрис не считала, но вообще-то ей казалось, что количество преступников всех статусов крови было примерно равное. Однако журналисты начала семидесятых годов утверждали, что больше всего было магглорожденных.       На страницах старых газет всё чаще звучали призывы чистокровных аристократов ограничить магглорожденных в каких-либо правах, запретить им занимать определённые должности в министерстве и работать в определённых профессиях, таких как колдомедики и авроры. Колдомедики и авроры этими заявлениями возмущались — мол, и так людей мало.       А в семьдесят третьем году произошло первое убийство магглорожденного мага, где над домом погибшего висела тёмная метка.       Мага звали Мейсон Грей, и он был вором — однако это выяснилось уже после его смерти, когда стали расследовать убийство. На его кухонном столе была оставлена надпись кровью — «Мы очистим общество от недостойных».       В прессе в семьдесят третьем году это вызвало бурю. Убийц — тогда — так и не нашли, но все те, кто до этого высказывался против магглорожденных, стали высказываться в защиту ненайденных убийц. Айрис ещё не знала, но подозревала, что это повеселились молодые Пожиратели Смерти, дети всех этих лордов из Визенгамота и министерства, которые высказывались теперь в их защиту.       А потом было совершено ещё одно такое убийство, и ещё одно, и ещё одно.       В семьдесят четвёртом стало известно, что убийцы называли себя «Пожиратели Смерти».       Одним словом, читать старые газеты было интересно.       Приближалось Рождество. Большой зал красиво украсили — там стояло множество ёлок, на которых профессора развесили самые разные игрушки, фонарики и украшения, все волшебные. Парвати и Лаванда на каникулы уезжали из Хогвартса домой, Айрис оставалась в школе. Айрис, естественно, совсем не скучала по маггловским родственникам и не страдала от этого, но девочки расстроились, когда родители Парвати не разрешили ей пригласить на рождественские каникулы Гарри Поттера.       — Они бы поняли, что я девочка, — сказала Айрис, когда Парвати расстроилась. — А им точно нельзя об этом знать, потому что любые взрослые не сдержатся и что-нибудь сделают, но помочь мне ничем не смогут, а это дойдёт до директора Дамблдора. Мне всё равно нельзя было бы ехать к тебе домой, хотя я очень благодарен за попытку меня пригласить.       Лаванда послушала Айрис и своих родителей спрашивать не стала.       — Но это означает, что тебе каждые летние каникулы придётся проводить у своих родственников, а они же тебя не любят, — не сдавалась Парвати.       — Ничего, я десять лет у них жил, значит, ещё немного поживу, — возражала Айрис. — Главное, что после школы съеду.       Она сказала это и вспомнила о том, что, скорее всего, ещё во время обучения в школе ей придётся драться с Волдемортом, который возродится.       Эх, написать бы об этом мистеру Скримджеру — но в такой размах директорского сумасшествия он, скорее всего, не поверит.       Когда каникулы начались, и Парвати и Лаванда уехали, стало немного скучно, но не особенно. Айрис продолжала читать старые газеты, а ещё спросила названия учебников для четвёртого курса и заказала их с совой из книжной лавки. В свободное от старых газет время она учила чары и трансфигурацию за четвёртый курс — ту самую множественную трансфигурацию, которую требовалось применять качественно, чтобы пауки не были пуговицами с ногами. И зелья. Зелья за все четыре курса Айрис повторяла постоянно, наверное, могла бы пересказать нужное автоматически даже спросонья — Снейп не оставлял желания её на чём-нибудь подловить, снимал баллы и злился от того, что её было не за что отправлять на отработку.       Айрис подготовила подарки — книгу о моде для Парвати, сборник полушуточных чар для подслушивания и от подслушивания для Лаванды, по шоколадке всем однокурсникам и старостам чисто из вежливости (если решила, что всем, значит, Грейнджер и Уизли тоже исключать нельзя), и немного больше неволшебных сладостей для дяди с тётей и Дадли (напишут в ответ и скажут больше ничего не посылать — она больше и не будет).       А перед самым Рождеством пришло письмо от Лаванды. Содержало оно второе письмо — из министерства магии, из комиссии по обезвреживанию опасных существ. Лаванда ещё осенью, когда обещала Хагриду, написала туда письмо и спросила, что стало с цербером, которого изъяли из школы. Лаванда считала, что втираться в доверие к Хагриду надо честно, и что надо выполнять свои обещания — правильно, вообще-то, считала. Было даже немного жаль, что комиссия отвечала так медленно. В письме из министерства было сказано, что тролль был уничтожен, а цербера и дьявольские силки отправили в разные заповедники.       Айрис немного поколебалась, идти ли ей к Хагриду вечером на Рождество или утром, но, несмотря на книги и старые газеты, одной ей всё же было немного скучно — и она решила пойти к Хагриду вечером.       Когда она подошла к двери, то очень удивилась — Клык жался к дальнему от хижины краю огорода и испуганно поскуливал. Айрис сначала не обратила на это внимания, но потом насторожилась и остановилась.       Если Клык боится, значит, что-то страшное. Если он не прячется в доме, значит, страшное в доме. А если страшное в доме, то Хагрид мог завести какого-то нового монстра на замену церберу — только на этот раз не одалживать его профессору Дамблдору, а развлекаться самостоятельно.       Айрис аккуратно обошла хижину Хагрида и прокралась к окну.       Монстр действительно был. Небольшой, размером с Клыка, дракон. Айрис никогда не видела настоящих драконов, тем более, маленьких, но на столе у Хагрида, будто издеваясь, лежала открытая книга с заголовком «Норвежский горбатый дракон». Хагрид поднёс дракону живую трепыхающуюся курицу, и дракон одним махом откусил ей голову. Куриная тушка всё ещё дёргалась, когда дракон вторым укусом ополовинил и её. Зрелище было ужасное.       Не ходили к Хагриду несколько месяцев, называется…       Айрис поспешно отошла от окна. И, заметая следы на снегу ветром из палочки, пошла обратно в школу.       Желание сделать гадость Хагриду вспомнилось и накинулось с новой силой. Но, если так подумать, это будет и не гадость, ведь, если дракон вырастет, он убьёт Хагрида и сожжёт его хижину.       ***       Рождество — семейный праздник. В Рождество принято украшать дом, готовить пышный стол и собираться за ним всей семьёй, дарить подарки, желать друг другу счастья…       Поэтому Руфус Скримджер рождественским вечером сидел на работе в своём кабинете, с фальшивым окном с неправильным расположением звёзд, кружкой «чая» и мерзкой поздравительной открыткой от Амбридж. Все попытки украсить свой кабинет он решительно пресёк, но Уильямсон всё равно притащил остролистовый веночек, то ли в качестве издевательства, то ли и правда в бессмысленном стремлении придать праздничный вид тому, что праздничным быть не умеет.       В дверь постучали.       По рождественскому времени в приёмной никто не сидел, и вообще в помещениях аврората обретались только он да дежурная смена. И то, он — просто чтобы не быть дома.       — Войдите.       — Добрый вечер, сэр. Нам пришло анонимное письмо.       Алоис Шарп, совсем молодой аврор, старший дежурной смены. Волнуется. Волнуется оттого, что докладывается столь высокому начальству, волнуется из-за содержания анонимного письма?       Что-то в его взгляде заставляло начать волноваться и Руфуса.       Анонимные письма в аврорат — а не лично его главе — получала всегда дежурная смена. Но обычно дежурная смена не шла с этими письмами аж к главе аврората.       В руках Шарп держал вскрытый конверт, и, когда он достал оттуда письмо, Руфус немедленно поймал взглядом цветок вместо подписи.       Чёрно-фиолетовый ирис.       — Оно про нарушения в Хогвартсе, сэр. Лесник Хагрид завёл дракона.       Письмо легло Руфусу на стол. Анонимный адресант сообщал о молодом драконе у лесника, а ещё поздравлял получателей с Рождеством, сожалея, что ему — или ей — приходится сообщать о таких вещах в такой праздник.       Ну да, понятно, почему дежурной смене — повод для письма лично Скримджеру адресанту явно показался мелковатым.       С другой стороны, если бы дракон вырос и вырвался в ничего не подозревающем Хогвартсе, где вечно шляется по окрестностям куча детей…       Дракон в Хогвартсе. Отличный подарок на Рождество.       Руфус проверил письмо, снова отмечая хорошую маскировку адресанта, спрятал письмо в конверт и патронусом вызвал к себе всю смену. Молодые рядовые авроры, таких не стоило впутывать в политику, но не будет же он вытаскивать кого получше из-за рождественских столов и из постелей.       — Я пойду вместе с вами. Изъять дракона и арестовать Хагрида нужно как можно тише, не привлекая внимания администрации Хогвартса.       ***       Дракона отобрать удалось, Хагрида — нет. Так же, как и Квиррелла, его через полчаса вытащил из аврората Дамблдор — при полном параде, будто в два часа ночи ещё и не думал ложиться.       Удалось выяснить крайне мало: Хагрид, по его словам, не планировал отдавать дракона Дамблдору, а того, кто продал ему драконье яйцо, он не помнил — судя по всему, совершенно искренне. Хагрид мельком упомянул, что он этому человеку о чём-то проболтался, «про виверн рассказал, да», но подробности этого не успели даже начать выяснять — Дамблдор был оперативен.       Руфус мельком отметил, что где-то в Хогвартсе могут оказаться и виверны, но понимал, что без прямой наводки он их в огромном Хогвартсе не найдёт — а сейчас он не мог позволить себе отправиться в Хогвартс и не найти там ничего противозаконного. Он не обманывал себя — все эти три раза ему кошмарно везло в том, что Дамблдор не успевал прятать своих церберов, троллей и драконов с пути авроров. Если бы Руфус хоть раз наткнулся на мирный, чистый и законный Хогвартс, ворвавшись туда против воли Дамблдора, последствия для аврората и для него лично могли быть катастрофические.       Следующий час он потратил на очень холодно-вежливый разговор с Дамблдором, отказался показать ему анонимное письмо, но при этом постарался не оставить впечатления, будто у него есть в Хогвартсе шпион — тем более, что такового и правда не было. Дамблдор не выдал никакой информации даже мимоходом, но Руфус на это и не надеялся. Он просто старался произвести нужное впечатление, как сложно бы это ни было.       После Дамблдора в голове было муторно и мутно, и, чтобы прогнать это чувство, он решил лично объяснить дежурной смене их ошибки при задержании Хагрида.       Когда посередине предложения в глазах потемнело, и он рухнул на глазах у всей смены, пола он уже не почувствовал. Только успел подумать: «хоть бы никто не пытался поймать».       Если бы он сидел сейчас в своём кабинете — найти вовремя его бы не успели.       ***       Проснувшись, Айрис сначала не поняла, почему у неё есть ощущение, что что-то не так. Потом осознала: она не просыпалась ночью и не слышала с улицы ничего, что могло бы свидетельствовать о задержании Хагрида с его драконом. Конечно, башня была высокая, окна были закрыты, но Айрис полагала, что задержать что-то такое большое и разрушительное, как Хагрид, да ещё и с драконом, тихо не получилось бы. К тому же, из трубы хижины Хагрида шёл дым, а сама хижина издалека выглядела невредимой .       Айрис решила, что авроры ей не поверили, или же просто придут арестовывать Хагрида попозже. Само собой, кто-то должен был дежурить на Рождество — но тащиться рождественской ночью воевать с драконами… наверное, они могли захотеть подождать. Наверное.       Интересно, если она придёт к нему до авроров, как он будет скрывать от неё дракона?       Но это было не главное. Главное было — подарки! Айрис пришла большая книга про боевые чары от Лаванды, про практическую трансфигурацию — от Парвати. Наверное, девочки заранее договорились, кто какую книгу будет дарить. Дядя и тётя, как ни странно, не попросили больше не присылать им сладостей. Вместо этого они поздравили её, отправив в подарок мелкую монетку. Айрис посмеялась и кинула её в кошелёк. С тем, что родственники её не любят, она уже давно смирилась. Могли бы, конечно, из вежливости прислать что-нибудь покрупнее, но где вежливость, и где, к примеру, Вернон Дурсль? Или, тем более, Дадли, хотя ему-то, наверное, вообще не пришло бы в голову отправить ей хоть такой подарок.       Оставался ещё один свёрток. Айрис нигде не нашла подписи, от кого он, и потому проверила его вычитанными в книгах чарами на проклятья, яды, следилки и прочие неприятные вещи. Заодно и чары потренировала.       Но ни ядов, ни проклятий, ни следилок не было. Содержимое было волшебным, но безвредным.       Когда Айрис развернула подарок, из него выпало что-то серебристо-серое и воздушное, легко заструилось на пол. В свёртке осталась записка.       «Незадолго до своей смерти твой отец оставил эту вещь мне.       Пришло время вернуть её его сыну.       Используй её с умом.»       Почерк был мелким, с завитушками, и Айрис он был знаком — ровно таким же почерком было написано письмо, которое ей принёс Хагрид этим летом.       Разумеется, все летние письма для школьников писали самопишущие перья. Но — они сохраняли почерк волшебника, за которого писали, к которому были привязаны.       Это был почерк директора Дамблдора.       Айрис подняла выпавшее — это была ткань, странная наощупь — как будто она частично состояла из воды.       По форме это была мантия — только очень большая, слишком длинная и широкая, на взрослого человека.       Айрис на всякий случай снова применила к ней чары, определяющие вред, но ни ядов, ни проклятий, ни следилок на мантии всё ещё не было.       Тогда Айрис надела её и пошла к зеркалу. И обомлела — всё, кроме её головы, было невидимым. Она надела капюшон — и исчезла и голова.       Ну конечно! Это была мантия-невидимка, Айрис о таких читала.       …А ещё она читала, что такие мантии служат не более десяти лет.       От восторга перед невидимостью умные мысли не лезли в голову ещё минуты три. Но после этого Айрис смогла снять мантию-невидимку и поймать за хвост ускользающее сомнение, которое появилось в ней почти сразу.       Она серьёзно сомневалась, что у её отца была мантия-невидимка.       То есть, конечно, может, она у него и была. Может, он даже и правда отдал её Дамблдору незадолго до смерти. Но даже в таком случае он вполне мог сделать вид, что этого не было, и не отдавать. Даже банально забыть — мантии-невидимки не являлись такими уж редкими и ценными артефактами. В абсолютно любом случае мантия-невидимка, принадлежавшая Джеймсу Поттеру, уже не должна была быть пригодна к использованию. В крайнем случае, должна была быть на последнем издыхании.       Эта была вполне нормальная.       Значит, для неё Дамблдор купил новую.       Зачем?       И зачем солгал в записке — он ведь так запросто мог написать, что это подарок на Рождество. Ученице, которой он уделяет большее, чем остальным, внимание, которая должна убить Волдеморта для него. Айрис, наверное, тоже стоило бы отправить ему подарок — чисто из вежливости, так же, как родственникам, с которыми ей жить ещё шесть лет.       Не хотел, чтобы она почувствовала себя обязанной дарить ему подарки? Хотел, чтобы она думала, что у неё есть какая-то вещь от родителей? Бред какой-то. Она не была такой глупой.       Ладно, она… могла подозревать, зачем директору Дамблдору дарить — или передавать — ей мантию-невидимку. Он ведь уже не раз намекал ей на то, что ей лучше бы «искать приключения», то есть, наверное, шляться где-то по ночам. Словами в двух разговорах, тем, что в первую же ночь оставил её одну в незнакомых коридорах, взглядом, как тогда с троллем. И не раз намекал ей, что правила не для неё писаны. Эта мантия являлась очередным намёком, либо даже прямым руководством к действию.       Но зачем ему, чтобы она где-то искала приключения?       …Ладно, если он хочет, она выйдет как-нибудь на ночную прогулку.       Но конкретно сейчас она безо всякой мантии-невидимки пойдёт на утреннюю тренировку в Комнату Желаний. Потом на завтрак, а потом — к Хагриду, надо же всё-таки передать письмо и посмотреть, как он будет прятать дракона. В своих силах она не сомневалась — если что, от дракона она убежать успеет.       Она будет шляться по ночам, ну конечно. Она ведь уже пообещала себе, что будет находить правонарушения в Хогвартсе и писать о них мистеру Скримджеру, чтобы он мешал безумию директора Дамблдора.       И сверхсекретная сверхценность, которую забрали из Гринготтса и прятали за полосой препятствий — она ведь всё ещё в Хогвартсе, да?       ***       Следующим, что испытал Руфус Скримджер, было пренеприятнейшее ощущение энервейта и головная боль.       — Ну как, очнулся?       Гиппократ Сметвик был хорошим другом, но встречать его хотелось бы не таким способом.       — Очнулся, — мрачно подтвердил он.       Сметвик неискренне усмехнулся.       — Отличный мне сегодня подарок на Рождество — аврор Скримджер с тёмным проклятием.       — Да, тёмное проклятие — тоже отличный подарок на Рождество, — согласился Руфус. — Сколько я валялся?       — Недолго, сейчас восемь утра. Выписываться можешь уже сегодня, не страдай. Скажи-ка мне, любитель получать подарки, как ты относишься к тому, что, опоздай целители на две минуты — и рождественский подарок был бы всем твои врагам?       — Давненько такого не было, — признал Руфус.       Долгое время он был достаточно удобен на месте главы аврората. Всем удобен.       Стал — не всем.       — Какого чёрта тебя понесло наводить свои порядки в Хогвартсе? — прямолинейно спросил Гиппократ.       — Ты уже, как всегда, всё знаешь.       — Уильямсон выдернул твоих работать, как только ему доложили. В том числе и отдел по связям с общественностью, так что уж вся страна всё знает. И мне пришлось давать комментарии относительно твоего состояния. — Очень сильно хотелось выругаться, но оставалась ещё надежда, что отдел по связям с общественностью не увеличит имеющиеся проблемы. — Ещё раз спрашиваю: какого чёрта ты полез в Хогвартс?       Руфус пожал плечами и поморщился.       — Там дети, вообще-то.       Гиппократ вздохнул.       — Вот ты помрёшь, — сказал он, — за этих детей. Хорошая смерть, не спорю, красивая, аж противно. Будет на твоём месте твой Уильямсон. Тоже помрёт. Тоже за детей, кошмар какой красивой смертью. Дальше, может быть, будет твоя Сейр, или кто там у тебя ещё есть. Куча хороших, достойных людей подохнет, пока будет долбиться лбом об эту стену. Потом, наконец, придёт кто-то, кому будет не плевать не только на детей, но и вообще на всё. И на этом всё закончился.       Руфус снова поморщился, Гиппократ своими словами лишь усиливал головную боль. Особенно их обеспокоенной неискренностью.       — Это вместо пожелания быть осторожным, что ли?       — В попытку тебя отговорить не веришь?       — Только не говори, что ты — и действительно меня отговариваешь.       — Ну, должен же я хотя бы попытаться изобразить голос разума.       — Спасибо, получается у тебя паршиво.       — Что поделать, у меня его тоже нет. Надеюсь, ты хотя бы перестанешь сам лезть на рожон?       — Я просто буду учитывать, что Дамблдор может быть импульсивен.       ***       Для того, чтобы узнать про дракона, ходить в гости к Хагриду не понадобилось. В «Ежедневном пророке» дракону в Хогвартсе была посвящена небольшая, но заметная статья.       Авроры всё-таки были молодцы. И дракона изъяли, и всю школу не разбудили, и даже хижину Хагрида не порушили.       Только вот вторая статья посвящалась тому, что глава аврората мистер Скримджер попал в Мунго с тёмным проклятием.       Айрис украдкой посмотрела на преподавательский стол. Директор Дамблдор спокойно ел что-то, очень сладкое даже на вид, и выглядел совсем как обычно.       А ведь из написанного в газете следовало, что ночью мистер Скримджерн разговаривал только с Хагридом, Дамблдором и своими аврорами, и не Хагрид же его проклял. И уж точно не дракон.       Главный целитель больницы Святого Мунго, Гиппократ Сметвик, упомянул в своём комментарии, что проклятие не могло быть отсроченным надолго.       Айрис постаралась на преподавательский стол больше не смотреть.       До аврората было далеко, она, вроде как, к нему никакого отношения не имела, и ей надо было делать свои дела. А именно — идти к Хагриду, как решила.       Хагрид ожидаемо был в большой печали, но ответ на письмо о цербере его порадовал. Айрис легко пообещала, что попросит Лаванду спросит ещё и о драконе. В конце концов, не будет ничего плохого, если Лаванда действительно напишет и спросит — им ведь полагалось быть добрыми и сочувствующими детьми, по крайней мере, в глазах Хагрида.       Но Айрис всё ещё нужно было что-то у Хагрида узнать. То, что он скрывал. Тем более, что на столе у него всё ещё была заметка об ограблении Гринготтса — даже сейчас, когда уже было Рождество.       Айрис будто бы случайно пролила на неё чай.       — Ой, прости, Хагрид. Я испортил твою газету.       Хагрид отобрал у неё размокшую бумажку.       — Ничего, — сказал он. — Она, это… не очень-то была мне нужна. Так, лежала, да и всё тут…       — Но это ведь твоя гордость, — не отставала Айрис. — Это ведь ты забрал то, что было в сейфе, перед самым ограблением. Эх, если бы я знал нужные заклинания, чтобы всё починить…       —Эта… ничего, Гарри. Она уже, э... своё-то отлежала. Хватит. И вовсе это не моя гордость, да. Это директор Дамблдор поручил мне забрать, он-то знал, да, великий он волшебник. Я-то так, просто пошёл, сделал, что, э… сказали. Я-то причём? — Он немного помолчал. — Это, Гарри… как ты понял-то, что это, ну, то самое?       — Очень просто, я ещё в самый первый раз понял. Ведь ограбление Гринготтса произошло как раз в мой день рождения, а мы там были как раз перед этим. Значит, украсть хотели то, что ты забрал. Ты всё ещё не можешь рассказать мне, что это?       Хагрид посуровел.       — Нет, Гарри. И не твоё это дело. Оно, это… Дамблдора да Николаса Фламеля дело, да не твоё.       — О, — с максимально наивным видом сказала Айрис. — А кто такой этот Николас Фламель?       — Это… — Хагрид понял, что проговорился, и теперь с трудом мог подобрать слова, чтобы ответить. — Говорю же, не твоё это дело. Не твоё, вот.       Айрис пожала плечами.       — Ну ладно. Мне просто интересно.       Интересно, Николас Фламель изобрёл что-то новенькое, или же просто послал бывшему ученику кусок философского камня?       Хорошо всё-таки, что она прочитала так много книг по истории магии.