Порой нестерпимо хочется

Ли не может уснуть, как ни старается. Он ворочается и знает только одно: если бы он остался с Хэнком, то выспался бы отлично. Ему одиноко и тяжело одному, за окном качается ветка и, как в детстве, напоминает недружелюбную руку вселенского зла. Ну или лапищу Генри. Ли морщится включает тихонько музыку. Он сбивает простыни, встречая рассвет. Солнце бьет в окно сквозь листву, щекочет лицо, мешает… И напоминает о поцелуях Хэнка — таких поразительно горячих и невозможно нежных. Ли прикрывает глаза, позволяя себе фантазировать чуть дальше. И тот момент, когда он больше не гонит от себя мысли о Хэнке, не заставляет себя смиряться с тем, что его нет рядом, сон начинает брать свое. Ли засыпает, накрывшись одеялом поперек — оно тяжелое и напоминает руку Хэнка. Ли выгибается, подставляя шею поцелуям солнца, у него снова стоит, так он и засыпает. Ему снится, конечно, Хэнк. Хэнк просыпается один. Это удивляет. А еще дает право и время подумать. О том, например, хорошо это или плохо, что он один? Неплохой вопрос и в том, почему Ли ушел? То есть сначала пришел, а потом ушел… Хэнк смотрит в потолок, как уже много раз до… Ли пришел к нему сам, значит хотел? Хэнка? Мира хотела просто забыть о Генри и о Ваконде, о лесе и реке, но Ли? Наверное, Хэнк должен пугаться или ненавидеть себя, но он лишь плывет в своих вчерашних воспоминаниях. Хэнк привык мириться с любым собой. Он пока не знает, как с этим жить дальше, но вроде и умирать не с чего? Ли рядом нет, а вот утренний стояк — есть. Хэнк опускает руку под простыню. Он ласкает себя и представляет, как вчера его ладонь скользила по члену Ли. И как Ли дышал и кусал губы, а Хэнк мешал ему поцелуями. Хэнк спускается на пустую кухню, в задумчивости смотрит на банку с кофе… Вспоминает комментарий Ли и усмехается, но не будить же Малыша ради кофе? Хэнк еще какое-то время думает, а потом достает себе молока. Оно скисло, и Хэнк сплевывает в раковину. Думает, что приличная хозяйка могла бы изготовить из этого блинчики, но приличной хозяйки этот дом не знал никогда. Жена Джо, хоть и хороша в домашних делах, все же тут не хозяйка. И не станет. И не хочет. Хэнк на мгновение представляет, какую девушку мог бы привести в этот дом Ли… И кроме очевидного ответа, что точно не ту, что сведуща в блинчиках, приходит странное щемящее чувство… Хэнк на мгновение видит себя одиноким старым засранцем, точь в точь — Генри. И как он ворчит на утонченную и ученую жену Ли. Это даже немного веселит его. Хэнк закуривает и все же ставит на плиту турку. Ему надо бы на лесопилку, просто чтобы занять себя делом, но он все так же сидит и курит. Потом кофе сбегает, и когда Хэнк, наконец, управляется с последствиями, он видит в окно своих работников. Вил и факелов они не несут, только напугано озираются по сторонам, но собаки признают их за своих и лают скорее радостно. Хэнк сжимает зубы и встает. Он знал, что они придут. Не хотел, но знал. Хэнк застегивает рубаху, прикуривает свежую сигарету и выходит на крыльцо. Ли не знает сколько успел проспать, но просыпается он от радостного лая собак, жутко недовольным. Он бы предпочел иное пробуждение. Ли выдергивает себя из постели и плетется к окну, чтобы высказать псам свое недовольство и попросить их заткнуться хоть на минутку. Он опирается ладонями о подоконник: створки распахнуты с вечера, с реки дует ветер, проходится холодными пальцами по плечам и ребрам. Ли видит небольшую группу лесорубов, они мнутся у порога неуверенно, а собаки жаждут воли и возможности поприветствовать… друзей? Хэнк ступает к ним, словно отодвигая подальше от дома всей своей статью. В его зубах сигарета, Ли кажется, он чувствует терпкий запах. Походка Хэнка, как и его затылок явно говорят о том, что энтузиазма хвостатых он не разделяет. «Незваный гость, — мелькает мысль в сознании Ли, а потом другая. — Кто с мечом к нам придет…» Сон мгновенно слетает, Ли присаживается на подоконник, не высовываясь слишком-то, спешно стягивает волосы, постоянно падающие на лицо, резинкой, чтоб не мешали. Он секунду ждет, что скажет Хэнк, но начинает кто-то из парней. Кто-то, кого Ли даже не узнает по голосу. Ли плохо слышит негромкие слова, гости, к сожалению, не стремятся все окрестности поставить в известность о своем визите, но зато он улавливает интонацию. В целом, она обещает извинения и желание вернуться к работе. Но Хэнк на взводе, он выдыхает дым в сторону пришедших, случайно, конечно. И Ли воображает, как сейчас Хэнк выплюнет им в лицо что-то лишь немногим лучше того, что мог бы сказать Генри. И сам себе навредит, и не пойдет, не пойдет к ним потом, потому что он… конечно прав. Они в каком-то смысле предали. Оставили, и это стоило жизни Джоби. И Ли восхищен Хэнком, вот даже тем, как просто он стоит один против их всех! Но… Ли подбрасывает, и он спешно натягивает брюки, накидывает на плечи рубашку. Он спускается по лестнице, перешагивая через ступеньки, чертыхается, чуть не падая, хватается за перила одной рукой, второй застегивая по пути ширинку. Ли мысленно почти умоляет Хэнка просто промолчать, например. Обуваться нет времени, Ли чувствует, насколько в прихожей грязно и борется с желанием отряхнуть ступни. Но ему некогда, он торопится услышать и увидеть, о чем они говорят. Он торопится к Хэнку. Хэнк остается стоять на крыльце. Что бы такое могли они сейчас ему сказать? Похоже и делегация добровольцев не знает… Хотя в руках у одного из них пирог. И Хэнк думает, что его испекла та же женщина, что устроила другим утром скандал и уговорила его работника, его, между прочим, хренова родственника, не идти на лесопилку. — С чем? — Хэнк кивает головой на пирог. Его вопрос то ли удивляет, то ли расслабляет собравшихся — они все неловко улыбаются. — С ревенем. Знаешь же, Ма мастерица на такое… Хэнк со значением кивает. Пирог, наверное, и правда вкусный. — Я видел жену Джоби в городе… «Какой он тебе Джоби?!» — выдыхает Хэнк одним только дымом сигареты. Он бы и вслух спросил, но слишком ярка память о том дне, когда Джоби лежал в реке и умирал. Так что Хэнку приходиться выслушать еще несколько соболезнований и сожалений. Хэнк думает, что они же так давно и так хорошо его знают, и лучше бы им позаботиться о себе и все-таки захватить вилы. А они с пирогом пришли. С миром, что ли? Делегаты тем времени замолкают. Хэнк докуривает, тушит сигарету о перила, хочется уточнить считают ли они пирог достаточной компенсацией, но вместо этого он спрашивает: — Как там в профсоюзе? Получилось что? Ли оказывается на крыльце и зависает там, осторожно прикрывая за собой дверь, чтоб не хлопала демонстративно и напрасно. Процессия в замешательстве. Потом сразу несколько голосов начинают отвечать в разнобой: — Они хотят, чтобы мы… — Хэнк, они требуют, чтобы… — В целом, они согласны, но… — Засранцы хотят, чтоб мы с тобой больше не… — Ты молчишь уже несколько дней, а они… — Блядь… — Так это же от тебя зависит, Хэнк! И Ли цепляется за последнюю фразу. Он складывает воедино все, что услышал, но смотрит только на Хэнка. Тот торчит посреди крыльца, словно одинокая сосна… Или дом у обрыва, и напряжение в воздухе осязаемо. — Да пошли… — начинает Хэнк, и Ли в два гигантских шага оказывается рядом, кладет руку Хэнку на плечо, заканчивает за него: — Они на хуй! — Ли звучит зло и воинственно. — Эти подачки ведь вам не по нраву? У нас теперь, после удачного сплава, столько заказов, что им скоро ничего не останется. Только работать нужно. Если так пойдет, то скоро нам и рук не хватит, — Ли звучит просто на манер Хэнка, а в его голосе задор… и расчет. — Не хватит рук? — лыбится тот, что справа, Ли не вспоминает и его имени, а Хэнк знает каждого, но молчит. — Так мы поговорим! Вообще-то есть и в профсоюзе недовольные, я сам лично слышал, как БигБи говорил, о том, что все тухло, а вот у нас кипит работа… И не он один, работников найдем, Хэнк, — обещает длинный парень с внушительной щербиной между зубов. Ли кивает и надеется, что Хэнк не проклянет его, когда они уйдут. Ли продолжает: — Так зовите! Пару хороших парней нам сейчас придутся к месту. — Значит, работаем? — спрашивают делегаты на разные голоса. — Да, через пару дней приступим, — обещает Ли. — Пока просто…выходные. Последние события требуют передышки и немного времени. Хэнк позвонит, как придет пора выходить. Ли решает словно за них двоих, и он вовсе не уверен, что Хэнк с ним согласится. Но Хэнк молчит, только закуривает новую сигарету. И передает ее Ли. — Договорились, босс? — не совсем веря в свою удачу спрашивает тот, что с пирогом, глядя на Хэнка, и протягивает к ним подношение на вытянутых руках. — Договорились, — отвечает Ли, принимая пирог. Хэнк, о чудо — кивает. Парни улыбаются: — Да пошли они, эти мудилы из профсоюза, так теперь мы им и скажем, — заканчивает тот что слева от пирога, не сдерживая радости. Остальные вторят ему. — Молодчина Хэнк! К этому в итоге сводятся все их слова и, наверное, мысли. Ли держит пирог одной рукой, потому что второй то ли удерживает Хэнка, то ли держится за него. Они прощаются, ручкаются с Хэнком, у Ли руки заняты. — Спасибо, — говорят некоторые из них с чувством, а потом, наконец, уходят, и Ли чувствует как под его ладонью опадает готовое к броску Хэнково плечо. Теперь Ли молчит: ждет, что скажет Хэнк ему. На самом деле, это очень трудно: Ли ожидает, что Хэнк осудит, что теперь, быть может пошлет его кратко и веско — взамен их всех. Ли знает, что поступил верно. Не стоит уступать ни старых, ни новых людей профсоюзу, а им нужны работники, вдвоем много не наказакуешь. Но Ли никто не давал права решать за Хэнка, и Ли ждет, что будет… Хэнк смотрит, как парни уходят, и когда последний, махнув рукой, исчезает за калиткой, поворачивается к Ли. — Ты нам что ли завтрак добыл? — Хэнк кивает на пирог с ревенем. — А я кофе спалил. Ты, оказывается, незаменим в хозяйстве, Малыш. Надо бы сказать Ли «спасибо», Хэнк знает — тот правильно все сказал. Что ни говори — он сам этих ребят учил, и они всяко лучше голытьбы… Но Хэнку все равно тяжело. Тяжело прощать и отпускать. Мысль идет дальше: Хэнк уже представляет, как с Ли заживет их дело. С его-то талантами на договоры. Не то, что у них с Генри. Вот только… Хэнк смотрит на Ли исподлобья. Ли сказал, что не уедет. И вообще — приехал. И не оставил. И… все остальное. — Пойдем, — говорит Хэнк, — я голодный, да и ты… Хэнк внимательно охватывает Ли взглядом. От босых ступней, до неправильно застегнутой рубахи, и чувствует вдруг жаркое желание коснуться его, не поправить, но расстегнуть все пуговицы… Хэнк понятия не имеет, что ему делать с этим наваждением. Ему хочется коснуться Ли, но это будет… Неправильно? Смешное слово — Хэнк очень редко оценивает свои поступки по этой шкале. Но все же… Хэнк накрывает ладонь Ли своей, он бы спросил: «Почему ты ушел?» — но отчего-то не может. Ли распахивает глаза и тут же моргает. Хотя в том, чтобы таращиться на Хэнка что-то есть… Нет, Хэнк не впервые хвалит Ли, но впервые Ли это замечает. И он удивлен. Приятное теплое чувство ползет по телу, медленно разливается, распускается в животе красивым, не ранящим цветком. А потом Хэнк касается руки…нежно? Цветок становится ярче, полнее, приятно жжет внизу живота, и Ли так неуместно снова хочет. Брюки свободные и вряд ли это заметно. Ли надеется. Он разворачивает ладонь и гладит пальцы Хэнка своими. Это так необыкновенно, что невозможно перестать, нельзя даже сдвинуться с места. Ли держит пирог другой рукой и кажется вот-вот уронит, но эта нелепость нисколько его не тревожит. — Пойдем, — Ли почти шепчет, но не делает и шага, а потом спрашивает внезапно по-детски: — Ты что же совсем не сердишься? — и смешно склоняет голову так, что прядь падает на лицо. Он видит Хэнка великолепным, даже непревзойденным, и признавать это оказывается просто, жизнь рядом с ним больше не становится невыносимой. И тяжело лишь одно — сдерживаться сейчас. Сложнее только уходить… Но они оба здесь сейчас, и Ли пытается сбросить напряжение мечтами о будущей ночи. Ли знает, чего хочет. А Хэнк держит его за руку — живое воплощение всех этих желаний. Хэнк усмехается: — Ты о том, как славно ты их, — Хэнк чуть дёргает головой, показывая назад, — уболтал? Да это было гениально, парень. Намного лучше того, что мог бы сказать я… даже если бы не собирался их посылать. Хэнк понимает вдруг, что ему стало легче. Действительно легче, после того как Ли поговорил с парнями… Хэнку даже почти весело и хочется на работу. И все, что тяготило его ещё в кухне и когда он шёл к ним, отпускает… Они с Ли заходят в дом, и Ли — уже привычно? Ловко и уверенно, перед тем критично оглядев, насколько хорошо Хэнк вымыл турку, начинает варить кофе. — Я и не думал, Малыш, что хотел бы помирится с ними… но похоже всё-таки хотел. А без тебя… Хэнк, улыбаясь, смотрит на Ли. — Страшно подумать, Малыш, насколько ты мощное орудие против профсоюза. Следующая мысль нагоняет Хэнка на манер ветки, что бьет по затылку: «Если ты останешься». Конечно, Ли так обещал, только вот ему тут не место, и Хэнк знает это. И лучше бы не привыкать. Вот даже к кофе. Не говоря уж… Каждый раз наталкиваясь на мысли о ночи, Хэнк притормаживает и словно немного смакует их. В этих мыслях гораздо больше томления и истомы, желания повторить, чем стыда или тревог. Но Хэнк очень плохо понимает, как от него зависит это повторение. Потому отвлекается на заботы нового дня. Не расставаясь с кофе, что сварил ему Ли, и сигаретой, Хэнк обзванивает заказчиков. Болтает с ними, шутит как обычно. Как делает уже несколько лет. Ли сидит тут же, уткнувшись в учетную книгу. Хэнк все время посматривает на него, убеждаясь, что тот не уходит. Ли зябко поджимает ноги, и Хэнк после очередного телефонного разговора приносит ему тапки. Ли смотрит на них, как на дикого зверя, и удаляется за носками. Они обедают бутербродами и убеждаются, что еда заканчивается. Совсем: полки уныло пусты, лампочка высвечивает каждый уголок теперь особенно четко. Ли, недолго думая, предлагает съездить в город за продуктами: — Будет лучше тебе с ними лишний раз не встречаться, верно? А меня они почти не знают, так что не станут доставать разговорами. Ли не очень хочет ехать, но ему нравится знать, что он может… Я могу защитить Хэнка! Хэнк соглашается. Ли становится неотъемлемой частью его жизни? Хэнк сомневается. И старается сохранять спокойствие. Когда Ли возвращается с покупками, Хэнк курит на крыльце. Можно бы сказать, что так совпало, но на деле — Хэнк не верил, что дождется. Но мотор шумит, собаки лают, а Ли бредет к дому… на нем штормовка Хэнка и его сапоги, и можно бы сказать, что Ли выглядит точь-в-точь, как местный, но Хэнк, наоборот, подмечает все отличия. Ли красив нездешней красотой. Нет, не такой как Мира, другой — своей. Ли становится рядом, ставит пакеты у ног и курит из руки Хэнка, говорит что-то такое будничное, вроде того, что не купил фасоли. Хэнку хочется притянуть его к себе и даже, наверное, поцеловать, но он не делает ничего. Хэнк готовит для Ли отбивные. Мясо всегда удавалось ему больше другого. Ли за это время успевает нарезать хлеб, почти не накрошив, и сварганить какой-то салат. А еще подойти сзади и, положив подбородок Хэнку на плечо, заглянуть в сковороду. Ли вдыхает, наверное, смачный запах почти готовых, исходящих соком отбивных, но Хэнк хотел бы трактовать этот вздох иначе. Это чертовски странно. А Ли поразительно приличен. Ли только и дышит, что их с Хэнком общей… Повседневностью? Она не похожа ни на что, и Ли улыбается. Какой там каждый день, каждый новый поступок, каждое слово похоже на аттракцион. Ли любит высоту, любит скорость, любит, когда его влечет куда-то, а потом оказывается, что было лучше, чем можно ожидать. Ли нравится даже готовить и мыть посуду здесь — теперь уже в их доме. И он делает это так, словно остановилось время. Он позволяет себе так много, он вползает всем собой в жизнь Хэнка, но не позволяет себе ничего. И скучает. Чем ближе Ли к Хэнку, там сильнее он тоскует по его рукам в волосах, по его губам. Но его час еще не настал, Ли помнит… Его час задолго после заката. Ужин им удается. Хэнк думает, что давно уже не ел ничего вкуснее, Вив все же была дрянной стряпухой. А вот у Малыша явно талант. И не один. Воспоминания близко, и Хэнк уходит в спальню, отказавшись от их вечерних посиделок. Не стоит ведь искушать себя и судьбу, повторять то, чего быть не должно? Хэнк ложится, но и не думает засыпать. Он знает, что Ли не придет. Зачем? Раз он ушел вчера, значит… Не то чтобы у Хэнка на самом деле есть идеи, что это значит. Хэнк совершенно не понимает Ли, но отдает себя на его волю. Хэнк слабо верил, что Ли приедет после его письма. Еще меньше думал, что тот явится на сплав. Теперь же это вовсе за гранью… Но Хэнк ждет. Ли умудряется не только простить Хэнку тактическое отступление, но и вовсе не обидеться. Ли в общем-то чего-то такого и ожидал. Он улыбается в темноту и, закинув ноги на подлокотник дивана в гостиной, слушает несколько песен, из тех, что любит Хэнк. А когда он не может больше ждать, сбрасывает одежду и идет к Хэнку. Дверь приоткрывается, и Ли проскальзывает в комнату Хэнка, обнаженный. Его кожа настолько бела, что светится в темноте, Хэнк прикрывает глаза. Ли опускается на его постель одним коленом, склоняется и целует в грудь, а потом ниже — его волосы падают, чертя дорожку вслед за поцелуями. Ли хочет знать, что Хэнк его хочет, и готов для этого даже стараться. Я нестерпимо хочу сделать так, чтоб ты не смог меня отпустить. Хэнк останавливает Ли, сначала ловит его за руку, а, когда тот поднимает голову и смотрит ему в глаза, двигается и тянет Ли за собой. Затея, конечно, сомнительная. Ли ударяется ногой, чертыхается, и вся романтика тает. Возбуждение остается. Хэнк же тянется к ночнику и щелкает выключателем. Теперь Ли жмурится, а Хэнк садится и берет сигареты. От того, как Ли возмущен, почти весело. А от того, насколько он взъерошен — удивительно томительно и тепло. Ли смотрит на Хэнка недовольно, но не уходит и ничего не говорит. Хэнк же прикуривает и спрашивает: — Малыш, что все это значит? Я даже не знаю, что более странно то, что ты приходишь или твой уход вчера. Я не понимаю. И я устал не понимать тебя и все время… удивляться. Включив свет, Хэнк словно закончил их ночь раньше времени. Ли так не нравится, у него нервно сосет под ложечкой от перспективы… Разговора? Дурацких прояснений? В голове это все не укладывается, хотя Ли вообще-то любитель и даже мастер разговорного жанра, но говорить хочет Хэнк, а это так на него не похоже, что становится поопаснее прыжка с обрыва. Словно Хэнк выходит на свет и смотрит вдруг на Ли широко открытыми глазами. Ли слепит внезапным солнцем посреди ночи, но он не заслоняется, не прячет глаз. Ли сменяет гнев на милость, раз уж Хэнк не требует выметаться немедленно, подтягивает под себя ногу, вынимает сигарету прямо у Хэнка изо рта. Затягивается глубоко два раза подряд и возвращает сигарету на место. А потом решительно отводит от лица волосы, чтобы Хэнк тоже мог его видеть. Чтобы они могли друг другу доверять так, как было ночами, так, как уже смогли без слов. — Это фамильное, Хэнк. Ты тоже меня удивляешь. Вот, например, сейчас. Но мне нравится удивляться, а я… Я снова не оправдал твоих ожиданий? Так что же все-таки тебя не устраивает мои визиты или… То, что я ушел вчера? Ли и правда очень интересует ответ на этот вопрос. Вот сейчас при свете, когда он может, не стесняясь, прожигать Хэнка взглядом и видеть, как он неотрывно смотрит в ответ, как поводит мысленно по телу Ли, делая все то, чего только что лишил их обоих. Ли замечает и не спешит прикрываться. Пусть Хэнк видит, от чего собирается… Отказаться? Эта мысль Ли совершенно не нравится, и он гонит ее от себя. Даже убеждает себя, что вообще-то это он имеет гребанной филологическое образование, а значит владеет словом получше, чем любым другим оружием. Я больше не хочу победить Хэнка? Хэнк усмехается. — Наверно, если скажу, что проблема в твой непредсказуемости, это будет слишком? Хэнк затягивается, выпускает дым и смотрит в потолок. — Ли, так ведь нельзя… Делать вид, что ничего не происходит. Я люблю этот способ, но из-за него я уже потерял… — Хэнк морщится, как от боли. Впрочем, ему и больно. — В общем-то, всех, — говорит он спокойно и уверенно. — В том числе тебя. Я бы не хотел повторения. Пусть я сейчас и звучу, как веселая вдовушка за ужином с очередным юным любовником. Пусть… Только, скажи Ли, что вообще все это значит? Зачем это тебе? Хэнк с тоской понимает, что дело ведь не в разговорах, а в том, что оставаться с ним это слишком… сложно. А он не готов меняться. А значит — это просто закономерность, естественный ход вещей. Как вода, что точит берег. Ли качает головой поражено. — Делать вид, что ничего не происходит? Но… Хэнк. Блядь, Хэнк! — восклицает он запальчиво и снова забирает себе сигарету, разгоняет дым взмахом руки и выдает атакуя: — Ты же начал первый. В первый раз ушел вообще-то ты. Пусть я не счел это непредсказуемостью, я даже чего-то такого ожидал, хотя было… Это было больно, Хэнк, мне не понравилось проснуться вдруг без тебя, когда несколько часов до ты точно не думал и не хотел отпускать меня. Но ты ушел, и я постарался понять. Я вчера не сделал ничего решительно нового. Я лишь повторил, то, что сделал ты. Я лишь поступил так, как… Мне казалось, хочешь ты! — Ли изобличительно тыкает в Хэнка пальцем. — А теперь ты спрашиваешь меня, что это значит? Над ответом на этот вопрос Ли старается не думать. Он не хочет знать, что же все это значит для него. Ему слишком нравится просто быть, просто делать, то что хочет, отбросив рефлексии. Но он все же натыкается на следующий вопрос: так чего же я хочу? Чего, кроме секса с Хэнком? Ли смотрит на Хэнка, и злость вдруг нагоняет его отдачей, бьет изнутри похлеще, чем мог бы Хэнк, почти вышибая дух, точно вышибая детские обиды и дурь. И Ли знает, что, конечно, не убил, но ранил. А теперь он расслышал и разглядел слова Хэнка по настоящему, уловив их смысл на его лице. — А теперь ты… Я верно понял, что сейчас ты сказал, что боишься потерять меня? — Ли произносит это тихо, вопрос удивляет и его самого. Как и нежность, что он на самом деле все чаще и больше чувствует к Хэнку. Хэнк вовсе не похож на тоскующую вдовушку, ждущую предательства, но… Он кажется усталым, растерянным, измученным и одиноким. Ли никогда не думал о том, как чувствует себя Хэнк. Слишком уж был сосредоточен на своих переживаниях. Ли всегда, сколько себя помнил, знал, что еще в детстве его бросили, знал, что семья отвернулась от него, как от паршивой овцы, что даже мать не нашла смысла в том, чтобы жить ради него. Ли постоянно пребывал в ощущении, что все его предали. Как минимум покинули. Но сейчас он вдруг видит, что очень похожее чувство дрожит где-то глубоко в Хэнке. Понимает ли это он сам, такой сильный и непоколебимый? Ли некстати думает, что анализировать поступки людей, гораздо труднее, чем жизнь книжных героев. Никто не показывает Ли развернутых и полных внутренних монологов Хэнка. И это просто… Несправедливо! Ли душит досаду на корню. Хэнк отказывается от секса со мной, потому что хочет говорить? Хочет стать ближе? Голова идет кругом, Ли кажется, что он стремительно и катастрофично заблуждается в мотивах Хэнка. Остается больше не додумывать за него, а ждать, что он скажет. Ли ловит край сползающей к полу простыни и натягивает ее на себя, без особого старания, прикрыв только член, который все еще призывно стоит навстречу Хэнку. От обвинений Ли Хэнк привычно замыкается. Ему не нравится объяснять очевидные вещи. До чертиков хочется встать и просто выйти. Даже уйти. И как это Хэнк вообще додумался начать этот разговор? Да еще и с того, что молчать — это неправильно. Можно сказать, что он просто пошел пить кофе и работать. Можно отбрить еще несколько таких же несущественных вопросов. Но смысл? Ли сидит напротив — злой и одновременно возбужденный. Такой чуждый, непримиримый, ненавидящий его и такой… единственный. — Почему ты приехал? — спрашивает Хэнк. — Неужто из-за меня? Что ты хотел найти здесь? Что увидеть? Хэнк знает, почему он написал. Вовсе не потому, что посчитал, что это отличный выход из положения. Только идиот бы решил, что Ли лучше всех подходит для их работы. Хотя он подошел. Но Хэнк написал просто потому, что скучал. Хотел его увидеть. Разбередить память и ту старую похороненную любовь. Но Ли вовсе не был тенью Миры. Скорее Вив была тем едва уловимым следом красивой и нежной женщины, что может любить Хэнка. Может, но не любит. А Ли… Ли просто всегда значил для Хэнка больше. Пожалуй, всех. Это было глупо — Ли ведь был ребенком, Малышом… Но приехал-то совсем другой человек. Хоть Хэнку и нравилось все так же звать его своим малышом. Мыслей так много, и они до того путанные, что Хэнк едва сдерживается, чтобы не выйти за дверь. Но ему думается, что вот этого ухода Ли точно не простит. И Хэнк покорно сидит и курит. Как никогда уязвимый для удара. Даже больше, чем в тот вечер, когда не стало Джоби. Барышни с придыханием говорили Ли, что он эм-па-тич-ный — модное в университете слово — увиваясь за ним… не желая, на самом деле, знать о нем ничего. Образ в их голове был и без того слишком хорош и уточнений не требовал. Реальный Ли не сбегал со страниц романов и не ждал большой и чистой любви. Он даже не подозревал, что она встречается где-то, кроме книг. Реальный Ли знал, что дамы на его счет заблуждаются. Он просто эмоциональный, даже слишком. Слишком для Стампера. Никуда не годиться, Генри знал это точно и спешил поделиться этой информацией. Но Ли и правда был чутким. Хэнк для Ли имеет значение, и Ли подмечает, как напряжена спина Хэнка, как вздуваются мускулы на его руках, как он чуть сжимает челюсти. Хэнк едва удерживает себя на месте, а Ли так не хочет, чтобы он ушел. Хэнк не знает, но, кажется, и в недвижимом молчании берет над Ли верх. Ли решительно смотрит вопросам Хэнка в лицо. Он знает, что можно избежать ответа, задав Хэнку встречный вопрос: «А ты зачем позвал меня, неужели соскучился?» — слова сами складываются в предложения. Но Ли невесело от этой фразы, и корежит от формулировки. Он вздыхает и говорит медленно: — Знаешь, я всегда думал, что ревновал к тебе мать, и отца, и всех людей вокруг, девчонок, пацанов… Как они смотрели на тебя, Хэнк! Ревновал даже дом и реку, каждую тропу. Все они были твои. Но я был идиотом, Хэнк. Я ревновал тебя к ним всем. Всегда только тебя. Такого неповторимого, такого героического, такого… Единственного. Ты так поразительно дарил им всем свое внимание, а я… Только мешал. Дурацкая была разница в возрасте? Я приехал, потому что меня позвал ты, — отвечает Ли честно и прямо. Ему трудно говорить все эти слова. Еще труднее будет объяснить их или повторить. Ли надеется, что Хэнк просто поймет, просто поверит. Ли кажется, что он уже намекал на все это, но… Хэнк патологически не понимает намеков. Как же быть, если Ли намеками мыслит? Ли знает, что Хэнк не может перестать быть Хэнком. Но Ли не нужно переставать быть Ли, чтобы просто выражаться более внятно. И Ли пробует… Снова и снова. Хэнк давится дымом. Это ответ и вовсе нет, если задуматься. Хэнк понимает, что загнан в угол. И из этого угла нет такого простого и понятного выхода, как просто нанять буксир и просто сделать то, что должен. Не задумываясь даже кому именно. Хэнк понимает, что должен Ли. Просто потому, что Ли он выбирает. Ли надо уехать, надо забыть этот город, этот дом и… Хэнка. Который меньше всего на свете хочет его отпускать. Хэнк не впервые перед дилеммой, что сделать, и не впервые даже между двух огней: тем, что хочет и что должен. Но в этот раз выбор кажется ему особенно катастрофическим. — Я всегда знал, что должен отказать Мире. Но черт мне было всего четырнадцать, а она… Но сейчас я ведь старше, Ли, а ты… все еще слишком хорош и для этого места, и даже просто для меня. Хэнк не продолжает. Он не может вытолкнуть из себя: «уходи». Он не просто не хочет этого, не просто тонет в желании, как когда-то давно. Пусть Ли чертовски хорош, но Это совсем другое. Намного важнее. Хэнк закрывает глаза. Ли трясет головой. Ответ Хэнка с трудом вмещается в его сознание, неповоротливо расталкивая все прежние мысли, догадки и соображения. Ли хочется рассмеяться от абсурдности происходящего, а потом закричать беспомощно, словно ему снова пять лет и он подглядывает в крошечную дырочку за чужой настоящей жизнью, настоящим счастьем… За любовью. Закричать, а потом обнять Хэнка очень крепко. Ли смотрит на Хэнка неотрывно, не отпуская его хотя бы взглядом. — Ты не должен, — вдруг говорит Ли. — Ты ничего не должен был ей, у нее была своя воля и свои резоны. Ты не должен мне. Поверь, глупо делать вид, что ты должен был понять меня. До недавнего времени я и сам себя не понимал. Но… Хэнк, мне больше не пять лет. И ты… Прости, но ты не можешь решить за меня. Не повторяй их ошибки. Я уж как-то сам разберусь, где мое место и… С кем. Никогда бы не подумал, что именно это я захочу сказать, но… Наверное, моя привычка ходить вокруг да около и выражаться эвфемизмами лишь раззадорит твои сомнения, так что… — Ли разводит руками и заправляет волосы за ухо. — Я хочу тебя, это ты знаешь. Я остаюсь с тобой. Это я тоже уже говорил, — Ли не испытывает ни одного сомнения похожего на те, что раньше проживал в своем жалком подобии отношений и добавляет: — я люблю тебя. Ли ловит руку Хэнка, словно боится, что тот сейчас сбежит. Точно так, как бежал сам Ли в его пять. Бежал от чужой любви. Теперь он нашел свою. Это изменило все. Быть смиренным и мудрым Ли мешает только стояк, лишь усиливающийся от всех этих разговоров. Словно Хэнк, который говорит глупости, оказывается не менее и даже более возбуждающим, чем Хэнк привычный, который всегда прав. Ли ловит ртом прядь волос и прикусывает ее. Это, на самом деле, подростковый жест Хэнка, и Ли знает об этом. Генри все время высказывался на сей счет. Теперь Ли, поразительно похожий манерой на Хэнка, посильнее сжимает зубы и удерживает себя на месте, чтобы только все не испортить. Потому что ему хочется целовать, жадно, без остановки, целовать и кусать, и скользить по телу Хэнка, а потом вдруг отступить и откинуться на подушки… И даже попросить. У Ли пересыхает в горле от одной мысли, и он смотрит на Хэнка… Потому что только эти чертовы мысли и спасают Ли от осознания, что же именно он сказал и… Что будет, если Хэнк вдруг ему не ответит? Ли все еще так близко, что выбор опять ускользает от Хэнка. Не удержавшись, он ведет пальцами по лицу Ли, роняет руку на его плечо и сжимает его. — Малыш… — только и говорит он. Темная река смыкает над ним свои воды, принимает в себя, почти баюкает. У Хэнка нет ни сил, ни желания противиться. Он знает, что не умрет, если не найдет Ли рядом утром. Любым утром — завтрашним или тем, что наступит через несколько месяцев. И все же утро без Ли уже будет даже не тем утром, когда он мог ждать его возвращения. У Хэнка нет слов, чтобы описать все это. В его жизни, кажется, никогда не было того, кто был ее смыслом. А теперь есть Ли. Хэнк откидывается на подушки и тянет Ли к себе. Хэнк молчит, но все же отвечает. Ли находит ответ во взгляде и жестах Хэнка, в его уверенных и сильных руках. Они зовут, а стоит прикоснуться, как Ли и сам хочет им подчиниться. Простыня с Ли сползает сама, послушная их общей воле. Ли словно снимает предохранитель и сквозь дыхание слышит щелчок. Дальше Ли позволяет себе делать все то, что так живописно и неуместно представлял минуту назад. И даже больше. Ли не может повторить этих слов, но каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым движением бедер навстречу Ли повторяет: Люблю. Он словно покрывает этим словом все тело Хэнка. Ли не чает надежды, что Хэнк ему поверил, но он услышал и даже уступил. Это больше, чем нужно для начала. И Ли шалеет от этого сумасшедшего чувства: лампа горит, за окном медленно брезжит рассвет, а они вместе. Хэнк смотрит на Ли, целует Ли, притягивает к себе за затылок, углубляя поцелуй. Ли приоткрывает рот, а потом встречает язык Хэнка своим, зато разводит ноги шире, так, что чувствует, как член Хэнка упирается в него, а член Ли проскальзывает по животу Хэнка. Хэнк тихо охает и замирает на секунду… Одно легкое движение бедрами — вверх вниз, не внутрь. Пока еще… И Ли теряется в ощущениях, которых уже сейчас очень много. Ему до напряженной дрожи хочется продолжать, и он раздвигает ноги еще чуть шире, склоняется выгибая спину, утыкаясь лбом в грудь Хэнка, находя его руки своими и сплетая пальцы. Ли не особенно опытен в этом и не сказать, чтоб ему совсем не страшно… Это просто не важно. Это же Хэнк. Это Хэнк! И Ли нестерпимо хочется…