О ком плачет пепел

1 Когда двери, ведущие из сеней в дом распахнулись и в комнату вбежала испуганная Хэнтэйви, ничего не предвещало беды. Калани помешивала в котле снадобье, стоя спиной ко входу, ее длинные тёмные волосы от пара завивались во влажные кольца. Мать как раз вышла в соседнюю комнату и Хэнтэйви, не найдя ее глазами, закричала что есть мочи: — Инхи! Инхи, там… Мать вошла в комнату. Ее рукава были закатаны до локтей, в пальцах она сжимала связку каких-то кореньев. Убрав со лба упавшие на него волосы, она переспросила: — В чем дело, Хэн? — Ему хуже… кажется, он умирает… — выдохнула Хэнтэйви, сгибаясь пополам. От быстрого бега ее волосы, уже порядком тронутые сединой, сбились и прилипли ко лбу, кожа лоснилась от пота. Отбросив пучок травы в сторону, мать подхватила со стола шкатулку со снадобьями и выбежала из дома. Калани поспешила закончить приготовление и мы бросились следом, на ходу обмениваясь встревоженными взглядами. — Успеть бы, — выдохнула сестра, когда мы, задыхаясь, бежали вдоль соседского двора, где в беспорядке была брошена какая-то утварь. Похоже, Хэнтэйви по пути к нам успела оповестить о случившемся всю деревню. — Думаешь, мама не смогла ему помочь? — в моем голосе недоверие смешалось с испугом. Я не могла, не хотела этого допускать. Ведь мы все знали, чем нам это грозит. Моя мать занималась целительством столько, сколько я помнила себя. И даже когда родилась Калани, она уже зарабатывала этим себе на хлеб, хоть ремесло, в общем, было совсем неблагодарное. Она не была колдуньей и не умела ворожить, вопреки словам злоязычных соседей, любившим приписывать ей порчу скота и урожая. Мать просто умела врачевать, и учила этому нас с Калани. Возможно, будь у неё выбор, она не стала бы втягивать нас в эту трясину, прекрасно зная, насколько шатким и небезопасным в наших краях является положение знахарей. Но проблема заключалась в том, что мою мать даже за простую знахарку не считали. Многие шептались, что она — ведьма, и вот это было уже в тысячу раз страшнее. Как я и предполагала, у крыльца больного уже успел столпиться народ. Кто-то стоял на улице, не делая попыток войти, кто-то свободно заходил и выходил из дома, отовсюду слышались горестные вздохи. Мы с Калани протиснулись в узкую дверь, толпа расступалась перед нами, ведь они отлично знали, откуда и почему мы пришли. В самой большой комнате, служившей здесь одновременно и кухней, и спальней, сидело ещё семеро человек, за исключением жены и троих детей умирающего. Одджит заламывала руки, ее вытянутое лицо с тяжёлым подбородком блестело от слез. — Бедные дети… — стенала она. — Как же им теперь без отца? — Прекрати, Одджит, — оборвала ее одна из соседок. — Аедан ещё не умер, а ты уже его хоронишь. Мое внимание привлекло шевеление за занавеской. Я знала, что за ней находится ещё одна комната, вернее сказать, комнатушка с одной единственной кроватью и слабо тлевшей лампадой. Калани отодвинула тяжёлую тёмную ткань и мы вместе прошли в жаркую, напитанную запахом мяты и душицы каморку. — Мама, — тихо позвала я. Калани зажала мне рот ладонью и единственное, что я могла теперь, это смотреть на мамину спину. Она низко склонилась над лежащим в постели мужчиной, и по ссутулившимся плечам, по какому-то скорбному наклону ее изящной, даже несмотря на возраст, шеи я поняла, что… — Умер, — резко выпрямившись, она поглядела на нас с Калани. После вновь склонилась над покойным и, повернув наконец голову, я увидела, что она осторожно закрыла ему глаза. После мать подошла к занавеси и, откинув ее в сторону, сообщила замершим в тягостном ожидании женщинам: — Аедон умер. Прими наши соболезнования, милая Одджит. Тишина накрыла дом. Она была такой вязкой и густой, что мне казалось, я могу потрогать ее руками и скатать в шар. Как пух. Или как снег. В детстве мы с Калани любили играть в снежки — одна из наших многочисленных детских забав. Но сейчас все было иначе. — Умер? — переспросила Одджит срывающимся голосом. — Повтори ещё раз. — Да, Одджит, — подтвердила мать, в ее взгляде тоска смешалась с состраданием. — Аедон умер. Силы моих трав оказалось недостаточно, чтобы помочь ему. Такова воля богов. — Да упокоится с миром его душа, — вздохнула Хэнтэйви. Одджит вскочила, сжимая кулаки. — Недостаточно? — завопила она, брызжа слюной. — Это ты убила его, мерзкая ведьма! Ты и твои проклятые выродки! Она бросилась к двери, не обращая внимание на увещевания соседок. Вскоре с улицы донёсся ее истошный крик, мать сокрушенно покачала головой. И правда, что она ещё могла сделать. Убитая горем женщина едва ли способна внять голосу рассудка. Мы покинули дом покойного, провожаемые тяжёлыми взглядами. Но тогда мы все еще думали, что это не конец.

***

Но мы ошибались. Смерть пришла на заре, вместе с рассветом, в тот предутренний час, когда обычно только-только начинают петь птицы. Громкий стук в дверь разорвал тишину и я услышала, как Калани, постель которой была совсем близко, встала и, бормоча что-то себе под нос, отперла дверь. Мне остаётся лишь гадать, но, похоже, она решила, что это кто-то из соседей. Нас часто могли поднять даже глубокой ночью, если, положим, у кого-то из ребятишек начиналась лихорадка или жар. — Где Инхи? — послышался грубый мужской голос. Я скинула с себя одеяло и опустила ноги на холодный пол, прислушиваясь. Печь уже давно успела остыть, и теперь при каждом моем выдохе из носа вырывалось облачко пара. — Я могу ее разбудить, — ответила Калани. Раздалось чьё-то яростное кряхтение. — Так она спит? — В гроб Аедана загнала и отдыхает? — второй мужчина, похоже, стукнул кулаком по стене. Я узнала его голос - это был Арзгир, местный плотник и пьяница. В прошлом году его жена умерла - пошла купаться однажды вечером на реку и утонула. Возможно, её утянули русалки, хотя в наших краях они обычно вели себя мирно, за исключением, разве что, русальной недели. Впрочем, многие соседи шептались, что бедняжка попросту не выдержала жизни рядом с таким мужем и предпочла добровольно из неё уйти, оставив сиротами четверых детей. — В чем дело? — в сени вышла мать. Насколько позволял разглядеть неясный свет, льющийся из окна, заспанной она совсем не выглядела. — Позвольте узнать, чего ради вы шумите в моем доме ни свет ни заря? Кому-то нездоровится? — Сейчас узнаешь, — молвил первый. Тон его голоса не предвещал ничего хорошего. — Хватай ведьму! Меня словно подбросило на постели. Вскочив, я опрометью кинулась в сени, туда, где четверо деревенских пытались неуклюже скрутить моих сестру и мать. Завидев это, я на секунду замерла в полной растерянности, а затем вытянула в сторону незваных гостей дрожащие руки и хриплым после сна, а потому ещё более жутким голосом принялась что-то монотонно бормотать, раскачиваясь. Расчёт оказался верным. Смелости у всех четверых как-то мигом поубавилось и они бросились вон из дома, вопя не хуже дрекавака. Понять их было можно — и без того, похоже, страшно напуганные перспективой вторгаться в дом «ведьмы» посреди ночи, они явно оказались неготовы к еще одному потрясению. В длинной ночной рубашке, с растрёпанными волосами, да ещё и вкупе с нездоровой худобой и бледностью я в предрассветном сумраке смахивала скорее на призванного из недр преисподней не упокоенного духа, нежели обыкновенную, заспанную и до чертиков напуганную девчонку. Впрочем, я прекрасно понимала и то, что этот глупый маскарад — всего лишь ничтожная отсрочка. — Ушли, — Калани поднялась с пола, держась за ушибленное плечо. Мать покачала головой, она выглядела такой бледной, что у меня внутри все похолодело. — Они вернутся, Калани. Но вернутся не одни, они приведут с собой помощь. — Они дураки, — отрывисто бросила сестра, поправляя аспидно-чёрные волосы. — Видела, как они бежали отсюда? Мы придумаем что-нибудь. Ведь правда? Последние слова прозвучали совсем неуверенно и тихо. Я съёжилась, ощущая внезапный прилив слабости во всем теле. Мать молчала, глядя куда-то в пространство. Потом вдруг словно опомнилась и, резко схватив нас обеих за руки, втолкнула в комнату. — Одевайтесь, — приказала она отрывисто. — Живо! Калани мигом бросилась к сундуку с вещами, я же застыла, как вкопанная, вцепившись в руку матери. Я уже не ощущала сонливости, на смену ей пришёл дикий, животный страх. Настолько дикий, что меня всю словно парализовало. — Поторопись, — она осторожно высвободила руку и коснулась моей щеки. Ее ладонь пахла полынью и мятой, я сглотнула и помотала головой. — А ты? — Кто-то должен остаться, — чуть помедлив, ответила она. — Троим нам не уйти. Послышался грохот. Дверь слетела с петель от мощнейшего удара, и в дом ворвалась толпа. Было неясно, как Арзгиру и его троим приятелям удалось так быстро привести подмогу, уже позже я пришла к выводу, что, должно быть, добрая половина деревни заблаговременно собралась неподалеку, решив сперва заслать в наш дом небольшой отряд смельчаков. Как бы то ни было, нас скрутили и выволокли во двор за считанные мгновения, я даже опомниться не успела, как уже лежала на мокрой траве, оглушенная криками и воплями обезумевших соседей. — Ведьмы! — неслось отовсюду. — Твари! Я резко вскочила на ноги и увидела Одджит — она стояла в самой середине бушующей толпы и неистово голосила, протягивая вперёд руки со скрюченными пальцами. — Она убила моего мужа! — вопила Одджит, тыча пальцем в сторону моей матери, которую держали двое мужчин с охотничьими ружьями на плечах. — Оставила сиротами моих детей! — Перестань сыпать небылицами, Одджит, — попыталась урезонить ее мать. — Твой муж умер не по моей вине, его ранили на охоте. Я предупреждала тебя, что мои травы, скорее всего, окажутся бессильными против таких ран. — Убейте ее! — заголосила Одджит пуще прежнего, ее лицо побагровело, а глаза вылезли из орбит. — Она изведёт всю деревню, проклятая ведьма! — Несколько крепких мужчин под предводительством Арзгира вытащили в центр мою сестру. Калани молча сопротивлялась, пытаясь расцарапать лица обидчикам, но те держали крепко. Следуя их примеру, ещё несколько соседей скрутили меня и тоже вытолкнули вперед, бормоча под нос проклятья вперемешку с молитвами. — Пощадите хотя бы ребёнка, — голос матери впервые дрогнул. На губах Одджит появилась искаженная нечеловеческой злобой улыбка. Мне кажется, я никогда ее не забуду — страшную, перекошенную, торжествующую. — Они такие же ведьмы, как и ты, — прошипела она. — Ты сама виновата в том, что они стали такими. — Я виновата в том, что они мои дети? — мать бросила на нее взгляд, полный уничижительного презрения. На удивление, она выглядела почти спокойно, истинные чувства ее выдавали лишь слегка подрагивавшие руки. — Именно, — выкрикнула из толпы одна из женщин. — Милосерднее было бы утопить их ещё младенцами, чем сеять такую лють! Вперёд вышла хромая Илдгит с большими портняжными ножницами в руках. Я первой поняла, что она собирается делать и закричала, впервые за это страшное утро я по-настоящему закричала, только сейчас начиная осознавать, что смерть совсем рядом и нам не сбежать. Чья-то мозолистая рука зажала мне рот и я с силой вцепилась в неё зубами, но едва ли мой противник вообще это почувствовал. Меня грубо отвернули от Калани и матери, и пока я неистово билась в руках линчевателей, все уже было кончено. Длинные аспидно-чёрные пряди устилали землю у ног сестры, похожие на страшное, гротескное покрывало. — Ведьме - смерть! Ведьме - смерть! — эти страшные слова набатом отдавались в моей голове. Они держали нас, теперь уже всех троих, но даже сейчас я видела, насколько им на самом деле страшно. Вопящие, с вилами и ружьями на плечах, они до ужаса боялись двоих женщин и меня, девчонку, многим из них я даже в дочери не годилась, скорее во внучки. Но им было все равно. Они подтащили мою мать к столбу и крепко связали, намертво примотав ее трепещущее тело. Когда меня волочили по влажной от росы траве, до боли заламывая руки за спину, мать ещё раз взмолилась, чтобы меня не трогали. Бесполезные просьбы. В тот момент они не были людьми, в предвкушении крови и смерти, они скорее напоминали диких зверей. Впрочем, даже дикие звери не сжигают своих сородичей заживо. Я кричала. Кричала так громко и страшно, что от собственного крика у меня закладывало уши и перед глазами все кружилось и рябило, как после падения с высоты. Однажды в детстве я упала в старый высохший колодец, находившийся на самой окраине деревни, сломав при этом ключицу и здорово повредив ступню. Калани, после нескольких бесплодных попыток вытащить меня оттуда самостоятельно, отправилась в деревню за помощью, перед этим наказав мне считать до тысячи. — Просто считай, — сказала она. — Просто считай до тысячи. И как только ты досчитаешь, я обязательно приду. И я считала. Считала, сидя на дне дышащего холодом и смрадом старого колодца, крепко зажмурив глаза и ощущая тупую боль в вывернутой под неестественным углом ноге и сломанной ключице. Ведь я знала, что, стоит мне досчитать до тысячи, и Калани обязательно придёт и спасёт меня. Только теперь я уже не маленькая девочка, и колодец давно завалили камнями и песком. И теперь Калани уже не придёт мне на помощь. Теперь мне уже никто не сможет прийти на помощь. Я не видела, чья именно рука подожгла факел и выбросила его вперед. Помню лишь жуткий треск напополам с адским, обжигающим жаром и страшный, леденящий душу крик. Чей — я не знаю. Возможно, матери, возможно сестры. А, быть может, это был мой собственный крик или кричали мы трое — я не знаю. Огонь был повсюду, он охватывал нас сперва медленно, но с каждой секундой поднимался все выше. Я успела подумать о том, что, если боги окажутся милосердными, мое сознание откажет мне раньше, чем пламя начнёт яростно пожирать мое тело, а потом… потом что-то произошло.