Сладкая (Как Леденцы)

♡

      Елена раздевалась быстро, точно, на одном вздохе — будто кидалась в драку или ныряла с разбега в ледяную воду.       Наташа не смотрела на неё прямо, но краем глаза могла наблюдать, как она выучено складывает джинсы в аккуратный квадратик, стягивает бельё, потом — садится на край постели со спиной твёрдой и прямой, словно доска. — Ты уверенна, что хочешь этого сейчас именно так? — спросила Наташа; наверное, уже в пятый раз.       Идея не казалась ей плохой — даже наоборот — но точно ощущалась авантюрной. Иногда Елена хотела всего и сразу — просто по складу характера: совершенно притом отрицая рациональность и не желая оценить собственные силы. Обычно это заканчивалось глупо: как разбитыми коленками, ссадинами и шишками. Может быть, в таком и была польза, но — каким методом она достигалась?.. Наташе не нравилось — и проще было переспросить: два раза, пять, десять, проще было быть ужасной, скучной и дотошной, чем — потом — смотреть, как Елена плачет: от бессилия, жгучего стыда или какого-то совсем до детскости болезненного осознания собственной неправоты. — Я просто думаю, что в первый раз мы можем обойтись и без… страпона, — сказала Наташа, — есть много других способов… — Нет, я хочу, слышишь? — Елена оборвала её резко, и тут же, будто в подтверждение своих слов, одним плавным движением перекатилась ровно в середину кровати, улёгшись там нарочно расслаблено. — Всё будет нормально, что же… Не бойся. Я уверена, ты не сделаешь мне больно. И доверяю тебе. Наташа?.. Посмотри на меня.       Но Наташа была уверена лишь в одном: если она действительно хочет для начала поговорить с Еленой — взволнованой, сжатой и скрывающей это очень плохо — ей ни в коем случае нельзя на ту смотреть.       Она знала, что найдёт: красивую обнажённую женщину в своей постели. Её женщину. Только её Елену.       Она знала, чем это закончится: быстро, очень быстро. Наташа сделает всё, о чём её попросят. — Нет, Елена, послушай… — Это ты меня послушай. Перестань. Я сказала, чего мне хочется… так зачем ты теперь сюскаешься?.. Я не хочу, чтобы со мной тут сюскались, я хочу, чтобы меня тра… — Елена! Я не… сюскаюсь. Боже. Я просто пытаюсь сказать… Он же — действительно… не знаю, большеват? Для тебя. И… Скорее, это будет неприятно, чем… приятно. Вот и всё! — Я так не думаю. Представь, но я хорошо знаю свой собственный организм. — О, дорогая, это же не твои любимые пальцы… — О. Да ладно?.. Но я выносливая и чувствительная… там. А ещё я просто, блять, теку, когда думаю о тебе… Поняла? О тебе, берущей меня, например. Как — и когда — угодно… И я знаю… Поверь, я знаю — ты совсем не против… такого. Даже сейчас. Особенно сейчас. Или я не права?.. Наташа?.. Послушай же. Ты… ты сама виновата, что я так хочу тебя с ним. Мне не нужно было видеть этот грёбаный страпон, Наташенька. Он же… такой… твой? Подходит тебе. Всё, о чём я могу думать теперь, как… как хорошо ты управляешься с чем-то подобным. Поверь. Я знаю… он — и то, что им можно делать — нравится тебе. Ты его выбирала: для себя и всех своих женщин. Правда же?.. Большой и ощутимый, Наташа, чтобы все они — после тебя, в твоей постели — остались бессильными и отдавшимися полностью. Твоими. О, я знаю, дорогая… И, думаешь, я не хочу тебя такую? Да посмотри ты, прошу… Посмотри, Наташа, я вся… мокрая. Это — тяжело и горячо, почти невыносимо, и… Сделай что-нибудь, просто… сделай уже. Пальцы и язык?.. Хорошо. Хочешь только с ними?.. Хорошо. Но я бы хотела сегодня взять всё, что ты сможешь мне предложить, слышишь?.. Я хотела бы быть такой… лучшей для тебя. Лучше всех. Всех-всех. Разве я не… достойна этого? Слышишь? Посмотри на меня… ну же!       Рациональная вдумчивая часть Наташи запрещала ей смотреть: нет-нет, Наташа, нет, оставь голову в холоде. Вы уже наигрались сегодня — и этого пока достаточно; Елена хочет многого, Елена хочет всего, но она — слишком голодна, чтобы оценивать трезво: своё желание или свою жажду. Секунда, неверное движение — и Елена вновь оттолкнёт тебя, испуганая: твоей настойчивостью — или тем, что она к тебе чувствует.       Она будет говорить одно, но то, что сидит в ней, глубоко-глубоко, выученое и вечное — бей или беги, и держи зубы острыми — окажется сильнее. Оно всегда оказывается сильнее. И никак нельзя его победить — лишь приручить, как однажды ты приручила собственное.       Понимаешь?       Наташа понимала — но как же ей хотелось иного.       Елена была права — во всём; Елена будто чувствовала — полностью: и любила так же. Хотела всю Наташу: до самой последней её тени. Елена, Елена, Елена.       И как же Наташа — действительно — сможет вдруг причинить ей боль, если всё, о чём она может думать с Еленой — это мягкость, теплота и крошечная — как жемчужина — потребность: быть с ней, быть для неё. Всем — или лишь наконец собой: нужной и любимой. — Наташа?.. — Да? — Иди ко мне, прошу тебя.       Елена смотрела на неё с подушек чёрными, едва блестящими в полумраке спальни, глазами: и нельзя было разобрать ни цвета их, ни зрачка. Человеческая женщина ли — или иное, приходящее всегда лишь в ночи: жадное и влюблённое. — Хорошо, — сказала этому Наташа, — хорошо…       Прохладные кожаные ремни привычно стянули её бедра и таз: она действительно брала когда-то это всё под себя. Так, как ей нравилось, так, как ей было удобно; не очень туго, но плотно, обхватывая под ягодицами и одним этим своим ощущением будто побуждая двигаться: вперёд, вперёд, вперёд.       Страпон, на самом деле, не был таким уж большим — около двадцати пяти сантиметров — но он, упругий и тяжёлый, требовал аккуратности, умения и огромного количества смазки. Сейчас Наташа ни за что не взяла бы себе такой, нет; Наташа пятилетней давности выбирала его кропотливо и долго, а потом — тренировалась, тренировалась, тренировалась. Что поделать, ей всегда нравились пушки побольше. — Это… это не выглядит смешно, это просто… странно?.. Да, очень странно, — сказала Елена, — но мне очень нравится.       Она хихикнула — нежно и мягко, так, как могла хихикать только со своей Наташей.       Наташа наконец посмотрела на неё полностью. Елена лежала перед ней, небрежно раскинув колени; бледная с золотым и розовым кожа её, казалось, сияла — или так хотелось вниманию Наташи, обращённому лишь к одному — но губы, соски и вульва Елены, горячие, полные голодной красной крови, теперь стали совсем тёмными.       Наташе нужно было поцеловать всё это — до тянущей сладости между собственными бёдрами. — Страпоны вообще… странные. И лучше ощущаются, чем выглядят, — сказала Наташа, — поверь. — Предпочитаю не верить наслово рыжим. Вы все такие хитрые. Заманиваете… А потом хватаете. — И… кто же рыжий тебя так хватал? — Ты и хватала… — Ой ли? Не припомню такого. Схватила бы — никакой девственности у тебя уже не был… — А тебе вот только так и схватить! — А как надо?.. — Аккуратно. — Так я и хватала аккуратно, раз ты ещё… — Всё! Замолчи! Я же говорю — рыжая: заболтать меня хочешь… — Да не хочу я тебя… заболтать. Как мне болтать, если рот будет занят?.. Сейчас я вот тебя поцелую… Сейчас… Только залезу к тебе. Так… Подожди.       Елена рассмеялась: Наташа нарочито неловко подобралась к её ногам, ткнулась подбородком в одну из коленок — и теперь смотрела оттуда своими самыми невинными глазами. Тёплые ладони Наташи совсем будто незаметно очутились на бёдрах Елены; и поползли, поползли выше, цепляясь там большими пальцами за косточки таза. — Наташа, замолчи, — сказала Елена, и живот её от смеха поджался на выдохе, — мы сейчас дошутимся, и мне станет щекотно… Нет, мне уже щекотно.       Наташа согласно улыбнулась, невзначай будто показав кромку белых острых зубов — ей и самой совсем не хотелось болтать. А хотелось…       Елена мягко удивлённо вскрикнула, разом запрокидываясь в подушки, когда горячий мокрый рот Наташи вдруг оказался прямо между её бёдер: точно и быстро. — Н-наташа!.. — Что, так тоже щекотно? Могу прекратить. — Н-нет… Не смей. Боже, не смей…       И Наташа не смела: её Елена была такой идеальной для неё. Только для неё.       Маленькая, аккуратная и донельзя отзывчивая; мягкий пух волос, твёрдая жемчужина клитора, чувствительная, почти вся скрытая нежными влажными складками, а ниже — трепещущее, раскалённое, тугое, что Наташа разом, не думая уже, взяла своим языком, проникая им так глубоко, как только могла. Всё сжалось там вокруг Наташи — и это было так плотно, так хорошо, что она, уже не сдерживаясь и не отрываясь ни на мгновение, застонала с долгим рычащим выдохом.       Елена захныкала, и Наташа крепче схватила её под бёдра, притягивая к себе ещё больше, удерживая под своим ртом. — Моя, моя, моя, моя, — неразборчиво шептала и шептала Наташа.       Она лежала на животе, и страпон, нагретый её собственным теплом, прижимался там ей к лобку, низу живота и пупку, сладко давил — и от этого Наташе хотелось быть в Елене ещё дальше, больше, хотелось взять полностью.       Елена дергалась от каждого малейшего движения губ Наташи, рвано и сильно, всем телом, будто едва сдерживая себя — и Наташа почти ожидала, что руки той вцепятся в её волосы: прижимая или отталкивая, но этого не происходило. И, когда Наташа наконец поднялась, она поняла — почему.       Елена, замерев, лежала там, выгибаясь грудью кверху, цепляясь за подушки над своей головой до вздутых по плечам мышц, дышала, дрожала. Наташа больше не видела её лица, лишь — вытянутый подбородок, а под ним — бешено пляшущую глоткой шею: напряжённую, блестящую от свежего горячего пота. — Нет… Нет, куда ты, — забормотала Елена, не глядя пытаясь схватить Наташу коленями, притянуть обратно, когда та вдруг встала от неё ещё больше. — Наташа, ты так нужна мне, пожалуйста… — Я тут, не волнуйся, дорогая. Тут. Просто послушай… Елена?.. Елена, если… если тебе будет хоть немного некомфортно, ты должна будешь сразу мне об этом сказать. Поняла?.. Сразу… — Да… Да. На… Наташа, всё хорошо. Это… хорошо. Пожалуйста… Вернись. Я так хочу тебя. — Сейчас… Сейчас.       Елена была мокрой — очень. Она действительно текла; и Наташа думала — грешно и тяжело: это могло бы капать, стекать — по ногам Елены или пальцам Наташи. Оставлять след: Елена — в одном из своих любимых платев, в тонком хлопковом белье, промокшем насквозь, вся розовая по лицу и плечам от смущения и потребности — на бедре Наташи.       Прекрасный вид, о котором Наташе стоило обязательно подробно подумать после. А пока — у неё был лучший: прямо перед ней.       Она налила целую ладонь смазки; это была покупка Елены, и потому пахла ожидаемо: сладко и шоколадно. У Наташи начала чудесно кружиться голова — от запаха или собственного возбуждения: она сама была невероятно горячей, пульсирующей, набухшей — там, внизу. Ситуация ухудшилась, когда она обхватила кулаком страпон между своих бёдер, провела по нему — методично и медленно, заставляя матовый до этого бежевый селикон влажно заблестеть, и поняла, что Елена смотрела за этим — внимательно и остро. — Всё ещё пиздец как странно, — прохрипела Елена голосом севшим и низким. — Но мне всё ещё пиздец как нравится. Трахни меня. Я хочу чувствовать тебя. Сейчас — и потом, завтра, когда вся буду болеть там… — Ты — грёбаная извращенка, Белова. — Кажется, Романова, ты говорила, что я — хорошая девочка… Определись уже. — Правда?.. Тогда подложи себе подушку под зад… и подтяни коленки выше. А потом — держись крепче. Крепко-крепко… — Хорошо.       Елена была такой исполнительной: для Наташи, только для своей Наташи.       Эта сладкая мысль пронзила Наташу, когда она наконец замерла над Еленой, вдавившись локтём сбоку от её головы, вжимаясь между её раскинутыми бёдрами, цепляясь ещё мокрой от смазки правой ладонью за её колено. Страпон оказался между ними, прямо у вульвы Елены, и Наташа мягко плавно покачивалась, лишь слегка надавливая им Елене над клитором. Сначала Наташе хотелось бы коснуться там рукой. — Всё нормально? — прошептала Наташа, поддевая носом Елену под подбородок; ей так нужно было добраться до шеи — и тонкой розовой кожи, натянутой прямо над бьющейся от сильного быстрого сердца кровью.       Елена вздрогнула — сладко-сладко, и одна рука её запуталась в волосах Наташи на затылке, нежно и беспорядочно хватая их, пытаясь притянуть Наташу ещё ближе. — Да, Наташа… Да.       Три пальца скользнули сразу легко — горячо, мокро, тесно. Елена рвано ахнула на вздохе, выгибаясь, толкаясь под Наташей бёдрами от подушки ещё выше — сильно и резко. Но Наташа, тут же уткнувшись ей куда-то под ухо и успокаивающе цепляясь там поцелуем за влажную солёную кожу, осталась так, крепко удерживая руку и чувствуя, как Елена сжимается вокруг неё, растянутая теперь почти полностью. — Не больно?.. — Нет… Просто… много. Но… мне нравится это, нравится. Я хочу… всё... Хочу...       Голос Елены сбился на неразборчивое хныканье, когда пальцы Наташи вдруг выскользнули из неё, а потом — толкнулись обратно с мягким влажным звуком. — Страпон будет ощущаться ещё больше, — сказала Наташа. — Ты уверена?..       Елена в ответ схватила Наташу, сжав за ухо и волосы на виске, потянула выше. — Да, — зашептала она в губы Наташе неожиданно твёрдо, и Наташа наконец ясно увидела её глаза прямо напротив своих — в жёлтой каёмке радужки вокруг вздутых бездонных зрачков, — я знаю… знаю, что ты не сделаешь мне ничего плохого, понимаешь?.. Я чувствую себя с тобой так безопасно. Я доверяю тебе: своё сердце и своё тело — как никому и никогда впредь и после… Слышишь?.. Наташа… Я люблю тебя. Люблю…       Поцелуй получился смазанным: Наташа ткнулась вниз, пытаясь поймать губы Елены, а Елена — улыбнулась. Они щелкнулись зубами и рассмеялись. — Ладно, ладно, — Наташа чмокнула Елену в кончик носа, — если так угодно…       Она аккуратно вытащила тёплые скользкие пальцы — и Елена вновь прекрасно сладко вздрогнула, кусая губу и вытягиваясь подбородком, когда Наташа затем будто случайно задела там её клитор, требовательно набухший теперь ещё больше. — Дыши, — прошептала Наташа, обратно спускаясь ртом к шее Елены, — дыши…       Елена была на грани: и замерла, как пойманная. Наташа вытянулась над ней, мягко прижимаясь кончиком страпона к её вульве, толкаясь там им осторожно об упругое и донельзя натянутое. — Дыши, — повторила она, — и расслабься. Я войду, немного подвигаюсь, а потом…       Елена оборвала её, громко застонала сквозь зубы: — Наташа! Я… Ненавижу сейчас твою дотошность! За… заткнись — и сделай уже… что-нибудь. Я сейчас… Я… я тебя убью, если ты…       Но договорить она не успела — Наташа, крепко удерживая Елену за бедро, качнулась одним плавным сильным движением вперёд и вверх — быстро, твёрдо. Елена лишь смогла вскрикнуть — а потом вцепиться Наташе в спину. — Твою мать, твою мать, твою мать… — сбито зашептала она, — он… громадный, твою мать, твою… Ты что… Ты целиком его засунула? — Там и трети нет… Мне… вытащить?.. — Не смей! Не смей… Трахни… меня. Я сказала… Я… Так…       Наташа знала — Елене не нужно было много. Они могли завершить всё это быстро, но часть Наташи хотела другого — будто медленного бесконечного движения, стремления. Наташа бы не кончила в этой позе — хоть и могла поклясться, что уже сама течёт — но она и не собиралась: цель была иной.       Наташа смотрела туда — между их телами — и видела: свой напряжённый живот, под ним — страпон, толстый и блестящий, а потом — раскрытое, сдавшееся, взятое. Она двинулась туда — раз, другой, третий. Елена под ней заскулила — тонко, открыв рот, жмурясь, закидываясь головой. Ногти её безжалостно впились в спину Наташи.       Нет, ей не может быть больно, думала Наташа, ей не может не нравится, она выглядит так… прекрасно. Так хорошо. Окончательно вдавленная в постель Наташи, цепляющаяся, выгибающаяся, стонущая: по своей воле. Наташе хотелось отдать ей всё: себя, так, как никому и никогда она ещё не отдавала. — Я люблю тебя, — шептала и шептала Наташа, двигаясь мягко и размеренно, — я люблю тебя, люблю…       Елена вдруг поймала её шею своим ртом и, застонав, схватилась там за тонкую кожу зубами и губами. — Я… Наташа, — зашептала она туда, — пожалуйста, мне нужно…       Наташа вздрогнула: останется след, сладкое напоминание о дозволенности, доступной лишь Елене. Её прекрасной любимой Елене. — Сейчас, дорогая, сейчас…       Пальцы Наташи скользнули на клитор Елены: и он, напряжённый, выступающий, тут же затвердел ещё больше, а потом…       Елена пришла в секунду; вдавившись в Наташу, схватив её бёдрами, вздохнув глубоко и поднявшись грудью, не издавая уже ни звука, не двигаясь, только сжимая и разжимая пальцы на плечах Наташи. Наташа замерла над ней, ткнувшись лбом к ключице, замерла в ней, чувствуя там, низом собственного живота, трепет долгого сильного оргазма Елены.       Ей хотелось чего-то ещё, чего-то…       Ещё.       Елена вздохнула мягко и довольно, когда Наташа осторожно вышла из неё; страпон мазнул по животу Наташи — горячий, липкий, потом — задел вульву Елены, скользнув там широким кончиком. Елена задрожала, застонав тонко и умоляюще. Наташа толкнулась ещё раз. — Наташа… Я… — Мне прекратить? — Нет… Нет. Просто… Это сейчас слишком твёрдо, я… я хочу… — Мой рот? — Да. — Хорошо.       На вкус Елена теперь была сладкой от смазки. Наташа вжалась в неё, всю набухшую, чувствительную, нежную, подбородком, губами, носом — и тут же почувствовала ласковые дрожащие пальцы, путающиеся в своих волосах. Елена, запрокидываясь, шептала в подушках что-то совсем невнятно, вздыхая, пока Наташа медленно кружила языком у её клитора, и наконец вновь выгнулась, издав крошечный задушеный стон и схватив голову Наташи бёдрами.       Это длилось несколько секунд, но Наташа потерялась в них, будто оглушённая, ослеплённая, ощущающая сейчас лишь одно: Елену, Елену, свою Елену...       Наконец остранившись от обессилившей Елены, она мягко подхватила ту под коленки, вытаскивая из-под неё подушку; Елена, следуя за её руками, согласно улеглась набок, ворча и совсем сонно уже ища вокруг себя край одеяла и… — Наташа?.. — Я тут. Просто… нужно снять. Подожди... — Дай мне салфетки и мои трусы. И обними меня… Ты что-то хочешь?.. Я, наверное, смогу, но попозже. Прости?.. Кажется, я засыпаю… — Не переживай, всё нормально. Всё... хорошо. Мы можем заниматься этим сколько угодно - целую жизнь, так что у тебя точно будет время… М? Устроит? — Целая жизнь с тобой?.. Секс-безлимит с тобой? Определённо. Возьмите все мои де… — …вственности. — Деньги, Наташа. — Деньгами не принимаем. Только натуральный обмен. — А ты мне что тогда?.. — Объятия, конечно. — До самого утра, надеюсь?.. И без жалоб, что, мол, пинаюсь... Или, мол, жарко, Лена, и твои волосы мне в лицо лезут. Или... вопросов этих... Лен, зачем ты меня локтём в глаз ночью ударила, Лен, зачем ты меня чуть с кровати не скинула... А я этого, между прочим, вообще не помню. Значит - не было... Понятно? Такие жалобы не принимаем... Только позитивные отзывы.