Ритуал

      Каждый год, в один и тот же день, Аяка просыпается с одной и той же тревожной мыслью. В темноте, отбросив с себя пуховое одеяло и сев на футоне, она пытается нашарить руку брата, морщится оттого, что длинные волосы щекочут белую изящную спину. Остальное тело, в общем-то, тоже. Спать голой в доме, который почти не отапливается — то еще удовольствие, но Аято всегда шутил, что у них хотя бы есть постель, где можно согреться. Они словно два ростка кипариса, укрытые на зиму плотным снегом. Отбросишь снег — и моментально начнёшь зябнуть.       Аяка торопливо перевязывает спутавшиеся пряди шнурком, словно бежит от щекочущих прикосновений, или скорее от тех желаний, что они могут вызвать. Розовые бутончики её сосков твердые, упругая маленькая грудь едва-едва ноет, стоит дотронуться или неосторожно перевернуться во сне. Она не помнит, когда это началось, и не может вспомнить, сколько бы усилий ни прикладывала — из памяти как будто выдрали здоровенный кусок, как бывает у заядлых пьяниц. Аяка не волнуется. Почти не волнуется. Её воистину любимый способ — эскапировать от вероятных проблем в объятия брата, и неважно, утром, днем или вечером. Даже когда Аято приезжает домой уставшим после очередных переговоров, он находит для неё время. Улыбка у него нежнее, чем самая влюбленная улыбка Томы, а руки мягкие и одновременно натруженные, ласковые руки, в которых сосредоточено непомерно много власти. Спросите, как же человек с такими руками может касаться так бережно? Аяка и сама не знает. Факт в том, что это одна из многих вещей, из-за которых к брату тянет как магнитом. Длинный перечень начинается с самого светлого и заканчивается самым темным.       Она сидит на самом краешке, не замечая, как пол неприятно покалывает холодом маленькие ступни. За дверью неутомимый Тома, просыпающийся раньше всех, орудует шваброй и гремит ведрами, готовя дом к их утреннему появлению. А еще гремит снаружи — надо всем островом третий день идут дожди с грозами. Лиловые молнии пронзают свинцовые тучи, как удар меча Наруками Огосё, и тени скачут по стенам, обнажая оскал в коротких вспышках света.       Сегодня глава клана должен отправиться на гору Ёго, попросить благополучия для семьи — и это даже не традиция, а некая почетная обязанность. Почетная лишь по мнению верховной жрицы, хитрого ёкая с лисьими ушами и загадочной улыбкой, в неприлично открытом наряде, божественной кицунэ. Аято выполняет ритуал уже шестой или седьмой год, точно Аяка не знает — потому что старается не считать и даже не думать о нем без острой необходимости. В этот день она теряет его по-настоящему, так, как не теряет даже тогда, когда у брата намечаются деловые поездки, затягивающиеся на недели. Как будто Яэ Мико намеренно обрывает их особенную связь, зародившуюся еще в детстве — связь, которая обыкновенно позволяет Аяке чувствовать малейшие изменения в состоянии брата, знать, когда ему больно, и неважно, морально или физически. Когда он идёт на гору, некогда принадлежавшую тенгу, её жжет лишь неимоверный холод ревности — столь же сильный, как холод Крио Глаза Бога, стиснутого в кулаке.       Домашняя косичка Аято вот-вот распустится. Внешне чем-то даже похоже на то, что делает себе сёгун Райдэн, только не такая длинная. Но уж точно более мягкая, почти шелковая на ощупь. Он спит, такое же белое плечо, как у Аяки, выглядывает из-под одеяла. Наверняка теплое. Брат заправляет делами комиссии и главенствует над всей семьей, однако просыпается самым последним — за исключением срочных ситуаций. Когда он дремлет вот так, расслабленно прикрыв веки, он беззащитен. И Аяке это нравится.       Аято ловит её пальцы, когда она пытается подняться с татами. Настойчиво тянет обратно, в душный жар спутавшихся одеял, в греющие их снега. Сквозь рокот грома она слышит его дыхание, пробует на вкус, когда они целуются, не обращая внимания на скрипнувший в коридоре кленовый пол — из сада вернулся Тома. Тело к телу, кожа к коже, ни о каких кимоно и речи не идет. Они давно спят вместе, раздевшись догола. Аяка мякнет, распластывается сверху, и послушно утыкается в грудь брата. Его ладонь давит ей на макушку, путаясь в волосах, то ли гладит, то ли почесывает. Впрочем, всё одно — она покрывается мурашками даже от обыкновенных касаний. Возбуждается ожидаемо быстро, пристроившись у него на одной ноге, сжав бедро коленями. Слышит смешок. Отыскав опору, она выпрямляется, опуская на него взгляд.       — Сегодня нельзя, — язык ворочается в сухом рту неохотно. — Ты же пойдёшь к…       Она говорит «нельзя», но внутри так сильно желание лишить божественную кицунэ хотя бы частички того, что ей положено в этот день.       — Не думай обо мне, — отвечает Аято, слабо зевая. Сонный голос так не подходит к ловким движениям пальцев между её ног. Аяка дрожит, охотно потираясь в ответ.       — Точно? — спрашивает она, шумно выдохнув. Под одеялом, куда она забралась ловкой змейкой, невыносимо жарко, неясно, что стекает по бедрам — смазка или пот. Хочется по-детски накрыться с головой, пока его рука вытворяет совсем недетские вещи.       — Тш-ш…       Аято накрывает её губы ладонью. И правильно, беспокоить Тому хочется в последнюю очередь, хотя он, разумеется, обо всем осведомлен. Он единственный, самый верный и самый надежный, знает, почему ночью постель его юной госпожи пуста — потому что она предпочитает оставаться с братом. Ему наплевать на тихие стоны из-за плотно захлопнутых сёдзи, наплевать на семя на постельном белье, наплевать на множество вещей, из-за которых другие бы уже вовсю били тревогу. Томе они оба доверяют, но даже при нём шуметь как-то неохота. Именно поэтому Аято заставляет её замолчать, пока мучительно медленно имеет пальцами, а порой и вовсе ими же выскальзывает, чтобы с нежностью огладить мягкие волоски на лобке. Зарывается в набухшие груди лицом, обжигая дыханием ложбинку. Невыносимо хочется сесть на его член — и нельзя. Кажется, что она сходит с ума всякий раз, когда они так забавляются. Кажется, что в ней живет какая-то другая Аяка, как и в Аято живет совсем другой человек.       — Не могу… — не выдерживая, хнычет она, кусает губы и пытается устроиться на нем. — Давай все-таки сегодня.       — Тц-тц, — он смеётся, чуть сгибая пальцы внутри. Аяка пищит. — Ты была против, разве нет?       — А теперь я хочу, м-м…       — Хочешь?       — Хочу, брат. И хватит болтать…       — Сегодня важный день. Ты же помнишь, какой? Уверена?       — Да! Да…       Когда Аято входит в неё, плавно двинув бедрами, Аяку настигает оргазм. Еще один она как-то упускает, ощущает отдаленно, как продолжение первого — бури, которая не до конца улеглась. Она не слышит себя, но, кажется, вновь просит о чем-то, о том, чего брат, к сожалению, исполнить не может, ведь сегодня такой важный день. День, когда он пойдёт к этой хитрой Яэ Мико. Аяка сходит с ума от ревности, хоть и не показывает этого — потому что ей уже привычно всю жизнь носить и сменять великое множество масок. Перед народом, перед кланом, перед семьей, иногда даже перед Томой. Это лишь ритуал, заверяет она себя временами. И всё равно выходит за пределы имения, туда, где Хиротацу бродит, не переставая сжимать рукоять катаны на поясе. Он никогда не мешает ей, думает, наверное, что его госпожа лишь любуется горой Ёго. На деле же Аяка долго всматривается в укрытую розовой вуалью лепестков вершину, ждёт. И не дожидается.       — Сестра…       Аято с шумным выдохом, больше похожим на рычание, кончает ей на бедра. Обнимает крепко, так, что больше не чувствуется разъедающей их обоих похоти, и лежит так долго-долго. Она не осмеливается отстраниться первой, поглощенная шумом в ушах, смешанным с сердцебиением брата. Снаружи грохочет. Тома убрался на кухню, словно от греха подальше, и теперь колдует там, судя по слабому аппетитному запаху.       — Мне сказали, тебе недавно было плохо, — говорит Аято, беря её за подбородок. — Всё в порядке?       Аяка и сама не знает. Она робко улыбается, кивнув.       — Да. Мясо оказалось не очень свежим, мне кажется. Или, может быть, сочетание ингредиентов не то. Даже Тому иногда чутье подводит.       И пусть даже не думает попадаться ей на глаза сегодня. Ох, как же она зла сейчас на него — ведь просила же держать язык за зубами.       — Ладно, — после недолгой паузы усмехается Аято. — Накажу ему, чтобы был внимательнее. В конце концов, я о тебе забочусь.       Отчего-то Аяке кажется, что брат намерен спросить о чем-то еще. Или прокручивает в голове мысли, которых ей знать не нужно. Она ласково чмокает его в родинку на подбородке.       — Всё хорошо, правда.       Голос не подводит — она звучит очень убедительно, да и выглядит здорово. Аято, кажется, спокоен, но никогда нет стопроцентной уверенности.       — Мой лорд, доброе утро!       Тома суетится, подавая завтрак на стол. Обыкновенно они трапезничают снаружи, наслаждаясь шумом ветра или пением птиц, однако дождь уже который раз загоняет всех под крышу имения. На Аяке целый слой одежд, словно она не иначе как в Снежную собралась плыть — а на самом деле лишь отчаянно пытается защититься от ползущего по дому холода. Холод этот отчасти заключен и в ней самой — маленький кусочек льда, застрявший в сердце. Наблюдая за тем, как брат усаживается на подушке поудобнее, Аяка пытается прочесть хоть что-нибудь по его лицу, хотя бы одну из множества тяжких дум. Вытянуть красную нить из множества белых. Аято будто и не замечает её взглядов.       — Дождь идёт уже который день, — хмыкает он. — Наверное, придется забираться на гору по скользким камням.       — Может быть, отмените встречу, господин? — предлагает Тома. Он ест с ними за одним столом — это так привычно и отчего-то временами так странно. Оставляет им лучшие куски, болтает о том о сем, рассказывает что-то веселое.       Аято словно и не слышит вопроса. Палочками подцепляет лакомства с тарелки, отправляет в рот, полуприкрыв глаза. Мыслями он в другом месте. Аяка сглатывает — сердце колотится где-то в горле.       — Вряд ли, — прежнего мягкого тона нет и в помине — значит, он настроен на то, чтобы покончить с делом непременно сегодня. — Лисам дождь не страшен, Тома, а камелиям тем более. От капель ни один цветок не упадет.       — Поэтично, — робко восхищается Аяка, улыбаясь. У неё на тарелке огромная порция яичного рулета, еще горячего, с начинкой, но она вдруг понимает, что не может съесть ни крошки.       — Ты приготовил подарки для Гудзи Яэ, как я просил?       Делая вид, что её очень интересует рулет, она мигом навостряет уши.       — Да, господин. Отправить их вперёд вас?       — Всё, что крупное, пускай отнесут. Остальное я возьму на себя. Она, как правило, предпочитает видеть подношения в руках самого дарителя.       — А что ты даришь ей в этом году, брат? — спрашивает Аяка, еле впихнув в себя маленький кусочек.       — То, что должно ей понравиться, как бы она на меня ни ворчала. Мелочи, которые она сочтет полезными для храма. Это же не взятка, в конце концов.       — Мне кажется, великая Гудзи Яэ воспринимает наши подношения именно так, — вставляет Тома, разливая мисо-суп по пиалам. — Но если бы ей не нравилось — она бы не призывала чествовать её каждый год, верно, мой лорд?       — Она и не призывает. Клан Камисато был инициатором.       — Правда?       Аято, выловив кубик тофу, медленно кивает. Кажется, что он говорит о чем-то совершенно обыденном, например, о погоде. Аяка, когда речь заходит о делах Яэ Мико, сидит как на иголках.       — Это благодарность, — брат замолкает на мгновение, — за её милость. Гудзи сделала для нашей семьи больше, чем следовало бы.       — Но, — вырывается у Аяки, — она недолюбливает нас. Тебя.       Ей кажется, что пальцы сейчас попросту заледенеют — температура в комнате слишком уж низкая. А рулет все еще дымится, миски с супом тоже. Аяка хватается за свою ладонями, надеясь согреться.       — Это, — Аято вдруг улыбается, разом посветлев лицом, — лишь её шутки. Не думал, что ты воспринимаешь придирки Гудзи всерьез, сестра.       — Не смейся надо мной! Я просто беспокоюсь.       Тома знает, что она всегда тревожится, когда брат поднимается на гору. Эта тревога, словно пожар, перекидывается и на него самого. Для Аято это, кажется, лишь игры, да только с горы Ёго он возвращается неизменно истощенным, молчаливым и мрачным. Пустым, как тыква-горлянка, в которой некогда весело плескалось вино. Он не бывает таким даже после самых длительных и напряженных поездок. Только после встречи с ней, с этой Яэ Мико. Ни живой, ни мертвый, он может проспать больше десяти часов, а то и целый день. Никто не осмелится разбудить его. Аяка мысленно просит каждый раз о том, чтобы ничто не потревожило покой брата — с мелкими проблемами справятся она и Тома, а крупных просто не должно быть.       — И вообще… Будь она хоть трижды мудрейшим существом — пусть держит свой лисий язык за зубами.       Тома, который явно не ждал от своей юной госпожи таких жестких слов, кашляет, постукивая себя по ребрам.       Аято одаривает её убийственно спокойным взглядом.       — Ты не ешь, — только и замечает он.       — Мне не хочется, — Аяка откладывает палочки.       — Едва притронулась к еде. Оставишь старания Томы без внимания?       — Всё в порядке, господин, — машет руками тот. — К обеду я приготовлю что-то другое…       — На меня не готовь, — брат поднимается с подушки, отряхивая одежду. — Я вернусь завтра, ближе к утру.       В животе словно бы что-то беспрестанно пузырится и лопается, к горлу катит тошнота. Она не смеет и шевельнуться, рассматривая оставшийся кусок яичного рулета, почти негнущиеся пальцы мнут край синего платья.       — Позаботься о моей сестре, — говорит Аято, едва улыбнувшись. — Доверяю её тебе, как и всегда.       Но кому она может доверить своего брата? Уж точно не лисе с горы Ёго. Лисе, которой больше пяти сотен лет, которая по слухам давно служила и согревала собой Её Превосходительство, Наруками Огосё, и заменила госпожу Сайгу. Почему она еще здесь? Откуда черпает энергию для поддержания зловещих сил, скрытых в каждом ёкае? Аяка догадывается. Аяка знает наверняка, но в решающий миг, перед окончательным принятием факта, прячется от истины.       Ей тревожно — даже сильнее, чем в предыдущие разы. Под всё новые и новые аккорды грома она провожает брата до ворот имения, пока Тома остаётся прибрать оставшуюся посуду. Аято держит над её головой зонтик, другой рукой придерживает за плечо. На сей раз в этом прикосновении нет ничего, что попахивало бы чем-то большим, чем родственной любовью.       — Можно мне обнять тебя? — просит она, остановившись.       Аято обнимает сам, не интересуясь, с чего ей вдруг нужно его разрешение на подобное. Пахнет от него слишком уж хорошо. Именно хорошо, свежо и горьковато. Хочется слиться с ним ради того, чтобы всегда это чувствовать. В противном случае умереть, когда сердце разорвется от любовной тоски.       — Не упрашивай остаться, — хмыкает он. — Гудзи ждёт. Принести тебе что-нибудь сладкое на обратном пути?       — Не надо, — Аяка мотает головой, сглатывая вязкую слюну. Её все еще подташнивает. — Я… Я решила, что нужно следить за фигурой. Сладкое — смерть для тонкой талии.       — Как хочешь. Хотя талия у тебя и без того тоньше некуда, еще уморишь себя голодом.       — Аято?       — М-м?       Аяка прикусывает щеку изнутри до крови.       — Если Гудзи не удовлетворится — она убьёт тебя?       Ёкаи, даже самые доброжелательные, несут в себе частичку тьмы. Думала ли она когда-то, хотя бы в детстве, что кицунэ — исключение из правил? Чистая наивность. Яэ Мико, взирающая на этот мир ядовито-лиловыми глазами, нежно улыбается ей во время церемоний. Когда она это делает, воздух вокруг неё теплый, в нём стоит аромат лепестков Священной сакуры, а прихожане чуть ли не падают перед ней на колени. Их жизни для потомка Хакусин подобны цветкам, ибо быстротечны — не успеешь моргнуть, как душа уже ощущает запах смерти. Потому ни с кем из рода человеческого верховная жрица не сходилась и не сойдется близко никогда, в это Аяка твердо верит. Однако, данный факт не означает, что…       — Не говори ерунды, — Аято ласково мажет пальцем по кончику её носа. Его улыбка — это улыбка Яэ Мико. — Напрасно ты её демонизируешь.       То ли он притворяется, что ничего не понимает, то ли и впрямь так глуп, чтобы обвинять её в том, что она называет вещи своими именами. Скорее всего, первое.       Ноги еле держат, усталость сковывает тело свинцовыми цепями, но Аяка отстраняется от его крепкого плеча.       — Я знаю, почему ты её защищаешь, — выдает она, забирая у брата зонтик. — Вы с Яэ Мико похожи — даже больше, чем кажется. Не смейся! Это ужасно, понял?       Обиженная Аяка уходит в дом, ни разу не обернувшись, как это было раньше. Тошнота окончательно настигает её в комнате, когда она задвигает за собой сёдзи.