О ком плачет пепел

Было тепло. Очень тепло. Геральт наблюдал, как Нэннеке возится с растениями и клевал носом, убаюканный шорохом листьев и легкими дуновениями ветра. — Геральт? — Слушаю, — он встрепенулся. Нэннеке, поигрывая ножницами, глядела на него из-за огромных перистых листьев муходрева. — Повремени немного. Останься. На несколько дней. — Не могу, Нэннеке. Мне пора. — Что тебя так гонит? Наплюй на Эреварда. А этот бродяга, Лютик, пусть едет один. Оставайся, Геральт. — Нет, Нэннеке. Жрица хмыкнула. — Уж не потому ли ты бежишь из храма, что боишься, как бы она тебя здесь не нашла? — Да, — признание далось без труда. — Угадала. — Загадка не из трудных, — пробурчала Нэннеке себе под нос. — Успокойся, Йеннифэр уже была. Два месяца тому. Так скоро не вернется. Мы повздорили. Нет, не из-за тебя, о тебе она даже не спрашивала. — Не спрашивала? — Вот где у тебя болит, — она рассмеялась. — Ты эгоцентрист, как и всякий мужчина. Самое худшее для вас, когда вами не интересуются, верно? Хуже равнодушия. Не отчаивайся. Я достаточно хорошо знаю Йеннифэр. Она не спрашивала, но внимательно смотрела, пытаясь отыскать следы твоего присутствия. А на тебя была страшно зла, я это почувствовала. — Из-за чего повздорили-то? — Не все ли равно из-за чего? — Можешь не говорить. Я и без того знаю. — Сомневаюсь, — Нэннеке поправила колышки. — Ты знаешь ее весьма поверхностно. Она тебя, по правде сказать, тоже. Довольно типично для уз, которые вас связывают или когда-то связывали. Обоих вас не хватает ни на что, кроме как на чересчур эмоциональную оценку последствий при одновременном игнорировании причин. Геральт закрыл глаза. Он знал, почему Нэннеке говорит так, и от осознания этого становилось ещё хуже. «Лучше бы она просто не любила Йеннифэр», — пронеслось в голове. «Лучше бы она просто делала вид, что ей все равно». — Она была здесь, чтобы вылечиться, — сказал он холодно. — Из-за этого вы и поругались, признайся. — Мне не в чем признаваться. Он поднялся, желая привести в порядок разрозненные мысли. Поглядел на нее и вдруг попросил: — Подойди на минутку, Нэннеке. Взгляни на это. Он развернул потайной кармашек в поясе, извлек маленький сверточек — миниатюрный мешочек из козьей кожи, высыпал содержимое на ладонь. — Два бриллианта, рубин, три славных нефрита, привлекательный агат. — Нэннеке взглядом профессионального геммолога окинула представленный ассортимент. — Сколько отдал? — Две с половиной тысячи темерских оренов. Плата за упырицу из Вызимы. — За располосованную шею, — саркастично поправила она. — Ну что ж, вопрос цены. Но ты правильно поступил, обратив наличные в стекляшки. Орен держится слабо, а цены на камни в Вызиме невысоки, слишком близко от гномовых приисков в Махакаме. Продав камушки в Новиграде, получишь никак не меньше пятисот новиградских крон, а крона сейчас тянет на шесть с половиной оренов и постоянно растет в цене. — Я хочу, чтобы ты это взяла. — На хранение? — Нет. Нефриты - для храма, как, скажем, мое пожертвование богине Мелитэле. Остальные камни… для нее. Для Йеннифэр. Отдай, когда она навестит тебя, что, вероятно, случится вскоре. Нэннеке взглянула ему прямо в глаза. Ведьмак сглотнул, уже зная, что разговор неизбежен. — На твоем месте я бы не стала этого делать. Поверь, ты ее еще сильнее разозлишь, если такое вообще возможно. Оставь все как есть, ты уже ничего не можешь ни исправить, ни улучшить. Сбежав от нее, ты вел себя… ну, скажем, не вполне достойно для зрелого мужчины. Пытаясь загладить вину драгоценностями, ты себя ведешь как мужчина весьма, весьма перезрелый. Поверь, я не знаю, какой тип мужчины мне меньше по душе. — Она слишком властолюбива, — он отвернулся. — Я не мог этого вынести. Она относилась ко мне, как… — Перестань, — оборвала Нэннеке. — Не распускай нюни. Я тебе не мамочка, сколько можно повторять? Твоей поверенной тоже не намерена быть. Мне безразлично, как она к тебе относилась. А твое к ней отношение интересует меня еще меньше. Посредничать или же вручать ей эти дурные камушки я не собираюсь. Если хочешь быть дураком - пожалуйста, но без меня. — Ты не поняла. Я не собираюсь ублажать ее или покупать. Просто я ей кое-что должен, а лечение, на которое она рассчитывает, стоит, кажется, очень дорого. Я хочу ей помочь, вот и все. — Ты, оказывается, еще больший дурень, чем я думала. — Нэннеке подняла корзинку. — Дорогое лечение? Помощь? Геральт, для нее твои камушки — мелочь, не стоящая плевка. — Нэннеке, — тихо произнёс он, все еще стоя к ней спиной. — Я знаю, что тебе не нравится Йеннифэр. Более того, даже Лютик при любом удобном случае не упустит возможности ввернуть о ней несколько недобрых словечек. Но… — Ведь ему есть, с кем сравнивать, верно? Голос жрицы похолодел градусов на сорок. Ведьмак еще плотнее сжал зубы, он все еще надеялся, что их разговор не выльется в эту тему. — Не знаю. Но я просто прошу тебя об одолжении, Нэннеке. В мире слишком мало людей, которым я бы мог доверять так же, как тебе. — Все ты знаешь, Геральт, — она словно проигнорировала последнюю часть его монолога. Выпрямилась, растирая запястья. — Интересно, почему же ты не приобрёл нечто особенное для своей распрекрасной Йеннифэр, ограничившись банальным набором из бриллиантов, агата и нефрита? Криолит, например. Помнится, когда-то тебе очень нравился этот камень. Ведьмак молчал, до боли сжав пальцы в кулак. Хотелось уйти. Но он знал, что не сделает этого. — По той же причине, Нэннеке, — вымолвил он наконец. — По какой я не стал покупать изумруды или сапфиры. Разве это имеет значение? — Ври себе дальше, Геральт, — Нэннеке бесстрастно пожала плечами. — Ври себе сколько душе угодно, но мне врать не смей. И не смей делать вид, что ты обо всем забыл и тебе все равно. Потому что это не так. Геральт медленно втянул в лёгкие воздух, напоенный запахом разнотравья и цветов. Он не знал, зачем она затевает этот разговор сейчас, когда столько лет неизменно щадила его чувства. — Я помню, — наконец ответил он, выдыхая. — Я помню, Нэннеке. Каждый день. Каждую ночь. Иногда я ненавижу себя за это. Жрица молчала. Потом вновь склонилась над одним из растений. — Я знаю, что помнишь. Лютик тоже помнит, — она вздохнула, отламывая засохший лист. — Он хоть и ужасный балагур, да ещё безответственный к тому же, но в понимании человеческих чувств ему нет равных. — И в умении облекать их в слова, — тихо сказал ведьмак. — Говорили ему, чтобы той избегал тропы, только он никогда и не думал ее избегать. Он пришёл в этот лес, он захотел узнать, разве может быть кто-то хозяйкой его судьбы? — по памяти процитировала жрица. Геральт натянуто улыбнулся, губы нещадно немели. — Лютик был бы польщен. — Вот уж в чем я точно не нуждаюсь, так это в расположении твоего хвастливого приятеля, — сразу отреагировала Нэннеке. Потом вдруг резко выпрямилась и, решительно обойдя все так же стоящего спиной Геральта, остановилась перед ним. — Я долго думала, — сказала она. — Думала и все никак не могла решить, как лучше. — О чем ты? — он слегка приподнял брови. Нэннеке задумчиво глядела на него снизу вверх, на ее лице застыло странное выражение. — Подожди меня здесь, — на что-то решившись, она развернулась и быстро зашагало прочь. Геральт устало опустился на камень, он чувствовал себя совершенно разбитым. Нэннеке вернулась быстро. Он ещё издали узнал ее по лёгкой, грациозной походке и поднялся навстречу, ощущая тянущую боль в раненой шее. Похоже, травма была куда серьезнее, чем он предполагал изначально. Подойдя, жрица вновь остановилась напротив и протянула ему что-то, лежавшее у неё на ладони. — Нашли в ее кельи, — сказала она, отводя взгляд. — Хотели выбросить, но я успела забрать. Думаю, она бы хотела, чтобы это снова оказалось у тебя. Ведьмак глядел на ладонь Нэннеке. Розовую, с мозолями от долгой работы в саду и аккуратными полукругами ногтей. А потом протянул руку и дрожащими пальцами взял предмет. Спрятал его в нагрудный карман, ощутив мимолетный укол где-то в районе сердца. Словно маленький осколок льда, дремавший там много лет, почувствовал свою недостающую часть и рванулся навстречу, кромсая его сердце режущим остриём. — Больно? — Нэннеке глядела на него, и в ее глазах были жалость и печаль. Он, чуть помедлив, кивнул. — Да. Но это, наверное, к лучшему. Так я хотя бы знаю, что ещё в состоянии хоть что-то чувствовать. Нэннеке кивнула. Отошла от него, склонившись над растениями, но Геральт знал, что это всего лишь предлог, чтобы не смотреть ему в глаза. И чтобы он не мог сделать того же. — Помни, Геральт, — казалось, что пауза длилась целую вечность, прежде чем она вновь заговорила. — Ведь, кто знает, может на последних секундах жизни она будет единственным человеком, о ком тебе захочется вспомнить. Геральт ничего не ответил, ведь он знал, что так и будет. Он снова прикрыл глаза, его пальцы неосознанно скребли грудь в том месте, где под тканью одежды и где-то очень глубоко, заключенный в клетку из ребер и пульсирующую мякоть сердца, покоились два ледяных осколка. А в голове, против воли, звучали слова баллады, которую они оба с Нэннеки, он точно знал это, помнили наизусть. «Если хочешь страшную сказку - я расскажу. Был за городом лес, старый и неживой. Непроглядная чаща, воздух - всегда сырой. Там хранили деревья в тайне свою госпожу. И стоял её дом в тёмной ветвистой мгле, Обнимал его мох и вязкий болотный смог. И варились сердца в кипящем её котле. Кто туда уходил - обратно вернуться не мог. Был огонь её волос, и речи её - вода. И тому, кто блуждал, светило её окно. Ведьме тысяча лет, но кожа её молода. И в глазах её - ночь, и в груди у неё - черно. Говорили ему, чтобы той избегал тропы, Только он никогда и не думал её избегать. Он пришёл в этот лес, он захотел узнать - Разве может быть кто-то хозяйкой его судьбы. Выползает луна, и мажет лучом порог, И холодные ветры шепчутся о своём... Она дышит едва-едва. И целует его висок. И любовь разрезает её каменным остриём. Через год он вернулся. Тогда стояла жара, И янтарное солнце купалось в большой реке. Онемели старухи, сбежалась к нему детвора... Билось ведьмино сердце прямо в его руке».