Отродье

      Те, кто вырос в приютах, подкидыши и приёмыши имеют иногда непреодолимое желание найти своих родителей. Идея преследует их, бывает, всю жизнь, и даже мысль о том, кем могут оказаться те люди, не останавливает их. Но кого искать ему? Ведь он всегда чувствовал, что здесь он не найдет никого, кто должен считаться тем, кто привел его в этот мир... Хотя, как раз тех, кто привёл его, буквально, именно сюда, он отчасти помнит. Много раз он пытался вернуться к самому первому подобному воспоминанию, начинающемуся и обрывающемуся в темноте, в которой рядом с ним жило что-то едва уловимое, смутно знакомое. Пытался ухватиться за размытые силуэты, часами блуждая и в итоге теряясь в повторяющихся, каждый раз заходящих в тупик образах. Сколько бы он не старался, прояснение и осознанность начинается с красивой молодой женщины, которая выглядит совершенно потерянно. Она протягивает к нему руки будто бы с внезапно ожившим в ней инстинктом оградить и защитить милое маленькое создание. Кто бы знал, что в тот момент защищать и спасать нужно было именно ее. Потом ему станет известно, что красота его названной матери считается здесь холодной. Он старается понять, как это, и не может. Ведь в ней, как и во всех вокруг, бьется горячая пульсирующая жизнь, а по-настоящему холоден, кажется, только он. Но что есть его холод, Ли тоже не может объяснить себе, и почему он был будто бы удивлен совершенно такой же, как у всех людей, крови, когда из любопытства резал свою руку, достав до синих вен, притягательных, таящих нужный ему ответ. Острое лезвие без труда рассекает тонкую кожу на детской руке в самое подходящее для этого время суток, как он решит, став постарше, - таким же синим зыбким и манящим к чему-то неотвратимому утром. Он уставился на зачастившие о столешницу капли, и от разочарования у него стала кружиться голова. Было немного больно, но он целенаправленно проверил и на второй руке. Женский панический крик застал врасплох и оглушил. Зажимать порез ладонью оказалось бесполезно - уже накапала целая красная лужа, от вида которой начало мутить. Ли решил, что его сейчас станут ругать за то, что схватил кухонный нож, и попытался осторожно вернуть его в подставку, лихорадочно придумывая оправдания - да, он помнит, что без взрослых нельзя брать ножи, они очень острые и можно пораниться. Но вместо упреков и хлесткого обидного шлепка в наказание, его подхватили и куда-то быстро понесли. Ощущение намокающей под его руками шелковой пижамы матери он почему-то помнит до сих пор.       В альбомах с фотографиями нет его в младенчестве. Он появляется там вдруг и смотрит на себя настоящего с глянцевой бумаги так же пристально, - никогда не улыбающийся мальчишка шести лет. Но ни у кого нет сомнения - он сын своих родителей. Ли проводит кончиком пальца по стеклу над изображением девушки, миллиметр за миллиметром по ее волнистым светлым до серебряного волосам. Они нисколько не изменились за восемнадцать лет - отсутствие стрессов и хорошая генетика все-таки играют большую роль. - Мам, почему нет фоток, где я мелкий? Он спрашивает не впервые и знает, что услышит привычный, неизменный годами ответ: - Я плохо себя чувствовала в то время, Ли, ты же знаешь. Было не до фото, - говорит она без раздражения. Так она это называет. Плохим самочувствием.       У нее не осталось ни крошечных носочков, ни каких-то своих вещей в которых удобно было бы дожидаться срока, чтобы надеть привычное облегающие фигуру платье или узкие брюки. Она отвечает, что никогда не была сентиментальна, и все было тут же отдано, когда перестало быть нужным. Она на самом деле очень смутно помнит то время... состояние ее, действительно, было неважным. Но если поглядеть на это с другой стороны - ей, наверное, даже повезло. Не было ни физической, ни психологической тяжести, в памяти остались только бесконечные поездки с друзьями вдоль побережья, умиротворение и теплый ветер. Не помнит она ни большого круглого живота, ни визитов к врачам, ни бессонных ночей, кроме тех, когда не спала по своему желанию, лишь затем, чтобы любоваться луной. Помнит только свое замешательство и недоумение, с тех самых пор, когда вдруг оказывается больше не одна. Этот ребенок смотрит на нее почти как она сама - немного испуганно, ожидающе, внимательно. Не кричит и не плачет, когда она встает и уходит, оставляя его одного в комнате, - только провожает взглядом. Не кричит он и не плачет еще и потому, что уже совсем не младенец, а смышленый мальчик, и они с ним учатся читать. - Мам, ты чего? На ее коленях и по полу вокруг разбросаны цветные карточки с изображениями предметов, растений и животных, буквами и иероглифами; руки у обоих перепачканы гуашью и фломастерами. На руках только разноцветные кляксы и штрихи и совсем не осталось ощущения тяжелого свертка, на теле ее нет ни одной растяжки и грудь совершенно точно не была налита молоком. Но с ней рядом ее родной сын. За всеми старыми воспоминаниями, обрывочными и слепящими, греющими, словно солнечные блики, потерялось что-то важное. Что-то очень-очень серьезное, тяжелое, тёмное. Но оно всегда ускользает, и спустя время она перестает заставлять себя вспомнить хоть что-нибудь. Пусть. Пусть несколько лет жизни остаются потерянными. Наверное, это такой способ не сойти с ума, попытка сознания оградить самое себя от разрушения.

***

      С няней оставаться ему было еще более невмоготу, чем иногда с матерью или, тем более, в подготовительном классе. Няня попросту боялась его и поэтому ее было легко пугать, мать же по-своему старалась. Старалась найти какой-то ключик, имея ограниченное число попыток, как с самоуничтожающимся сейфом, подобрать коды к его наглухо закрытой личности. И даже была нежна. Она тоже боялась, но не так, как остальные, он это видел и чувствовал. Её держало собственное убеждение - раз она его оставила, значит он ей нужен, даже если не помнит принятого решения. Поэтому она не отступается, не оставляет попыток протянуть хотя бы тонкую нить взаимопонимания между ней и её, её лунным мальчиком. - Мой лунный ребенок... Иногда он обнимал ее крепко-крепко за стройные бедра, терся лицом о гладкую тонкую ткань на теплом животе, и она осторожно обнимала его в ответ. - Папа тогда решил, что ему надоело жить на одном месте, здесь, со мной. Он ушел, и я была очень зла. Избавилась от всего, что связывало нас. Так она отвечает, когда Ли дорос до вопроса о том, где отец и почему нет ничего, подтверждающего собственное существование до определенного возраста, как у всех остальных детей. Не скинули же его в яйце с неба, как ту инопланетную девчонку в старом японском фильме. Сидя в полупустом кинозале, Ли с замиранием следил за сюжетом на экране, будто бы видел что-то важное, то, что должно вот-вот натолкнуть его на нужную мысль, открыть какую-то истину. В девчонку кидали камнями, и ему казалось, что он тоже бы так сделал. Кинул бы и тогда, когда представители иной цивилизации нашли и забрали ее с собой из мира примитивного, но полного жутких традиций и правил, порожденных, не иначе, как душевными болезнями, в свой далекий. За то, что вспомнила, кто она такая и откуда, а он остается тут, в муторной необъяснимой злой тоске. Злость и зависть. Превосходство. Вот, что он чувствует. Швырять камни в других оказалось очень легко. Не хватало было дождаться, пока кто-то сделал бы это первым. Он читает книги, в которых рассказывается о дружбе, и осознает - он не дружит ни с кем, эти дети просто робеют перед силой. Читает и про злость, что она очерняет душу, и сомневается о наличии у себя души... Читает про доброту и милосердие, и применяет их на деле - не бьет за пустяки, но грозит расправой убедительно, в красках. Чужая мягкость вызывает у него только ярость и желание подавить, показать, как легко рушится все доброе, не выдерживает напора и перестает существовать.

***

      Новенький весь день маячит где-то поблизости. У кабинета директора, на другом конце коридора, на стометровке, которой даже сеющий холодный дождь оказался не помехой. Рыжий, как ебаная лисичка. Как полевой огонек, который, сука, даже трогать нельзя, не то, что срывать. Лепестки его тут же опадают. Был цветок - и нет его. Но он потрогает. Еще как потрогает. - Как ты меня назвал? Он перехватил рыжего пацана уже на выходе из школы, недалеко от спортзала. Втолкнул в пустую раздевалку и им же подпер дверь с сорванной щеколдой, притиснувшись вплотную. Сердце у Ли непривычно болезненно колотится, что он даже немного теряется. - Повтори, - выдыхает он сквозь зубы, потому что вдруг не может по-другому. - Съеби, блять! Какого хера тебе надо?! В живот впечатывается кулак, с силой оттесняя его. От неожиданности он отстраняется, но тут же наваливается снова, хватая за горло. - Повтори. - Я, блять, не знаю тебя, - выкрикивает громко, - когда я тебя успел назвать как-то?! Хуйню не неси, - бесится и злится, но не боится. - В столовой сегодня в очереди ты разговаривал с тем башкой-одуванчиком, Цзянем. Типом, что будто на шарнирах всегда. Выгоревшие брови сходятся на переносице, демонстрируя мыслительный процесс: - Ну и чё? Ли молча сжимает ладонь сильнее, прикладывая его головой так, что дверная краска, нанесенная в несколько слоев, хрустит и отслаивается, мелкими частицами сыпется вниз. - Сидское отродье, - сразу сипит рыжий, хватаясь за его запястье. - Доволен, блять? Шэ Ли не понимает, что чувствует в данный момент, но наверное, да, он доволен. И это сильнее и ярче удовлетворения, когда все складывается по его. Возможно, надо загнобить рыжулю за то, что так по-хитрому выебнулся, но он, сам того не зная, точно попал в Змееву детскую фантазию, погладил по всему тому, что глубоко укоренилось в нем с давних пор, что составляло невидимую для других его часть.       Это было чем-то, о чем не рассказать никому. Почти забытыми дерзкими увлекательными мечтами о принадлежности к нечеловеческому роду. Всю жизнь преследующими его темными мечтами, теми, что когда-то заставили вскрыть собственные вены, в надежде увидеть кровь совершенно иного цвета, какого нет ни у одного существа в этом мире. Шэ Ли криво усмехается, не отпуская шипящего вырывающегося новенького. - А ты у нас начитанный, да?.. И зачем-то склоняется ближе, втягивая его едва уловимый запах, и лунные лица тех, кто изредка снится ему или является, когда он позволяет себе напиться или обдолбаться именно затем, чтобы увидеть их - вспыхивают в темноте его головы синим пламенем, северным сиянием. Так ярко, как никогда раньше - всегда ускользающие и туманные, не имеющие четких черт. Змею плевать на какие-то рамки и приличия, они писаны не для него. Плевать на границы дозволенного и чье-либо личное пространство, сейчас - особенно, но такого он не делал еще ни с кем, да и зачем бы оно было нужно? Он чувствует, будто впервые может дышать, будто впервые его сердце отпускают из тисков колючей проволоки, когда он просто прижимается лицом к белой напряженной шее и самое естественное, совершенно бездумно, - губами к теплой нежной коже. Шэ Ли закрывает глаза, давая себе секунду на вдох, секунду, чтобы потеряться в новых ощущениях, но колено рыжего прилетает ему в пах, напоминая о очень даже человеческой его натуре. Голове тоже нехило достается, и знакомая темнота приходит ему на выручку...