Отродье

      Густой запах краски. В душном, плохо проветриваемом помещении, прожаренном за весь день солнцем, он сконцентрировался, стал плотным и едким. За несколько вдохов, кажется, можно поймать приход и отчалить обратно в темноту. Лёжа на полу, Ли пробует шевельнуться, прижимается щекой к теплым свежевыкрашенным синим доскам, и все кренится, едва не опрокидываясь, будто он попал в страшную качку на старой лодке. Низ живота тянет болью. Руки сами тянутся туда, чтобы немного облегчить ощущения прикосновением. Рыжуля хорошо бьёт... Теперь надо снова найти падлу и возместить ущерб. - Чё, оклемался? - вдруг слышится сверху. - Ну заебись, я пошел тогда. Чужие ноги оказываются прямо перед лицом. На левом кроссовке ослаб шнурок и вот-вот развяжется. Жаром по спине окатывает немедленно от яркой картинки на которой он вот так стоит над кем-то. И если дожидался бы, пока жертва придет в себя, то только затем, чтобы видел, чей ботинок разобьет сейчас лицо. Но рыжий не бьет лежачего. Лениво протаскивает подошвами, собираясь сделать шаг. В этот момент, Змей, как поврежденный киборг, запрограммированный довести дело до конца любым путем, железной хваткой вцепляется в его щиколотку. Так крепко, как только может. - Тебе добавить, что ли? - рыжий присаживается на корточки около него. Истертая джинсовая ткань туго натягивается на его коленях. - Руку убрал. Змей не был бы Змеем, не умей он молниеносно бросаться - только и мелькнули эти самые коленки и потасканные кроссовки, даже вскрикнуть не успел. Тело под ним острое и сильное, горячее. Такое, что хочется специально прижаться, сильнее ощутить, как дышит, как бесится. Много раз он бил кого-то, но никогда не обращал внимания на температуру избиваемого. На то, как задирается чужая одежда, оголяя живот... Пацан выворачивает костистое запястье из Змеевой ладони, явно причиняя себе боль. Рыжая башка, крутанувшись, чуть не разбивает ему нос, внезапно потерявший звериный нюх. Вообще, Змей отлично научился уворачиваться и бить не руками, а чем-нибудь, что подвернется, потому что ненавидит лицезреть свою красную кровь с плохой свертываемостью. Но сейчас его сбивают с толку собственные ощущения. Замедляют и путают, и он пропускает удар. И еще один. Его больной интерес и замешательство перекрывает возмущенная злость. От брови вниз по щеке сбегает теплое, отвлекая. Как никогда хочется замереть хоть ненадолго, чтобы проанализировать, что это такое с ним происходит. Поэтому, он пытается скорее успокоить, зафиксировав покрепче, а не ударить этого психованного. С силой зажимает коленями, придавливает плечи к полу. - Не шевелись, - Ли глубоко дышит, стискивает его теплую сухую руку, впиваясь ногтями. - Прекрати, говорю, дергаться. Что-то закипает, загорается холодным ослепляющим огнем - это невозможно ни остановить, ни погасить. Откровенное и шокирующее для самого себя осознание - он хочет этого рыжего. Во всех смыслах. Хочет смотреть на него, хочет злить, бить его. Хочет потрогать везде. Хочет убить, растерзать, чтобы никому кроме него не достался. Теперь-то уж ни за что. - Ты кто такой? Такой... рыжий. А? - правда очень хочется знать, кто заставил его испытать столько всего нового одним своим появлением. - Я тебе сейчас в рожу плюну, если не отпустишь. - Надо сразу делать, а не предупреждать. Рыжий сжимает сухие губы с кровавой трещинкой по центру нижней, явно собирая во рту слюну. - Что, сушняк? - участливо интересуется Змей, тонко издевательски улыбаясь. - Это от волнения, - он бесстрашно наклоняется ниже, сразу попадая в пространство запаха кожи, такого неожиданно притягательного, произносит тихо: - Расслабься... - Слезь!!! - Рыжий отчаянно возится под ним, пытаясь скинуть с себя. Ли только качает головой, мол, нет, поднимает его руки вверх, с трудом перехватывая оба запястья, и видит, как от ужаса и паники зрачки у пацана схлопываются в точку. - Ну что ты, не бойся, я легонько, - вопреки своим недавним словам зачем-то предупреждает Шэ Ли, свободной рукой ныряя под его футболку по горячему боку и не контролируя силу кусает за шею в самом теплом нежном месте у ключицы. Только чьи-то шаги около приоткрытой двери в раздевалку заставляют Ли резко вскинуться и отстраниться, оставить задуманное в своих планах на будущее. И ему придают ускорения, отталкивая ногой, что встретившись спиной со скамейкой около шкафчиков, Змей второй раз за сегодня убеждается в человеческой своей натуре. Пока он заставляет свои легкие сделать вдох, новенький сбегает, напоследок пожелав сдохнуть. Не дурак же он дожидаться пока ублюдок снова очухается.       Мать тянется к его подветрившей небольшой ране на виске, но рука привычно замирает, не дотронувшись, она знает, что сын уклонится от прикосновения. - Поранился на физкультуре? - вот и ответ сочинять не нужно, уже готов. - Угу. - Все нормально в школе? - она окидывает его взглядом с головы до ног на предмет синяков или других ссадин, не зная, как много их на плечах и ребрах, скрытых футболкой. Не станет, как в детстве, лихорадочно поддергивать его рукава, чтобы проверить, не сбиты ли локти, проверять ступни - не вздумал ли бегать босиком, пока она не видела. Однажды такое случилось, и шестилетний Ли проходил весь день с осколком в пятке, ощущая лишь слабый дискомфорт и заметил причину только тогда, когда светло-сиреневый носок пропитался кровью, а в кроссовке не стало хлюпать. Не станет переживать о его мелких травмах, потому что он уже взрослый мальчик и давно знает сам, что для него опасно. Мать возвращается к просмотру своего шоу, что идет уже какой год, возвращается к своим привычным вечерним делам: рассеянно втирает крем в гладкую кожу лица, глядя на большой экран, потом погружает кисти рук в небольшую миску с теплой водой, которая пахнет лавандой. Ли присел рядом на диван, поэтому чувствует запах. Минуты три он тоже наблюдает за действиями подставных актеров, отыгрывающих очевидцев паранормальных явлений, жертв проклятий, одержимых, контактеров с иными мирами - в зависимости от сегодняшней темы. Устроители шоу делали салат из разных религий, народных примет и диких предрассудков. Погружали людей обратно в средневековую тьму, подогревая неискоренимые страхи. Кидали на алтарь популярности и прибыли, не брезгуя ничем: богов, духов, демонов, инопланетян, россказни альтернативных историков, ад и рай, тех, кто вырвался из какого-нибудь подпольного культа, тех, кто в него стремился в надежде обрести смысл и свет в конце тоннеля. В этом выпуске были поверья с другой стороны земного шара. Из страны холодной, далекой и малоизвестной, поэтому, соответственно, показывали женщину с большим прямым носом и круглыми голубыми глазами: " - Я вижу сидов по сей день. Живу в Шанхае уже восемь лет, но продолжаю видеть их и здесь." Ли дергает знакомое слово, заставляя прислушаться, игнорируя замогильный голос ведущего и нагнетающее звуковое оформление. Кадр с иностранкой на фоне большой вывески у рынка, оповещающей, что прямо тут продается самая острая домашняя лапша во всем районе, сменяется замыленной инсценировкой в слоумо, в которой студенты театрального, облаченные в ханьфу и белые парики, как могут, изображают обитателей потустороннего мира. "В детстве мы жили далеко от города, и приходилось играть только с теми, кто жил по соседству. Всего трое ребятишек, - тут уж было не до выбора. Нам было по одиннадцать, когда того мальчика подменили. Знаете, дети все очень тонко чувствуют, им не соврешь, но подмену заметили даже взрослые, не стали убеждать, что мы все придумали. Он был всегда тихий, слабый. Мы часто не хотели брать его с собой, когда уходили к морю... Но он стал совсем другим, знаете..." И единственный, видимо, иностранный студент, согласившийся участвовать в этой вакханалии, опускал долу светлые глаза, а поднимал их преобразившимися с помощью линз и компьютерной графики - полностью черными с огненным следом. Он делал страшное лицо и шел на разбегающихся от него друзей, скрючив пальцы с длинными накладными ногтями. Это, блять, невыносимо. Какой стыд. - Мам, зачем ты это смотришь? - Змей пренебрежительно кривится и качает головой. Вздыхает, прямо как нормальный человек. - Мне нравилось все необычное, - женщина пожимает плечами, вытирая руки о маленькое полотенце, отставляет остывшую лавандовую воду на журнальный столик. - Это, наверное, с юности, когда за каждым событием казались волшебные совпадения, божественное провидение, может быть. Это почти все их взаимодействие, несмотря на то, что они каждый день пересекаются дома. Мать даже и предположить не может, что Ли вот уже почти неделю выцепляет в школе одного пацана и... и что он делает? Как описать, объяснить все его действия? Агрессивно склоняет к дружбе? Это вряд ли, дружить ее сын не умеет. Донимает? Домогается его? А вот это возможно.       Он безо всякого плана сидит на самом пекле около уличных кранов рядом со спортплощадкой, разглядывая лужи и бликующие брызги воды, разбивающиеся о длинную каменную раковину, надеется, что какая-нибудь идея снизойдет на него сама собой. И это происходит. Размахивая пустым пластиковым ведром, не чуя беды, прямиком к нему направляется башка-одуванчик. Как Гринч, медленно расцветая в улыбке, Змей поднимается, вставая на пути И. - Рыжего знаешь? - Чё? - Я на другом языке говорю? Плохо понимаешь? - Змей мягко касается его макушки, приглаживает наэлектризованные торчащие в разные стороны волосы. - Или головушку напекло? Белобрысый передергивается, уворачиваясь: - Тебе зачем Гуаньшань понадобился? - Гуаньшань, значит, - пробует на вкус новое имя. В самом деле, понять бы, зачем. - Не лезь к нему. Чё тебе надо? - повторяется Цзянь, окрысиваясь, с опозданием понимая свою ошибку. - Собственно, уже ничего. Хотел узнать, как зовут рыжулю, но даже спрашивать не пришлось. Цзянь И темнеет (а может это просто солнце заходит за облако), стискивает кулак и ручку от ведра в другой руке, но молчит. Змей лениво разглядывает насупленную его физиономию и безразмерную персиковую футболку с нашивкой-вишенками на нагрудном кармашке. Детский сад, младшая группа. Милота. - Теперь ясно, видимо вы сошлись на почве ограниченного словарного запаса... Номер телефона его скинь мне. - Не получишь нихера, - цедит И, почти что звеня от напряжения. - Я так и думал, - Змей осторожно обходит его, чтобы ненароком не задеть и не спровоцировать нападение ведром. Голова ему еще пригодится для осуществления задуманного.       Мяч он не ловит специально. И ему прилетает довольно сильно, до разноцветных пятен в глазах. Но ради дела можно и потерпеть. Проморгавшись наконец, Ли хмурится, видя алые капли на недавно выкрашенном полу и на своих кроссовках. Но не то чтобы он этого не планировал. Размазывает кровь под носом, не глядя быстро вытирает запястье о внутреннюю сторону худи, пока подбородок продолжает заливать теплым соленым. Поднимает руку, привлекая к себе внимание, и от последовавшего за этим короткого свистка тренера вдруг пронзает болью весь череп и, кажется, все тело. С каких это пор он стал таким восприимчивым?.. Учитель глядит недовольно - не помнит он за этим старшеклассником подобных случаев, но кивает, указывая на дверь: - Идите, - направляет первого попавшегося пацана ему в провожатаи. - Меня Гуаньшань проводит. И тот в самом деле шагает рядом по пустым коридорам, но только потому что заставили; лицо его непроницаемо. Чтобы предпринять хоть что-то, осталось совсем немного времени. Но никто не заговорит первым. Рыжий его ненавидит, а Змей не умеет как нормальные люди. Хоть и чувствует нечто новое для себя, однако, не понимает, что с этим делать, как быть? Как человек с дезориентацией в пространстве не понимает, как вдруг оказался в неизвестном месте, хотя шел привычным путем, или как дислексик, что не может разобраться в смутно знакомых словах, испытывая только нарастающий страх. Только вот страха у Змея не бывает никогда, одна резко навалившаяся скука. Она-то и вынуждает его отступиться от задуманного, потерять интерес. - Буду называть тебя Рыжим, - обращается, усаживаясь на кушетку в кабинете. - Или, может, как-то иначе? - Никак меня не нужно называть, отвали. Стерильная салфетка, что ему дали, уже насквозь мокрая. Похоже, так быть не должно, раз новенький то и дело все-таки поглядывает в его сторону с возрастающим интересом. - Проводишь меня до дома? - Нихуя себе. А не облезешь? - Рыжий прищуривается, склоняет голову к плечу. Пропустив мимо ушей возмущенный возглас медсестры в адрес Гуаньшаня, Змей, теперь зная и его фамилию, на полном серьезе отрицательно качает головой и не понимает, почему события разворачиваются именно так, не представляет, что там это рыжий видит в нем, раз говорит: - До остановки. Тронешь меня - выбью мозги, понял?       С его заболеваниями долго не живут, он давно в курсе. Раньше, периодами, он забивал на таблетки, но потом стал принимать исправно, как бы ни жаждал встречи с ними, понимая, что это будет скоро, осознанно зачем-то оттягивая этот момент. С ними, что показываются ему все чаще, толпятся с той стороны зеркала все ближе. Все, что может отражать, всегда манило его. Ведь помимо собственной красоты там можно увидеть призрачные силуэты, тонкие прозрачные руки и лица в одеждах сотканных из тени и тумана. С регулярным приемом таблеток облик их становился все более зыбким, отдалялся сильнее и сильнее, но конечно же, они все еще там, где он впервые в детстве увидел их наяву - в темной глубине зеркала в ванной комнате. И не испугался, сидел на полу, завернувшись в мамин махровый халат, наблюдал за ними, пока они наблюдали за ним, до тех пор, пока няня не потеряла его. Он не понимает, за что с ним так. Чем провинился, что его бросили тут в одиночку дожидаться собственной смерти, дожидаться позволения вернуться. Не оставили даже нормальных воспоминаний, одни мутные обрывки! Ли хочет разбить голыми руками это зеркало, - чему они радуются теперь?! А он чувствует, они точно радуются, лица их светлы, они молчаливо одобряют его... Одобряют каждый его порыв, каждую мысль, решение. Чем чаще и ближе он к Рыжему, к справедливо прописывающему Змею по больной башке простому и искреннему Рыжему, тем призрачные зазеркальные его собратья, несмотря на таблетки, становятся осязаемее, плоть их обретает молочную белизну, мягкость, сквозь которую изнутри проступают золотые кости. И они прижимают светящиеся ладони с обратной стороны стекла, заставляя его приближаться, склоняться ближе, ближе, еще ближе... К Рыжему. Он иногда не помнит сразу, как оно так получается, что они снова оказываются где-нибудь вцепившись друг в друга. Гуаньшань посылает его разными путями в разные места, а сам он скалится и задыхается. От восторга, от ярости, от ощутимой, как никогда в жизни, боли в тех местах, где впиваются пальцы, отталкивая. Может нечто подобное испытывал бы паук, поджидая муху, - уверенность в крепости своей паутины. Сегодня или завтра, какая разница? Ловушка уже готова, счет идет на минуты. Он и есть ловушка - стискивает Рыжего, заставляя беситься. Одни люди назвали бы это первой любовью, другие - маниакальным влечением, фиксацией и преследованием. Но они же не знают, что почему-то только сейчас он стал более-менее походить на человека. Чувствовать боль вместо легкого неудобства, ярость вместо брезгливости и необъяснимого превосходства. Горячее желание впервые вместо холодного интереса и скуки. Странный, ненормальный, но человек, а не пограничное существо, покинутое своими с неизвестно какой целью. Люди целуются, так почему бы ему не попробовать тоже, пока он здесь? Это оказывается приятно. Особенно, если в ответ не бьют и не приходится применять все физические силы для того, чтобы удержать в нужном положении сопротивляющееся тело. Но приятнее всего становится, когда чужие губы ему вдруг отвечают, - и он больше не понимает, что ему делать, когда вроде как сила больше не нужна. Как быть, когда Рыжий вот так чуть поворачивает голову, позволяя поцеловать себя в шею? Незаметное, но такое ощутимое движение. Разрешение. В углу маленькой комнаты светло-карие глаза смотрят на Змея прямо и внимательно, с готовностью сию секунду дать отпор, и обладатель их сладко пахнет жизнью, городским воздухом, упрямо сжимает свои мягкие влажные губы, но поднимает подбородок, направляя. И да, подставляет шею... Всю жизнь Шэ Ли пытались научить быть человеком, и он прилежно старался, многое научился распознавать и имитировать. Быть человеком... это - быть нежным? Он проводит ладонью по конопатому плечу не причиняя боли - вот так? Быть человеком - это обратиться с просьбой, а не приказывать? Прижиматься к раскаленному телу не в драке, а вот так, теперь можно так, ощущая ответное возбуждение? Лучше всего Ли знает, как выглядят страх и жалость, и в глазах Гуаньшаня не они. Ли хочет толкнуть его, чтобы встал на колени. Или опуститься вниз самому. Он не может решить. - Ты больной, бля, - пальцы зарываются, чуть оттягивая его пепельные пряди. - Теперь я тебя не отпущу. Теперь ты мой. - Заткнись. - А ты заткни меня... - сам не понимает, как провокационно получилось, зато прекрасно понимает Рыжий. Закусывает губу и краснеет, продолжая держать за волосы около своего живота. И это тоже впервые.