Об отчаянии

      Бог тому свидетель — я не хотел ее оставлять. Не хотел бросать одну со всем тем, что я… натворил. И попытка себя оправдать просчетом, неведением не умаляет тех страданий, на которые я ее обрёк.       Стою, прислонясь лбом о дверь, ведущую в ее квартиру, и вспоминаю позавчерашний наш с ней разговор.        — Вы мне напомнили кое-кого.       — Кого?       Задумчивое молчание.       — Друга. По крайней мере я так считала. Но друзья так не поступают.       В голосе её чувствовалась неприкрытая боль. Она произносила их так, будто знала, что я все понимаю и хотела, чтобы я тоже страдал. Наказывала меня. А наказывать действительно было за что.       И что я теперь делаю?       «Очередную глупость, которая принесет еще большую боль и страдания», — ответил бы Томас.       Но каковы альтернативы? Мои действия будут стоить очень дорого, однако бездействие окажется еще дороже — все годы скитаний пройдут впустую и мрак окончательно поглотит нас.       Сжимаю ладонь в кулак и стучу в дверь.       — Джулиан?       — Доброе утро.       — Доброе. Что-то случилось? Почему вы здесь? Постойте. Откуда вы узнали мой адрес? Вы следили за мной?       Вопросы, вопросы. Я был к ним готов, но прямо сейчас, видя ее замешательство, сменяющееся яростью, обдумываю возможность оставить все, как было.       Достаточно сказать нет. Достаточно придумать очередную отговорку. Достаточно отступить и продолжить эту бессмысленную игру, когда оба участника уже давно знают карты на руках друг у друга.       Но что тогда? Снова неизвестность, скитания и объятия ненавистного отчаяния?       — Теодора…       Ляпнул, не подумав. Её состояние выбивает из колеи, заставляет терять контроль, а мысли путаться в полнейшем хаосе. Хотел урезонить, успокоить, а сделал только хуже.       Ледяной взгляд напротив пронзает холодом насквозь. Губы ее шевелятся, словно в замедленной съемке, формулируя очередной вопрос.       — Что, чёрт возьми, здесь происходит, Джон Робертс?!       Имя это бьет хлесткой пощечиной, рывком выдергивая из оцепенения.       — Я не Джон, — отвечаю ей и этими простыми словами окончательно отрезаю себе путь к отступлению.       — Конечно нет. Это имя слишком человечно для тебя. Тогда что ты такое?       — Ответ тебе известен, ведь он кроется у тебя внутри. Нужно лишь глубже приглядеться…       — Там нет ничего, кроме мрака и пустоты, боли и отчаяния, на которые ты меня обрёк. Зачем ты так поступил со мной?       Вопросы сыпятся нескончаемым потоком, но не они меня тревожат. Ее взгляд — осуждающий, злобный, полный праведной обиды и горечи — прожигает во мне дыру, бьет по самому больному — по сердцу.       — Почему не дал спокойно умереть?       — Разве не понятно?       Делаю шаг вперед и, обхватив ладонями ее лицо, приближаю к себе. Тут же чувствую присутствие того, что отдал ей пятьдесят лет назад. Смотрю ей в глаза, что заволакивает черная вуаль. Кулаки ее бьют меня по плечам, груди. Бранные слова один за другим слетают с ее уст. Готов стерпеть все, что могло бы принести ей облегчение.       Ее слезы - моя отрава.       Ее всхлипы - мой крест.       Ее крики - моя награда.       Ее шепот - моя надежда.       — Пусти.       — Нет.       — Прошу.       — Не могу.       Отчаяние стальными тисками сжимает грудь и выкручивает все внутренности. Отчаяние, вынудившее меня искать ее все эти годы, десятилетия, за которые я потерял не только свой привычный облик, но и покой. Я не знаю, как все исправить, вернуть в привычное русло. Знаю лишь одно — еще один день без возможности прикоснуться к ней убьет меня.       — Теодора…       Приближаюсь непозволительно близко. Настолько, что могу чувствовать бешеный темп ее сердца, которому вторит мой собственный.       Она молчит, но взгляд ее красноречивей любых слов. Он колит, режет, бьет, не ведая пощады. И все же среди алой пелены полыхающей в нем ненависти мелькает что-то еще. Немой вопрос, мольба. Молчаливый крик в призыве уверить ее, что все это лишь затянувшийся ночной кошмар, который скоро закончится.       Только оба мы понимаем, что кошмар только начинается.       Не могу дать ответы на все её вопросы и, тем не менее, прошу мне довериться. Понимаю, что вряд ли она согласится, но продолжаю настаивать. А когда словесных доводов оказывается недостаточно, прибегаю к последней, отчаянной попытке ее убедить.       Поцелуй.       Долгожданный, бесценный, опасный.       Она сопротивляется, отталкивает, рычит.       Я задыхаюсь в сгущающейся вокруг тьме, что уже давно держит свои костлявые пальцы вокруг моего горла, только и ожидая подходящего момента, чтобы сжать их. Чувствует ли она это? Осознает? Понимает?       Кажется, да. Протесты против моих объятий ослабевают, а вскоре окончательно сходят на нет. Теодора обхватывает меня руками, прижимается всем своим телом и отвечает на поцелуй.       Сдерживаться уже нет сил. Подхватываю ее на руки и несу в спальню, так и не размыкая наших губ. Бережно кладу ее на кровать и нависаю сверху. Закрываю глаза и, тяжело дыша, упираюсь ей в лоб, позволяя ее рукам разобраться с ремнем и одеждой. Через пару мгновений оказываюсь с ней максимально близко, впервые за столько лет ощущая себя… целым. Позволяю себе полностью раствориться в этих ощущениях хотя бы на миг, а после снова ловлю ее губы, чувствуя скольжение кончика языка у себя во рту. Делаю очередной толчок и сладкий стон разбавляет наше прерывистое дыхание. Ладонью пробираюсь под ее одежду, обхватываю упругую окружность груди, сжимаю. Снова стон. Столь сладостный, страстный, желанный. Продолжаем двигаться в унисон, переплетя наши пальцы и тела. Необъяснимое беспокойство не покидает, что только сильнее обостряет все чувства. Мы ходим по острому лезвию. Мгновение неосторожности — и оба окажемся поглощенными тьмой. В почерневших глазах её — слезы, а во взгляде — мольба. Сжимаю Теодору в своих объятиях, всеми силами пытаясь доказать, что больше не оставлю её, не нарушу в очередной раз оказанное мне доверие.       Чем обернется для нас этот порыв? Осталась ли хоть одна лазейка на пути к спасению, либо же я снова обрек нас на вечные муки? Хотя какое все это имеет значение теперь, когда мы вместе?