Ход - нейтральный

Тоска… Непреодолимая тоска окутывает зимние ночи, особенно когда ты, человек, поступивший на бюджет в вполне приличный вуз, в пять утра возвращаешься с работы домой, еле волоча за собой ноги. И только подумаешь, что сейчас завалишься поспать на пару-тройку часов, пропустив первые две пары, так сразу в голове всплывает образ младшего брата, проблемного и ядовитого подростка. И слёзы застывают на ресницах. Се Лянь никак не может понять, почему судьба так жестоко распорядилась именно с ним. Почему не кто-то другой, почему он? Людей на земле, простите, почти восемь миллиардов, так что же ему приходится страдать? Гнусный, несправедливый, паршивый… в такие моменты земной шар характеризуется только подобными эпитетами. Ещё и так холодно, темно и грустно. Рассветёт ещё не скоро, дай боже часам к девяти. В это время Лянь только-только проснётся и пойдёт убирать всё дерьмо за своим братом. Иногда хотелось этому подонку прямо в лицо прокричать: «Будь ты проклят, Ци Жун! Почему ты не умер в детстве?!» При открытии двери в квартиру в лицо сразу же веет затхлый запах, как будто здесь кто-то сдох и разлагается уже третий день. Конечно, зайди сюда любой другой прохожий, он бы сразу различил вонь табака и кислый запах чего-то несъедобного, оставленного по кастрюлям. Просто Се Лянь варится в этом который год, так что перестал различать противные запахи и морщиться от них. Удивительно, как он сам ещё не успел пропахнуть этим всем. После тяжелого трудового дня даже испортившаяся похлёбка двух недельной давности пойдёт в дело, не пропадать же еде! Первое время, конечно, после такого питания с желудком всё было не совсем в порядке, ну а потом выработалось привыкание, а за ним скилл проглатывать вообще любую еду, казалось бы, не во вред здоровью. С такой вещью как «здоровье» Се Лянь и вовсе был на «вы», в последний раз проверившись девять лет назад, в восьмом классе, на принудительной школьной медкомиссии. Язва, гастрит, синусит, гипертония, тахикардия, да хоть опухоль — конечно, до таких масштабов не доходило, но определённо человек, выживающий (даже не просто живущий) на трех-четырёх часах сна, собственной несъедобной еде и трудящийся почти без передыха, не будет полностью здоровым. Но какое дело до этого, когда главная миссия недели — дожить до следующего понедельника, и так раз за разом, месяц за месяцем, год за годом. Из мыслей о насущном Се Ляня, вставшего в коридоре с опущенной головой, выталкивает громкое: «Да блять! Я тебе покажу, в каких позах я твою мамку-». Се Лянь закрывает уши, чтобы не слышать всего этого гвалта. Разувшись и бросив, потёртое, отнюдь не зимнее, пальто на табуретку, еле стоявшую на трёх ножках и опирающуюся на стену, он пробрёл до самой дальней комнаты. — Ты снова играешь? — говорить с Ци Жуном даже не хочется. Язык ворочается, запинается, а голос дрожит и дрожит. От вида брата, согнувшегося в три погибели у компьютера и играющего в что-то в стиле «Dota», хочется прямо сейчас развернутся и заплакать горькими слезами несчастья. — Отвали, — сухое и черствое в ответ. Ци Жун хватается за стеклянную бутылку без этикетки и выпивает остатки до дна, а после вздрагивает и вытирает рот длинными рукавом зелёной кофты. Пустая бутылка летит к парочке таких же на диване, бьётся об них и звенит. — Я ведь уже говорил тебе не раз, прекрати пить. Тебе всего семнадцать, ты так сопьёшься и не доживёшь даже до двадцати пяти, а то и до двадцати, — упрёк и без толики укоризны звучит видимо настолько забавно, что Ци Жун заливается хохотом и ищёт что-нибудь, что можно было бы бросить в брата — Да отвали ты, псом вылюбленный братец, — бросает он, и коврик из-под компьютерной мышки летит в Ляня, правда тот всё равно схватывает его на лету двумя пальцами и возвращает на стол спокойным и аккуратным движением. Сложно держать себя в руках, но не сорваться же на брата. Белоснежная, холодная рука ложится на плечо Ци Жуна и слегка сжимает его: — Тебе пора спать. Уже почти утро. — Закрой свой рот и вали отсюда, пока я тебя насильно вытолкнул из комнаты, а затем и за входную дверь. — Я сказал, тебе пора спать, — тон становится более настойчивым. Ци Жун уже напрягается сильнее, закрывает окошко игры на мониторе и оборачивается. Затем он рывком встаёт и отталкивает от себя Се Ляня, отчего тот падает прямо на рядом стоящий диван и рукой срывает с него бутылки, подпрыгивает и хватает покрепче за локти, уже бросая Ци Жуна на диван, причём в идеальной позе лёжа. Следом, он накрывает брата лоскутными пёстрым одеялом с головой с громким: «Спи!». Его несносная «жертва» первое время барахталась и пыталась возмущённо кричать, но вскоре сдалась и улеглась на бок, заснув почти сразу. С тяжелым усталым вздохом, Лянь погладил этот большой свёрток рукой и, похватав пустые бутылки, выключил свет и ушёл на кухню. Запах на той самой «кухне» был такой себе, на любителя, но уж больно привычный. Вид у этой комнатки чересчур советский, даже эта голая лампочка на проводе, висящая над квадрантным столом шестьдесят на шестьдесят, выглядит слишком ущербно. В раковине полно посуды, а на конфорке стоит та самая кастрюля с прокисшей овсяной кашей с какими-то кусочками, на вид, изюм. Пачкать лишнюю тарелку совсем ни к чему, так что Лянь хватает кастрюльку за ручку и падает на стул. Ноги резко заболели, напоминая о двадцати часах на ногах. Абсолютно несьдобная каша падает в желудок тяжелым грузом, как бы напоминая, что не мешало бы начать питаться правильно, но мысль об этом быстро спутывается в клубок со всеми остальными думами о насущном. Расправившись с овсянкой, Се Лянь бросил кастрюлю к остальной грязной посуде, решив оставить на утро. Падая на скрипучую кровать в соседней комнате, он улыбается от мысли, что наконец сможет немного поспать. Прям так, не снимая уличной одежды, какая вообще к черту разница? Пока бельё не стало слишком грязным, спать можно и так, а потом, если что, просто всё постирать. Боль в ногах переходит в приятное покалывание, жизнь становится очень даже неплохой штукой. Правда, это ровно до девять нуль нуль, когда звенит старый будильник, а из соседней комнаты доносится: «Блять, Лянь, выключи эту хуйню!» Приходится встать и идти умываться, надеясь не увидеть таракана в раковине в ванной, а затем лицезреть ужасный бардак в, казалось бы, приличной квартире. Как давно вообще их квартира стала такой? Точнее, даже не их, а его! Се Лянь был единственным полноправным владельцем после смерти родителей, жилище перешло по наследству. Ци Жун здесь ошивается лишь так, из жалости Ляня, потому что ну как же не взять несчастного младшего братца, оставшегося, что называется, у разбитого корыта? Об отце нечего было вести и речь, он ушел за пару месяцев до рождения Ци Жуна, а матушка умерла лет десять назад. Мадам Се, по совместительству её сестра, с сочувствием взяла к себе маленького несчастного мальчика, даже не задумавшись. Конечно, она ведь не могла знать, сколько раздору этот ребёнок принесет в её дом. Правда, при её жизни квартира всё равно выглядела безупречно, и трудолюбивые сын и муж возвращались туда после тяжёлого рабочего дня в предвкушении добротного отдыха. Но всё закончилось три, почти четыре, года назад, когда добрые родители попали в авиакатастрофу, в которой погибли все без исключений. Под тяжестью неутолимого горя Се Лянь продолжал учиться в университете и даже нашёл работу, полставки которой постепенно перетекли в полный рабочий день ночной смены. Следить за квартирой было ровным счётом некому — Ци Жун явно не стал бы таким заниматься, так что ему даже не предлагалось — вот она и стала безудержно захламлённой. Стоя над горой посуды и намывая её же, Се Лянь хотел закричать. Новый день только-только начался, а он уже без сил и готов упасть лицом в грязь. Но, несмотря на такую дикую усталость, в его чудной головушке никогда не пролетало и мысли о самоубийстве. Даже в самые тяжелые моменты он находил силы бороться дальше и хранил в сердце своём любовь и смирение, завещанные родителями перед их последним уездом. Закончив мелочные дела по дому, Се Лянь собрал сумку, прыгнул в автобус и уехал в университет. Он, как-никак, будущий учитель истории, особо распускать себя не хотел, а значит нужно было брать себя в руки и шуровать хотя бы на последние две пары из поставленных четырех (одну он раз за разом просыпал, а вторую променивал на домашние дела и дорогу до филиала на другом конце города) К второй паре подходил и его лучший друг, младший сын семьи Ши, правда он просто не любил ходить на учёбу рано, так что мог себе позволить поспать лишних пару часиков. Ши Цинсюань был не из бедной семьи, так что периодически разбрасывался деньгами направо и налево, отчего зачастую испытывал на себе недовольный взгляд своего друга, наполненный исключительно белой завистью. Нет, не подумайте, что Ши никогда не помогал Ляню с деньгами. Он давал в долг немаленькие суммы и даже не просил отдавать их, так что любой бы другой человек уже давно сел ему на шею, но не абсолютно светлый на первый взгляд Се Лянь. Конечно, он бы никогда не стал пользоваться их давней дружбой, так что Цинсюань ему повсеместно доверял. Каждое утро, капающее к полудню, когда они встречались в дверях университета, Ши Цинсюань приносил два стаканчика капучино, один из которых предназначался Ляню. Первое время тот смущался, но вскоре стал считать обыденностью и просто благодарил друга, улыбался ему и склонял голову. В долгих перерывах между парами они часто проводили время вместе в еловом парке при университете. Усаживаясь на скамейку под деревом, обсуждали всё, что попадётся под руку, в основном, правда, темами их разговоров становилась несвязная чушь из интернета, с которой они вместе смеялись. Совсем неподобающе историкам-филологам, но кто бы мог их отчитать? Разве что Линвэнь, староста их группы, но её в основном никто не слушал, хотя все поголовно старались возыметь хорошие отношения с ней, чтобы ставить в журнале посещаемость. В общем и целом, у двоих парней с старшего курса с ней действительно были неплохие отношения, а один из них был ещё и старшим братом Ши Цинсюаня, так что у последнего автоматом не было ни одного пропуска. И даже не за деньги, за дружбу! — И как ты только не вытолкнешь своего брата на улицу! — вскинул брови Цинсюань, убирая с головы Ляня упавшую еловую иголочку легким и плавным движением руки. Затем он сложил ногу на ногу и тяжело вздохнул, поелозив на одном месте, стараясь найти наиболее удачную и удобную позу. — Так как же я его брошу? — Се Лянь опечалено склонил голову, прикрывая длинные, придающие излишнюю выразительность, ресницы, — он мне всё же не чужой. Да, я хотел бы забыть его имя навсегда, но что ты с ним поделаешь! Он же совсем ещё ребенок, ему даже восемнадцати нет, — вспомнив что-то колкое, с уст Ляня сорвалось звонкое «О-ох!», он схватился за голову, — ему ж через пару недель уж восемнадцать стукнет! — Так вот как раз весомый повод сбросить его с своей шеи, — тонкая рука Цинсюаня легла на смоляные волосы Се Ляня, запутываясь в них, как в нитях настоящего шёлка, — ты же в гроб себя такими темпами сведёшь! Сравни, какой ты был раньше, и какой сейчас: похудел сильно, побледнел, синяки под глазами здоровые… да даже Линвэнь выглядит куда более живой, чем ты! — Спасибо, но я, всё же разберусь сам, — оттолкнув чужую ладонь от себя, Лянь облокачивается на спинку деревянной скамьи, — я ценю твоё беспокойство, правда, но оно излишне. Я не страдаю в той степени, в которой ты себе представляешь — Ты сегодня снова в «Четыре стороны»? — к слову, работает Се Лянь официантом в достаточно популярном заведении, открытом, как ресторан до полуночи и как клуб после двенадцати. Символично, но это место стоит в самом центре города и окружено четырьмя зданиями: жилой дом, офисная высотка, ещё один ночной клуб и филиал местной мафии, держащей преступный мир в городе. Поэтому место и взяло название «Четыре стороны», так как совсем разные сферы жизни буквально крутятся вокруг. Удивительно, но в, казалось бы, таком некрупном городе действительно промышляла своя мафия, заправляющая наркотиками, большими суммами денег и оным добром. Авторитет у этих ребят был неплохой, но, тем не менее, им пользовались крайне редко, уже не говоря о каких-либо массовых убийствах с их стороны. Конечно, какие-то некрупные стычки были, но в основном между их локальным разделением. Всего так называемых каст было три, ими заправляли очень серьёзные люди на вид, и особо связываться с ними никто не хотел. Правда, одна из группировок, названная в честь некого духа, «Белого Бедствия» (более популярное это сборище даже было не как мафия, а как секта), давно подавлена двумя остальными. Также ходили слухи о четвертой «касте», но она не была на слуху, почти всем было как-то всё равно, мол, есть и есть, главное, что жить не мешает. — Нет, — Се Лянь покачал головой, что, казалось, было его привычкой, — у меня выходной. — Да ты что! — Цинсюань восхищённо накрыл ладонью рот, — это веский повод нам вдвоём пойти напиться сегодня! Как здорово! — по-ребячески похлопал в ладоши — Я не пью, не забывай, — Лянь действительно был суровым трезвенником, яро против алкоголя и прочего. Это заметно попустило энтузиазм младшего из семьи Ши, но он всё равно остался в хорошем настроении — Что ж, тогда просто прогуляемся. Тебе тоже нужно отдыхать, не всё же биться головой об пол и стены. Тем более, я слышал, в прокат вышел новый фильм, достаточно неплохой, мы обязаны на него сходить! — он предложил ещё несколько идей, отчего Лянь посмеялся и наконец улыбнулся. — Посмотрим. Может, так уж и быть, действительно сходим. Но сначала зайдём ко мне домой, я оставлю сумку, — подумав, он добавил, вставая на ходу и утягивая за руку за собой Ши Цинсюаня, — пойдём, перерыв заканчивается. Опоздаем на последнюю пару, и нас отчитают. И нет смысла описывать ту самую пару, разве что последние минут десять, когда уже даже голова шла кругом от предвкушения хорошего времяпрепровождения впервые за долгое время. И только препод заявил: «Лекция окончена, все свободны», Линвэнь не успела крикнуть и попросить всех задержаться, аудитория сразу опустела. Даже Ши Цинсюань с Се Лянем схватили свои сумки и сбежали: их ждали великие дела! И хоть не столь грандиозные, на какие рассчитывал Цинсюань, пить его дружок всё же отказался, но всё равно выглядящие очень здорово на вкус! Выбежав из университета, Лянь полной грудью вдохнул свежий еловый запах, щёки стали то краснеть, то белеть от мороза, и так по очерёдности. Младший из семейства Ши посмеялся с него и деловито поставил руку в бок: — Заболеешь, не делай так, — мягко одёргивает он и хлопает Се Ляня по плечу, а после хватает за руку, тянет к искусно вырезанным металлическим воротам, покрытым черной краской, — наконец-то мы можем провести время вместе вне стен университета. А то они давят на меня… невыносимо! — резкое поднятие интонации после её падения было приёмом Цинсюаня заставить своего дружка вздрогнуть. Как не странно, у него это всегда прекрасно получалось, он добивался ожидаемой реакции. Конечно, она была более острая ещё после удара кулаком по столу, но из ближайшего, по чему можно было бы ударить — только Лянь. — Вообще-то, не так уж и редко мы проводим время вместе, не считая перерывы, — смущенно проговорил Се Лянь, ногтем колупая щёку, а Ши Цинсюань шумно выдохнул, отпустил его и сложил руки на груди с самодовольным лицом: — Редко! Ты вечно занят: то у тебя зачёт по факультативу, то смена на работе, — то одно, то десятое, тьфу! — Всё не так уж и плохо, вообще-то… — Нет, ну должно же у тебя быть чувство собственного достоинства! Что ты такой медлительный? Вечно тебя тянуть надо, — на деле же, это не Се Лянь медленно шёл, а у Цинсюаня широкий шаг и быстрая походка, поэтому он сам не заметил, как убежал сильно дальше, и ему пришлось останавливаться и дожидаться друга. Тот подоспел в скором времени, и молодые люди сравняли темп шага, чтобы таких казусов больше не происходило. Путём почти односторонних переговоров (Лянь вставлял лишь обычное «да», «нет», «может быть») они решили, что до дома Се Ляня можно и пешком прогуляться, тут всего пара часов от силы. Ну, при нормальном темпе. Цинсюань не раз предлагал «лично сбегать, оставить сумку и вернутся, так будет быстрее», опять же, в силу быстрого шага, но Лянь каждый раз отрезал это предложение. Конечно, так было бы быстрее, но, во-первых, гонять младшего Ши ему не хотелось, во-вторых, дома сидит Ци Жун, и, в-третьих, там сущий беспорядок: перфекционист в Цинсюане перевернётся и умрёт. Таким образом, за такой же беседой, местами очень напряжённой, местами глупой и бессмысленной, молодые люди даже сами не заметили, как подходили к скверу в соседнем дворе от дома Ляня. Они всё так же весело разговаривали, ровно до момента, как до чувствительного уха одного из товарищей донёсся звук маячка на машинах экстренных организаций. — Смотри, в моём дворе горит что-то… — указал Се Лянь с опаской, поселившейся глубоко в сердце вместе с плохим предчувствием. — Ого… пойдём скорее посмотрим! — любого другого бы подобное остановило, но не Цинсюаня. Он схватил Ляня за локоть покрепче и побежал к месту, откуда вскоре стали доноситься и крики людей, преимущественно каких-то женщин. — … В глазах Ляня помрачнело. Дым шёл из окна на втором этаже. Это бывшая квартира его родителей, место, в котором жил он, жил его двоюродный брат. Сука. Клубы дыма выходят именно из окон его квартиры, из трещин в полу на балконе. Огня даже не видно за этой чёрной массой дыма. До ушей доносятся взволнованные возгласы. Чьи они? Что ещё за возгласы? Кажется, полицейские. И вопль Цинсюаня хорошо различается. Ещё писк. Где писк? Какой писк? От машин скорой помощи и пожарных? Или это звон в ушах? Блять, ты с ума сошёл? «Это вы господин Се?» «Лянь! Лянь, приди в себя, пожалуйста!» «Простите, вы слышите нас?» «Лянь, твоя квартира горит! Не впадай в транс прямо сейчас!» … … Где Ци Жун?!

•••

Се Лянь пришёл в себя на какой-то твёрдой, холодной скамье. Под его головой его же сумка как подушка. Рядом сидит Ши Цинсюань. Он вскакивает, как только Лянь шелохнулся, тут же хватает его за плечи и слегка встряхивает. Кажется, он сильно напуган, по крайней мере, страх — это первое, что читает Лянь у него на лице, как только открывает глаза. «Ты очнулся?! Ты очнулся?!» — Где мы… — присаживаясь, Се Лянь обнаруживает для себя, что они в протяжённом коридоре, обои бледно-жёлтого цвета, в крапинку, а недалеко, примерно в метрах десяти, стоит невысокий деревянный стол, а на нём ручка и листочек. — Полицейский участок… — тихо произносит Цинсюань и оставляет плечи друга, опускает взгляд в пол, — в твоей квартире случился пожар, но… но ты не переживай! — замахал руками. Не переживай? Как уж тут не переживать, когда тебе больше негде жить? Негде ночевать, негде- — Где Ци Жун?! — резко выпаливает Лянь, явно именно этот вопрос волновал его сильнее прочих. Он переживал за непутёвого младшего брата больше, чем за вопрос собственного жилья — Пожарные не нашли ни одного человека в огне. Может, он куда-нибудь ушёл? — Куда он мог уйти! Уже год как сидит в своей комнате не вылезая, а тут резко взял ушёл, и случился пожар! — воскликнул Лянь, а после трясущимися руками закрыл лицо, медленно съезжая похолодевшими ладонями себе на грудь. Даже желания зарыдать нет, разве что забиться в угол и кричать, громко и пронзительно. Ему на плечо легла рука Цинсюаня — Нет же, наверняка есть какие-то другие варианты! Он не мог сгореть… — Лянь предпочёл ему не отвечать. Разве что спустя ещё пару минут вот такой тишины он сменил тему: — Почему мы в полиции? — Нужно подписать пару бумаг, как владельцу квартиры. На столе, — он кивнул в сторону того самого деревянного столика поблизости. Се Лянь через силу встал на подкашивающиеся в коленях ноги и доплёлся до бумаг, взял ручку и стал вчитываться в документы. Это далось ему с трудом — в глазах всё плыло, а голова сама по себе была ватной и тяжёлой — но, тем не менее, он даже сумел что-то понаписать. Взяв готовые бумаги в руки, он вопросительно взглянул на Цинсюаня, а тот ему кивнул в сторону ближайшего кабинета, на двери которого была табличка «23». — Пойдём, — сказал Лянь, как только вышел обратно в коридор примерно через пятнадцать минут. Ши Цинсюань, не спрашивая, вскочил, накинул на себя свою куртку и, всё с таким же опущенным взглядом, взял за руку своего друга и вывел из здания на улицу. Здесь уже смеркается, вот-вот станет совсем темно. И ветер поднялся, аж деревья гнутся — Что ты там написал? — только на свежем воздухе Цинсюань, вобрав воздух в легкие, спросил Се Ляня о документах. Тот пожал плечами в ответ: — Какая разница? — а следом сделал короткую паузу, — предложение напиться в «Четырёх сторонах» ещё в силе? — Конечно. Что ты хочешь сказать? — Поехали.