Стань ветром для меня...

Я лежу в постели, плотнее кутаясь в одеяло, и стараюсь не вздрагивать, когда маленькая змейка боли пробегает почти не ощутимо по коже спины. Но не вздрагивать не получается, потому что я знаю, что вот там в подвале ему больнее в десятки раз. Чертыхаюсь и вновь глотаю слезы. Пытаясь отвлечься, думаю, что нужно будет позже подойти к Тэмми. Я совершенно не по чем зря наорала на нее и выгнала вон из комнаты. Она просто пришла в неподходящий момент. Пусть эта девушка моя единственная подруга, но даже ей я не позволю видеть меня слабой. Этого просто нельзя допустить. Я же Моргенштерн. Я могу быть с окружающими злой, милой, честной, лгуньей, кем угодно, но не слабой тринадцатилетней девочкой. Сил подняться с постели просто нет. Остается лишь сильнее зажмуриться, но даже это не помогает. Я педантично считаю каждую «змейку», не смотря на то, что в комнате играют Дэфтоунс, с их вечной депрессией, не пропускаю ни одной. Не очень то помогает то, что отец уменьшил нашу связь насколько, насколько это вообще возможно. - Двадцать, - шепчу я в воздух пустой спальни, которая кажется чужой и неприветливой. Я честно пытаюсь успокоить себя тем, что он сильный. Что он справится. И тут же мне хочется наорать на него и добавить еще поверх отцовского наказания сильную оплеуху. Лично от себя. Чтобы не смел больше вытворять такие глупости! Двадцать один… Песня сменяется на что-то панковское и веселое, и звучит оно здесь так же неуместно, как и на чьих-то похоронах! Злостно швыряю плеер куда-то в угол. Песня замолкает. Вновь раздраженно кутаюсь в одеяло, но вот мне от этого совсем не тепло, и сильно трясутся руки. Я слышу, как по коридору идет отец. Не по его походке, потому что двигается он очень бесшумно, словно призрак, а потому что он разговаривает с Тэмми. Я слышу, как голос его дрожит от гнева и злости, хотя на Тэмми он не кричит. Он сдерживается, а я просто сейчас могу представить сжатые кулаки и плотно сомкнутые губы, пока он выслушивает о том, что я отказалась идти на ужин. Отец не стучится, а просто заходит к комнату, Тэмми замирает на пороге, ожидая дальнейших указаний хозяина поместья. Отец молчит, я – демонстративно отвернулась у нему спиной. Сейчас я жалею, что плеер не включен на всю громкость, и думаю, что та панковская песенка о том, что лучше просто плюнуть на людей, которые тебя обижают, пришлась бы как нельзя кстати. - Тэмми, сегодня ужин подашь мне в кабинет. Кларисса не голодна. Это значит, что остальным слугам, а особенно повару, будет велено не пускать меня на кухню, и не приносить мне никакой еды. Кажись спать придется голодной, если я вообще засну. Ну и ничего, как-нибудь обойдусь, не умру. Я смотрю на часы, на то, как стрелка медленно ползет по кругу, и отсчитываю ровно десять минут. Лишь потом поднимаюсь из постели и сгребая в охапку одеяло, которое пропиталось моим теплом, накидываю на плечи махровый халат и выскальзываю из комнаты. Коридор пуст и я думаю, что мне очень везет. Поразительно, что никаких слуг возле входа в подвал и близко нет. Спускаюсь вниз и, поудобней перехватив одеяло одной рукой, открываю двери. Как я и думала, отцу было мало одного наказания. Он оставил его здесь, что бы тот подумал над своим поступком. Желание врезать ему со всей силы никуда не делось, я просто отложила его в сторону, пока у брата не спадет температура, и хоть капельку не залечатся раны. Отец впервые так поступил после наказания. Даже каплю не подлечил Джонатана с помощью Иратце. - Ты же знаешь, что тебе нельзя быть здесь. Голос у брата хриплый и дрожит. Черт возьми, да он весь дрожит, словно осиновый лист. - У тебя сил нету даже на то, что бы внятно говорить, не говоря уже о том, что бы выгонять меня отсюда. Я дотрагиваюсь до его невероятно горячего лба губами. У него температура, ежу понятно, что там куда выше тридцати восьми градусов, а руки холодные, будто ледяные. Скидываю с него рубашку, и вздрагиваю сама, когда он шипит от боли. - Он не возобновил действие руны в полную силу, - говорит Джонатан, будто пытается оправдать отца, я лишь раздраженно фыркаю, и кутаю его в одеяло. Он в гораздо худшем состоянии, чем я думала. Понадеялась, дурочка, на отцовскую любовь и сострадание к своему ребенку! - Мне придется сейчас пойти за лекарствами. У меня есть обезболивающее и жаропонижающие таблетки, но ты должен мне пообещать, что не свалишься в обморок, пока я приду. - Со мной будет все в порядке, - он дотрагивается пальцами до моей щеки, и я вздрагиваю от того, какие они холодные. Он тут же одергивает пальцы, и я замечаю в глазах брата промелькнувшую боль. Мысленно себя ругаю за такую глупость. Не время от него шарахаться, ему и так плохо. - Я мигом, - мягко сжимаю своей ладошкой его пальцы и ухожу из подвала. Залетаю к себе в комнату и достаю аптечку, в которой можно найти весь хирургический набор, начиная зажимами и заканчивая хирургической ниткой и стерильными бинтами, бросаю туда же три пачки разных таблеток, и тюбик с магической мазью, который помогает залечивать раны. Аккуратно складываю еще одно большое одеяло с синтепоновым наполнителем – оно быстро нагревается, толстое и легкое. Отец не позволил ему сегодня уйти в свою комнату? Ладно, придется смастерить что-то вроде лежака прямо в подвале. Но, черт меня подери, я не позволю ему заболеть! На стук в дверь я не отвечаю, поэтому стучащий просто в ходит внутрь. Я облегченно вздыхаю и обратно ложу одеяло и подушку на постель. Замечаю, что Тэмми подходит ближе, протягивает руки, будто просит позволить помочь, но я ей этого не разрешаю: - Я сама все отнесу, хочешь быть полезной, принеси ему еды и горячего молока. - Но, господин запретил… - Не можешь помочь, тогда выметайся отсюда! Без тебя справлюсь! Тэмми жмурится, ей обидно, но она стискивает зубы, и лишь кивает, покидая комнату. Правильно, Тамира, вот так и должна вести себя прислуга. Раздраженная, сгребаю все в свои руки. Черт, я почти дороги не вижу за этим одеялом! Спасает лишь то, что я уже наизусть заучила дорогу от моей комнаты к подвалу. Джонатан открывает дверь сам, будто чувствует, что я пришла. У него лицо цвета бледной поганки, и что бы пройти к углу комнаты, где он сидел раньше, брату приходиться опереться на стену. А в углу он просто сползает на пол и стонет от боли в израненной спине. - Клэри, я подумала, что тебе будет нужно... Тэм запинается, когда видит моего брата в таком состоянии. А вот он будто оживает, и не в хорошем смысле этого слова – он с рычанием кидается на нее, но я успеваю перехватить падающее почти без сознания тело к себе на руки. - Быстро расстели одеяло! Тэмми испугана, но делает все, как я скажу. Странно, что она боится, кого-кого, а ее не должно удивлять такое состояние брата. Меня-то такой она не раз видела, и ухаживала, пока я лежала почти без сознания. - Скажи, пусть убирается вон! – Рычит Джонатан, все никак не желая успокоится, и, не сводя полностью черного взгляда с прислуги, чуть ли не шипит на нее. Мне самой не по себе от такого тона становится, но я лишь сильнее давлю ему на плечи, заставляя его перевернуться на живот. - Успокойся! – Кричу я на него, но это не действует, Джонатан всячески изворачивается, будто уж, и пытается взглядом найти Тэм. В его глазах пылает такая ненависть, что мне хочется закрыть девушку собой. Тэмми подходит ко мне и кладет руку на плече: - Может позвать кого-то из взрослых? Это взбешивает брата еще больше. Он уже кричит так, что сейчас вся прислуга сюда сбежится. - Не смей к ней прикасаться, мерзость!!! Не смей касаться моей сестры! - Уходи! Уходи и принеси еды, поставь за дверью и постучи, я заберу ее. Тэмми лишь кивает, смотря на Джонатана, как кролик на удава, а потом выбегает из комнаты. Только она исчезает из помещения, он тут же успокаивается. Дышит быстро и поверхностно, и его еще всего трясет, но он уже не извивается ужом, и не рычит ни на кого. И на том спасибо. - Шшш… Успокойся, Джонатан… Тише, - я глажу его по голове, и он подставляет мне под ладони свое лицо, будто под лучи солнца. - Клэри… Никто… Не смеет к тебе… Касаться… Я сжала руки в кулаки. Не время выяснять отношения. - Ляг на живот. И он послушался. Лежал тихо, даже не вздрагивал, когда я смывала горячей водой кровь со спины, потом аккуратно наносила мазь. Он молчал все время, пока я заставляла его сидеть, и перевязывала бинтами раны. - Ну, вот теперь я похож на самую настоящую мумию. В ту секунду в дверь постучали и улыбку Джонатана, как рукой сняло – он вновь стал собранным и готовым к нападению, хотя это, как по мне, было полнейшей глупостью! Кто здесь может быть опасен кроме нас двоих и отца? Может повариха? Ах нет, точно, Тэмми, которая отродясь в руках оружия не держала! Но вот всю язвительность я пока что старалась не проявлять. Просто вздохнула и пошла к двери. На подносе стояла тарелка с утиной грудкой, политой грушевым соусом (любимая еда моего брата кстати!), два творожника с голубикой, графин ананасового сока, и целая чашка горячего молока (боюсь, оно остынет, пока я заставлю его нормально поесть). Подложив подушку ему под спину, я очень удивилась, когда брат сам взял кусочек утки. Я уж думала, что мне даже заставлять его не нужно будет, но не тут-то было! - Ешь, - не люблю, когда он говорит со мной в этом тоне, поэтому отрицательно мотаю головой: - Я не голодна, это тебе нужны силы. - Кларисса, не упрямься! Я не притронусь к еде, пока не буду знать, что ты сыта. - Я не голодна! - Наша связь, конечно, ослаблена, но я прекрасно и без нее знаю, что ты заупрямилась и не ужинала сегодня. - Я тебя сейчас ударю, братик. - И урчание твоего живота я тоже прекрасно слышу. Ешь! Я лишь вздохнула и позволила ему себя кормить. Нет, я бы еще могла минут так двадцать говорить, что не голодна, пытаться убедить поесть его, да только это бесполезно. Такое уже не первый раз происходит. Сам Джонатан говорит, что ему не позволяет совесть есть, пока любимая сестра голодна. Мне же кажется, что тут совершенно другое. Странно говорить о совести с человеком, который в тринадцать лет успешно справился с заданием убить другого человека. К тому же он уже не первый раз меня кормит. Вот так – с рук. Это будто поднимает ему самооценку. Мне это кажется смешным, но если это делает его, как минимум спокойным, как максимум счастливым, то почему отказываться? Я съедаю ровно третью часть грудки, и один творожник, запив все это стаканом ананасового сока. Со своей порцией Джонатан разделывается нарочно медленно, будто он не сидит в холодном подвале, а на приеме у Королевы Англии. Как я и думала, молоко успевает остыть, но я все же заставляю его выпить весь стакан, проглотив перед этим две таблетки. Всплеск адреналина в крови сходит на нет, и он снова становится цвета бледной поганки, а на лице, шеи и ключицах выступает пот. Я заставляю его лечь на импровизированную кровать, которую успела сделать, пока он ел, и укрываю его чистой простыней, а потом сверху одеялом. На все мои попытки уговорить его уйти в комнату, он лишь качал головой. Мол, мне и так влетит, из-за того, что я ему слишком помогаю, если еще и в комнату отведу, а отец об этом узнает, то, на вот том столе, который сейчас красный от его крови, буду лежать уже я. Поэтому я остаюсь здесь, слишком рисково оставлять его одного, вдруг что-то произойдет посреди ночи, а меня рядом не будет. Он конечно же пытается возразить. И, нет, это далеко не идиотская мужская гордость, он просто знает, как сильно я боюсь этого места. Его холодных стен, которые помнят мои собственные крики. Но я упрямо сжимаю кулаки, доказывая себе, что я Моргенштерн, что брат рядом, и не позволит каким-то идиотским страхам заполнить мой мозг, скидываю балетки и подняв одеяло ложусь с ним рядом. Вздрагиваю, когда его холодные пальцы проводят по плечам, и он просто скидывает с меня халат. Под ним простая синяя пижама из хлопка, но мне все равно как-то не очень уютно, возможно виной всему слишком холодное тело брата. Будто прикасаешься к мраморной статуе на кладбище в середине февраля. Не самое приятное ощущение, но я сжимаю зубы и просто обнимаю его, утыкаясь лбом в плечо. Это ведь мой брат. Вот ради кого-кого, но ради Джонатана я готова жертвовать такой незначительной, по сравнению с ним самим, мелочью, как комфорт. К тому же, через несколько часов, если его состояние не ухудшится, то нормальная температура тела к нему вернется. В последнее время это занимает все больше и больше времени, и мне так страшно, что однажды он уже просто не сможет вернуть себя прежнего, а останется вот тем слегка безумным холодным мужчиной, который будет вселять в меня скорее ужас, чем радость от того, что он меня защищает, потому как желание защитить перейдет в одержимость… - Клэри… Я тут же поднимаю на него взгляд. Глаза Джонатана полностью черны, а руки так сильно сжимают ткань на одеяле, что я боюсь, она просто порвется. Я осторожно накрываю его руку своей ладонью, и мягко поглаживаю кисть пальцами. Это в какой-то мере помогает. Из тела постепенно уходит то напряжение, которое заставляло его быть словно натянутая струна. В подвале всегда полутемно, и от этого мне самой становится страшно. Я крепче цепляюсь за брата, прижимаясь к нему всем телом, ведь именно так, я чувствую себя куда более защищённой, чем, если бы его рука не лежала у меня на талии, прижимая к холодному телу, а вторая не играла с волосами и я не чувствовала мятного дыхания на своей макушке. Мы лежим абсолютно молча, хотя можно было бы поболтать, попытаться разрядить обстановку этой неловкости, но кажется мы сейчас испытываем один и тот же страх – если заговорим, то потревожим призраков этого подвала, наши собственные тени… Поэтому я просто сильнее его обнимаю и прислушиваюсь к сбивчивому ритму сердца. Оно бьется то слишком быстро, то слишком медленно. Где-то через пол часа я дотрагиваюсь ладонью к его лбу – он уже как бы не такой горячий, но температура все еще держится. Потом ложу ладонь поверх бинтов, там, где должна быть метка Лилит, которая закрыта белыми повязками от посторонних глаз. Моя же сейчас напоминает скорее выцветшую неудавшуюся татуировку, чем то, что связывает нас друг с другом неразрывными узами… Пальцы Джонатана скользят по моей груди, зеркально отражая все мои движения, и я шокировано замираю. - Как думаешь, она исчезнет, если один из нас умрет? - Нет. – И я не уверенна к чему именно это относиться, – к тому, что никто не умрет, или к тому, что метка не исчезнет ни с мертвого тела, ни с живого. Хотя мысль потерять брата пронзает меня стрелой страха. Я не хочу оставаться здесь одна с отцом. Я боюсь этого сурового человека, который почти не позволяет себе улыбок или любого проявления эмоций кроме злости или же ликования. И сбежать я тоже не смогу. Куда бежать, если вокруг только леса, а воспоминания о том доме, где была мама, стали расплывчатыми и почти стерлись... - Я не позволю им тебя у меня забрать, - шепчу, я ему в ключицу, почти прикасаясь к коже губами. Не позволю. Никому. Ни отцу, ни Богу, ни Дьяволу, ни Разиэлю, ни Лилит. Он только мой. Такие странные мысли. Хотя, я уже к ним привыкла. Они прокрадываются в сознание каждый раз, когда брат в таком состоянии, когда есть хоть малейшая угроза его потерять. - Клэри, - и голос его усталый и грустный. Я чувствую, как на кончиках его пальцев покалывает тепло, хотя щеки все также холодны, а губы цветом, будто у мертвеца. И зрелище это жуткое. Для всех кроме меня. Я уже привыкла, хотя когда была маленькой, то очень пугалась. Таким он всегда бывает, когда начинает понемногу «оттаивать». Через два с половиной часа с ним все должно быть в порядке. Я мысленно прошу у Великой Матери милости, что бы все прошло хорошо. Он гладит мою шею, дотрагивается подушечками к вискам и лбу, проводит пальцами по ключицам, проникая под ткань рубашки. Другой рукой обводит контуры выпирающих лопаток, из-за которых иногда он называет меня птенчиком, а потом легонько гладит поясницу. Все это для того, что бы я успокоилась, для того, что бы я не боялась, что бы не смогла оттолкнуть, когда его губы прижимаются к моим. Они мягкие, хоть и холодные, но на тот момент все мое лицо так горит от румянца, что прохлада становится невероятно приятной, хоть и не помогает согнать краску со щек. Я вздрагиваю, когда чувствую, как по нижней губе проходит кончик его языка. Сглатываю, прекрасно понимая, что весь мой вид выдает с головой. Да, я раньше никогда не целовалась. Кроме брата и отца в доме было только двое мужчин – конюх, который был стар, и еще дворецкий, которого я побаивалась, из-за слишком слащавой улыбки. Да о мальчиках и думать было некогда за постоянными тренировками, и переживаниями за брата. - Клэри, - и он вновь прикасается к моим губам своими. Вновь и вновь. Я бы сравнила эти поцелуи с прикосновениями к самому первому снегу, такие они осторожные и бережные. Я чувствую это до умопомрачения приятное тепло в груди, от которого хочется мурлыкать, словно кошка. И в этот момент мне не нужен никто кроме брата. Хотя, где-то на задворках сознания маячит мысль, что нельзя так целоваться со своим братом, и что отец будет зол на нас, если узнает, но…. все это казалось таким мелочным по сравнению с тем, то сейчас мы с братом разделяли. Как всегда на двоих. - Клэри, я люблю тебя, и… - Я прижимаю пальцы к его холодным губам: - Шшш… Давай обо всем поговорим утром.